Когда ты слишком влюблён, чтобы показать это

Когда Аластер вошел в двери своего дома, ему показалось, что он идет по воздуху. Ему захотелось присвистнуть. Ему захотелось улыбнуться. Он почувствовал легкость. Это было необычно, потому что тяжелые и сочные облака ужаса висели над ним уже несколько недель, требуя внимания и отрицания одновременно. Предстоящее возвращение отца домой сдавило ему грудь, независимо от того, осознавал он это или нет. Сегодня оно настигло его, дыра в плотине расширялась, пока река не хлынула внутрь, угрожая утопить его (и сломать его любимое копье). Тогда его спасли. Вытащили из воды. Он всегда был тем, кто спасает других. Он никогда не задумывался о том, что кому-то может быть небезразлично спасти его, что кто-то может заметить, как он барахтается. Он уже давно смирился с тем, что спасать себя придется самому. Очевидно, он знал о намерениях Анны, когда получил записку с просьбой о "срочной встрече по поводу здоровья раненого кролика". Он не был болваном. Он не бросился к ней, представляя себе бедную заблудшую душу с очаровательным дергающимся носиком и шелковистым мехом; это было бы смешно. Втайне он был доволен тем, что остальные проявляли интерес к их с Томасом отношениям. Не то чтобы он был недоволен тем, как обстоят дела в настоящее время. Просто казалось, что могло бы быть что-то еще, что-то... большее. С Чарльзом они погрузились в отношения почти без раздумий. Они оба были одиноки и неопытны. Они оба хотели хоть капельки понимания, вкуса того, чего они жаждали с почти отчаянным желанием, несмотря на то, что общество внушало им. Это было поспешно и беспорядочно, никто из них не задумывался о том, что они могли искать, пока они не погружались слишком глубоко для того, чтобы вынырнуть, не нарушив хрупкого равновесия, которое висело между ними. Это была вынужденная любовь, любовь, которую они разделили только потому, что верили, что в мире больше нет никого, кто мог бы любить их так, как они хотели. Потом был Томас. Томас был другим, как очищенное небо, свежим и сладким, и воспоминания не все были яркими и блестящими, но и не все они были темными и тяжелыми, и это о чем-то говорило. омас был такой невероятной противоположностью Чарльзу, что это опьяняло, и если существовала хоть малейшая возможность того, что он может... нет. Аластер не мог позволить себе так думать. Однажды он позволил надежде увлечь себя, и ощущение, что он медленно падает, падает из любви, падает из мечты, ранило так глубоко, что будь он хоть немного в здравом уме, он бы закрыл свое сердце и сжал его достаточно сильно, чтобы подавить маленькие прыжки, которые оно совершало всякий раз, когда Томас смотрел в его сторону. Но он был человеком, с человеческим сердцем. Человеческие сердца не слушались разума. И полет был таким волнующим. В те мгновения, когда он парил, он никогда не знал такого счастья, даже если это была ложь. Его разум был настолько загроможден романтикой и откровениями, что он не заметил ни чемоданов и сундуков, сваленных в фойе, ни кареты, припаркованной на улице. Вот почему он был так потрясен, когда, войдя в дом, обнаружил, что в гостиной чинно сидит его семья. Вся его семья. В гостиной. Как будто Элиас был особым гостем, а не чертовым алкоголиком, о чем все знали. Аластер предчувствовал, что, возможно, не сможет контролировать сжимающуюся сферу гнева, захлестнувшую его изнутри. Ему было все равно. Элиас болтал без умолку, как он это иногда делал, жестом указывая на Корделию. — А вот и наш давно потерянный брат, — ее улыбка была настолько натянутой, что на нее было больно смотреть. — Привет. — Он говорил холодно, обращаясь только к матери, сестре и Райзе, и, увидев, что Элиас сидит один на диванчике, он быстро устроился между Лейлой и Соной, которые примостились на краях софы. Ни одна из них не протестовала, даже когда их толчком отбросило в сторону и снова прижало к нему; сестра улыбнулась ему благодарной, если не сказать забавной, улыбкой. Аластер не увидел в ситуации ничего забавного, но решил подшутить над ней и слегка ухмыльнулся в ее сторону. Ладно, это было немного смешно. Он обхватил их руками для пущей убедительности и почувствовал себя немного так, словно был в банде. Выражение лица его отца делало все это стоящим того. — Здравствуй, Аластер. Рад тебя видеть. Он отрывисто кивнул. — Отец. Притворяться было бесполезно. Элиас не был глупцом. Может, он и не помнил этого, но он знал так же хорошо, как и его сын, кто носил его на руках по ночам, кто убирал рвоту, кто наполнял водой бутылки с бренди. Все возможности любви были стерты этими инцидентами. Они вели напряженную беседу, его сестра и его отец. Он спрашивал ее о тренировках и предстоящей свадьбе. Она вежливо отвечала на его вопросы, но холодность в ее словах была почти осязаема. Глаза Элиаса сверкнули.

***

Аластер направлялся на тренировку. Он хотел выбраться из дома. Однако прежде чем он успел уйти, на его плечо легла дрожащая рука, едкий запах алкоголя повис у него на шее, и он медленно повернулся. Голубые глаза его отца были очерчены рубиново-красным, ужасно похожим на глаза Ветиса. Образ трупа Клайва Картрайта закружился у него в голове. У него не было замечательных воспоминаний о демонах Ветиса, да и о его отце тоже, если уж на то пошло. Ужас подступил к его горлу. — Да, отец? — Ты рассказал Корделии. — Его голос был размеренным и ровным, но глаза мерцали враждебностью. — Ты рассказал Корделии обо мне, и теперь моя дочь ненавидит меня. Аластер остро осознал тот факт, что его мать и сестра находились в соседней комнате, дружелюбно болтая, пока шили одеяло для ребенка. — Я сделал то, что должен был сделать, — шипел он. — Она имела право знать. — Что дало тебе право сказать ей? — В голосе прозвучала враждебность, и его тень надвинулась на него и окутала его тьмой. Аластер выпрямился во весь рост. На самом деле он был не очень маленьким, примерно такого же роста, как Уилл Эрондейл, но из-за того, что он теперь так часто бывал с Томасом, и из-за того, что он был таким худым, люди часто думали, что он меньше, чем был на самом деле. Обычно его это не смущало, но он также не собирался позволить Элиасу затмить себя. Его голова снова выглянула на свет. — Я твой сын. Я был твоим опекуном всю мою жизнь. Без меня ты мог бы умереть. Думаю, это дает мне право говорить о тебе все, что я захочу. — Он старался говорить тише, но с каждым словом его голос становился все громче и отвращеннее. Лейла и Сона зашевелились. Табуреты заскрежетали по полу. Элиас продвинулся дальше, заставив Аластера отступить к двери. В его пальцах блеснул перочинный нож. — Не забирай у меня мою дочь, ты... — Тогда не забирай у меня моего отца! — Аластер с ужасом услышал, как его тщательно вылепленная ненависть превратилась в обиду. Слезы застлали ему глаза, и он еще больше расширил их. Он не должен был плакать. Именно тогда Лейла и Сона поспешили внутрь, взявшись за руки. В последнее время Mâmân все труднее было двигаться быстро. — Элиас! Аластер! — закричала она, ее глаза остекленели. Аластер поспешно перевел взгляд. Если бы его мать заплакала, он бы точно не смог сдержаться. — Как ты смеешь!? — прорычал Элиас, вонзая нож в дверь в сантиметрах от головы Аластера. Трещины разлетелись по дереву, как по стеклу. — Нет-нет-нет, пожалуйста, Аластер Джун, не зли его, он болен... — Сона хныкала, ее руки подсознательно подрагивали. Райза смотрела с вершины лестницы. — Не лги мне, Mâdar, — пробормотала Лейла, отпуская ее руку. — Я знаю, кто он такой. Он не болен. Он пьян. — Она спокойно двинулась рядом с братом, сжав его запястье. Ее волосы разлетелись, как темный огонь, когда она повернула голову, чтобы посмотреть в лицо Элиасу. — Я не люблю тебя меньше, — сказала она, ее голос был нежным. — Ты все еще мой отец. Ты похож на Мэттью, а он один из моих самых дорогих друзей. Все, что тебе нужно, это немного помощи, и тогда все будет... Элиас прервал ее, молча покачав головой. Светлые волосы, которым Аластер всегда так завидовал, были жирными и немытыми, пряди разделились и выглядели влажными. — Все будет плохо, — сказал он. Напряженная синева в его глазах немного угасла. — Ничто не исправит это, кроме... кроме... — Он распахнул дверь, заставив Аластера споткнуться, и вышел, бессвязно бормоча. Лейла потянулась вперед, чтобы догнать его, но ее брат вытянул руку. Он чувствовал себя измученным и в то же время кипел от злости. — Нет смысла, Лейла. Оставь его в покое. Ее лицо поникло. В нескольких метрах от них посреди комнаты стояла их мать и тихо всхлипывала. Райза сбежала по лестнице и обняла ее, бормоча успокаивающие слова на персидском и вытирая лицо платком. Корделия выглядела примерно такой же оцепеневшей, как и он сам. В двери по-прежнему торчал нож.

***

Само собой разумеется, в тот день он не тренировался. Он и его сестра оказались в ее комнате. Она сидела на своей кровати, а он стоял у ее туалетного столика. Ни одному из них нечего было сказать, но он не собирался оставлять ее одну в такие моменты. Он очень быстро понял, что они похожи в том, что касается горя. Одиночество не помогло ни одному из них. А он всегда думал, что помогает. Одиночество, то есть. Он всегда считал себя одинокой душой. Но общение с Томасом принесло гораздо больше пользы, чем запирание в своей комнате, даже когда они оба были в Академии. Забавно, что другие люди могут помочь вам найти себя. А что касается Лейлы, что ж, она была хороша. Вот так просто. Помогать другим было для нее так же важно, как помогать самой себе, и он хотел бы, чтобы с ним было то же самое, но не похоже, чтобы было что-то хорошее в том, чтобы разбираться с другими людьми, когда он даже не знал себя. Но она все еще была его младшей сестрой, и он всегда будет рядом с ней. И если он был ей нужен, во всей своей изуродованной красе, он собирался дать ей это. Иногда ему приходилось напоминать себе, что если он не находит что-то полезным, это не значит, что он прав. Иногда ему все еще казалось странным, что он может быть настолько важен для кого-то, настолько любим им, что кто-то может просто хотеть быть рядом. И больше ничего. Он так многого не понимал. Когда его сестра наконец заговорила, ему пришлось моргнуть, прежде чем понять. — Я надеюсь, что у тебя есть кто-то для тебя. – Прошу прощения? Ее черные глаза видели его насквозь и скрывали то, чего не понимал даже он. — Ты сейчас сидишь со мной. Ты утешаешь меня. И ты знаешь, что я бы сделала то же самое для тебя, — быстро добавила она, запустив кончики пальцев в темно-синий цвет юбки. — Но я не могу всегда быть с тобой. И если меня не будет рядом — ну, я просто хочу сказать, что надеюсь, что у тебя есть кто-то, с кем ты всегда можешь поговорить. С кем ты можешь разбиться. Слова прозвучали эхом в его голове, но он отмахнулся от них, фыркнув. — Когда это я когда-нибудь ломался? Она только грустно посмотрела на него. — Я не знаю, Аластер. Но кто-то. Тебе нужен кто-то. —Она похлопала его по плечу, прежде чем выйти в коридор. — Я должна быть в Адской Руэлле для Анны. Скоро увидимся, хорошо? Только после того, как она ушла, он ответил: — Хорошо.

***

В ту ночь слова Лейлы постоянно звучали в его голове. Он спрашивал себя снова и снова. Кто мой кто-то? Когда он чинил дыры в своем снаряжении. Когда он приблизился к Соне и получил от Райзы такой яростный злой взгляд, что смог только отступить. Когда он слепо смотрел на какие-то бумаги, которые ему нужно было подписать. Когда он вышел на улицу в полночь и нашел своего отца в канаве без сознания. Когда он повел своего отца в кусты, как он научился делать, чтобы дом не был забрызган последствиями деятельности его отца. Когда он притащил Элиаса домой и бросил его на диван, не потрудившись снять с него обувь. Зачем он вообще это делал? Почему он не мог просто позволить отцу вариться в собственном соку, пока его не сожрет демон? В чем смысл всего этого? Он вздохнул и умылся, прежде чем скользнуть под одеяло. Пока он лежал в темноте, застыв в хрупком пространстве между бодрствованием и сном, голос сестры в его голове затих, и в пространстве за веками проплыли видения больших карих глаз и компаса с розой. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от этого представления, и нахлобучил на голову подушку. Проклятые Лайтвуды. Вездесущие, добрые, позорно привлекательные Лайтвуды. Им должно быть стыдно за себя.