Когда ты слишком влюблён, чтобы показать это

Жизнь была похожа на рану, решил Томас. Некоторое время она болит, но пока ты не ковыряешься в ней, она заживает. Он чувствовал, что выздоравливает. Похороны его сестры были тяжелыми. В этом не было никаких сомнений. Он помнил это отчетливо. Было солнечно, как почти никогда не бывает в Лондоне, и это было всего пару дней назад. Он подумал, что Барбара была бы рада такому дню, когда можно было видеть верхушки голубого неба. Ее идеальному Зрению завидовало большинство Сумеречных охотников. Конечно, она никогда не придавала этому значения — стать любящей матерью и послушной женой всегда было для нее важнее охоты, и он с нежностью улыбался, когда думал о том, какой хорошей матерью она была бы. Когда он был моложе, маленьким и болезненным, он видел в сестре не столько сестру, сколько третьего родителя. Она была как теплое одеяло. Временами удушающее, но все равно успокаивающее. Он никогда не задумывался о том, как странно ему будет без ее привычного присутствия, без проблеска ее нежной улыбки, без ее ласкового прикосновения. Он всегда ненавидел, когда его опекали, но сейчас он подумал, что вытерпел бы все это десять раз, лишь бы еще раз увидеть ее лицо. Так что, да. Смотреть, как Барбара сгорает, окутанная белым пеплом, и уносится в небеса, где она и должна быть, было тяжело. Но было приятно, что все закончилось. И у него появился новый друг, с которым можно поговорить. Аластер всегда был готов выслушать его рассказы о Барбаре. Или просто посидеть с ним, пока он горевал. Он больше не злился на себя за то, что не может держать обиду. Да, он любил своих друзей, но Аластер был другим. Новым. Он не беспокоился о нем постоянно, как это было с Мэттью и Кристофером, и не пытался понять его, как с Джеймсом. Это был просто Аластер, и мир был правильным. Прошла всего неделя после бального зала, но он уже сильнее чувствовал, как щемит сердце. Он воспринял это как подтверждение той мысли, которая щекотала его сознание, — мысли о том, что Аластер может стать кем-то особенным, кем-то большим, чем просто обычным другом. Например, лучшим другом! Хотя его кузен вынашивал... противоположные... идеи. Оглядываясь назад, он, наверное, должен был ожидать чего-то подозрительного, когда Анна пригласила его к себе в квартиру "попить чаю и пообщаться", но у нее действительно был хороший чай, и ему всегда нравилось слушать о ее последних романтических подвигах. Судя по тому, что он услышал от Аластера (а если честно, от одного взгляда на нее было видно, что она просто сияла), у нее все было хорошо. К тому же, было хорошо, что теперь у нее есть постоянный любовник, и на пороге стало меньше плачущих девушек. Когда он постучал в ее дверь, она ответила с чрезмерно яркой улыбкой и в изысканном красном костюме, который наводил на мысль, что она собирается на свидание, но он знал, что это не так. Анна была именно такой, наряжалась по любому поводу. Это было одной из тех вещей, которые Томасу нравились в ней больше всего: каждая секунда обещала приключения. Конечно, иногда ее любовь к "острому" приводила к очень неловким разговорам, как этот. — Ну, здравствуй, Томас! Очень приятно видеть тебя в этот прекрасный день. Пожалуйста, входи. Учитывая, что она обычно открывала свою дверь, крича “Открыто” с набитым трубкой ртом, это теплое приветствие действительно должно было насторожить его, но этого не произошло. Он вошел внутрь, удивляясь тому, как просто пребывание с Ариадной улучшило ее настроение. Затем он увидел человека, сидящего на ее золотом диване, и понял истинную причину ее солнечного настроения. В последнее время, во время семейных обедов Лайтвудов и встреч в Анклаве, Анна часто спрашивала об Аластере. В обычной ситуации Томас принял бы это за то, что она просто рада его новой дружбе, но взмах ее бровей и заметное подмигивание говорили об обратном, а также вызвали ненужный интерес у остальных членов его семьи. Похоже, Анне надоело увиливать от темы и она решила заняться старым добрым сватовством. Он уже чувствовал, как его щеки окрашиваются в заметный красный цвет, и непроизвольно его рука взлетела вверх, чтобы почесать затылок, где кожа уже начала влажнеть от пота. — Хм... Анна широко улыбнулась, и он мог бы поклясться, что ее зубы сверкнули в свете, проникающем через окно. Томас с ужасом заметил, что она убрала из комнаты кресла с мягкой спинкой. Остался только один диван. И он, и Аластер. Хихикая как сумасшедшая, Анна вынырнула из дверного проема с трепетом в кончиках пальцев, и Томас приказал себе остыть. В этом не было ничего странного, кроме искаженного взгляда его дорогой подруги на чисто платоническую дружбу. Возможно, ее рассудок помутился от любви. В конце концов, у нее были самые настоящие, самые преданные отношения. Вероятно, для нее все было романтизировано. Это было естественно. Она скоро это переживет. Несмотря на все его оправдания, его сердце по-прежнему билось очень сильно. Глаза Аластера всегда так ловили свет? Переменчивые лучи солнца плясали над ним, как прожекторы, превращая его радужку из черной в янтарно-золотую и тепло-коричневую, он выглядел прекрасным, как принц, с глазами из слоистого мусковита, и как Томас не заметил этого раньше, он мог потерять себя в этих глазах, действительно, мог провести целый день, изучая их. Он стоял и смотрел, как дурак, а Аластер странно смотрел на него, и это было совсем не то, что должно было произойти. Если только... этот взгляд не означал, что он тоже смотрит? Друзья, напомнил он себе. До этого момента это слово никогда не казалось таким пустым. Прочистив горло в попытке очистить разум, он остался стоять. — Привет. — Нет необходимости стоять, как чурбан, Лайтвуд, — насмешливо сказал Аластер. Томас неловко улыбнулся и подвинулся, чтобы сесть рядом с ним, и внезапно это совсем не показалось странным. — Планируется что-то веселое? Аластер издал сухой, лишенный юмора смешок. — Мой отец возвращается домой. Я бы не стал относить это к "веселью". — Его тон был легким, но он отказывался смотреть Томасу в глаза и возился с одним из своих складных копий. — О, — сказал он, осторожно. — Ты... хочешь поговорить об этом? — Судя по тому, что он ему рассказал, Элиас был не очень хорошим отцом, и он почувствовал небольшой укол. Гораздо хуже иметь ужасного отца, о котором никто не знал, чем замечательного, о котором ходили только слухи. Скрывать боль было гораздо легче, чем отрицать ее, потому что, когда тебя окружает тьма, свеча не гаснет. Она оставалась — маленькое утешение. — Лейла теперь знает о нем. Я действительно больше волнуюсь за нее. Но если тьма была внутри, свечи не могли сделать многое. Томас никогда не видел Аластера таким уязвимым, и на то была причина. Это была не история, которую нужно отрепетировать и пересказать, это было настоящее чувство. На мгновение он задумался, позволял ли он себе когда-либо прежде сломаться перед кем-либо. Ангел знал, что он делал это достаточно часто из-за Барбары. — Он становился кем-то новым всякий раз, когда пил. Лейла никогда по-настоящему не видела его, когда он был... под воздействием, я полагаю, только на следующий день, но я видел многое, Томас. Когда он приходил пьяный, спотыкаясь, и ему нужна была моя помощь, чтобы довести его до дивана. — В его голосе слышался едва скрываемый гнев, а копье он сжимал с такой силой, что оно, казалось, готово было сломаться. — Он говорил мне вещи, которые я бы никогда не хотел, чтобы она услышала. Никогда. И я знаю, что он сходит с ума, и я не думаю, что он сможет контролировать себя, когда вернется домой. На деревянном древке оружия начала появляться небольшая трещина, и Томас, не задумываясь, потянулся, чтобы схватить руку Аластера и предотвратить дальнейшее повреждение. Подсознательно он понимал, что Аластер не захочет никому рассказывать об этом моменте, но если он сломает копье, то придется объясняться, и Томас был готов на все, лишь бы его друг не рассыпался. Костяшки пальцев Аластера дрожали и побелели от напряжения. Его глаза, широкие и черные, вскинулись в тот момент, когда рука Томаса коснулась их. Казалось, он потерял способность моргать. — Все будет хорошо, — утешал он, водя большим пальцем медленные круги на его коже. Его голос был низким и успокаивающим. Люди всегда говорили, что у него успокаивающий голос, не так ли? — Корделия сильная. Она может справиться со всем. И если тебе что-то понадобится, ты всегда можешь постучать в мое окно, и я обещаю, что приду. Потом, конечно, он понял, как это прозвучало, и его голос внезапно перешел на автопилот: — Хм, не только я, я имею в виду, действительно любой из Веселых разбойников, они обязательно придут, может быть, не Мэттью, хотя я подозреваю, что он все равно придет, чтобы помочь Корделии. Они кажутся ужасно близкими. Но Джеймс тоже довольно милый, к тому же он ее жених, и, гм, ну, Кристофер может быть весьма полезен, и он, вероятно, будет бодрствовать в любое время, если он понадобится. Тогда. Я имею в виду. Он решил заткнуться и отдернул руки, сцепив их на коленях. Будь проклята Анна и ее вера в их "любовь". Что бы это ни значило. Утешать — не его конек, как он быстро понял. К его удивлению, Аластер рассмеялся, и Томас тоже засмеялся, хотя было ли это вызвано облегчением или благодарностью, или за счет Томаса, было неясно. Да это и не важно, когда его друг так улыбается. Это заставляло сердце Томаса колотиться, а желудок трепетать. Это было ново и прекрасно, и если бы он мог остаться в этом моменте навсегда, он бы так и сделал.

***

К сожалению, все моменты должны заканчиваться. Аластер отправился в дом Карстэйрсов, чтобы заняться подготовкой к возвращению отца, а Томас, не придумав ничего лучше, поехал в Институт, чтобы немного потренироваться. Там была Люси, и она обещала ему урок метания топоров. Ему всегда нравилось узнавать новое, поэтому он, подпрыгивая, направился в тренировочный зал. Однако, когда он вошел в комнату, у Люси была компания. Томас колебался между опасением и признательностью по отношению к ней. — Анна! Она обернулась, ничуть не шокированная его появлением. — А, Томас. Как прошла встреча с твоим хорошим другом? — спросила она с заметным подмигиванием. Он поборол внезапное желание закатить глаза. Аластер действительно влиял на него. — Все было хорошо, спасибо. — Мне очень жаль, что я не смогла остаться для беседы. У меня были неотложные дела, которые я была вынуждена решать, но я надеюсь, что вы двое поддерживали... оживленную беседу? — В ее глазах был озорной блеск, которому он не мог заставить себя хоть немного доверять, и он почувствовал, что его щеки пылают. — Что за неотложные дела? — ответил он, отчаянно пытаясь сохранить самообладание. Люси выглядела в равной степени самодовольной и удивленной. Никогда еще Томасу не хотелось, чтобы окна тренировочного зала открывались так широко, с явной целью взлететь на два этажа в воздух. Анна полностью проигнорировала его. — Что ж, я очень рада, что вам двоим удалось поговорить. А теперь, если ты нас извинишь, нам с Люси нужно кое-куда сходить. — Для чего? — Неотложные дела! — крикнула Люси, спотыкаясь о себя, пытаясь не отставать от длинных ног Анны. — Неотложные, неотложные дела! Не обращай внимания! Их гогот эхом разнесся по коридорам Института, и Томас не пожалел времени на то, чтобы закрыть лицо руками — его фирменный жест, обычно предназначенный для тех случаев, когда Кристофер что-то поджигал. Это, рассуждал он, был особый случай. Если бы он держал глаза открытыми, то увидел бы, как Анна тащит свою кузину всю дорогу до библиотеки, прямо за углом, где ждали Ариадна и Корделия. Люди. Поневоле начинаешь задумываться, чем еще они могут занять свое время.