Вечное море

пусть мои губы холодны, внутри они пылают жаром от невозможности тех слов, что я сказать тебе хотел. и если бы я только знал как объяснить, что я сгораю от неуемной, страстной жажды любимым быть всего на день. *** Мо Жань никак не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок в своей постели, все больше и больше осознавая, насколько неуместным было его поведение на работе. Раздосадованный до такой степени, что забыл на прилавке книгу, которую ему так хотелось почитать, он вспомнил о ней только дома. Он был глуп. В конце концов, это была всего лишь книга. Это был всего лишь автор, один из миллионов, и как бы сильно он ни любил Чэнь Чжоу, у него не было абсолютно никаких причин так взрываться. Неуместно, так ужасно неуместно. Его поведение было ужасным, и единственным справедливым наказанием для него было бы быть вышвырнутым из книжного магазина на следующее же утро. Несколько раз проклиная себя, около пяти часов утра Мо Жань задремал, но уже через три часа проснулся от звука будильника. Он выглядел печально, зевая и протирая глаза даже после двух чашек кофе. Он как раз собирался закрыть магазин на несколько минут и улизнуть за очередной дозой кофеина, когда дверь медленно отворилась. Мо Жань прикрыл рот рукой, подавляя очередной зевок, и с улыбкой поднял глаза. — Доброе утро. Чем я могу?.. — Фраза была прервана на полпути, но он не смог вовремя убрать эту глупую улыбку с лица, чувствуя себя полным идиотом. — Господин Чу, это вы. Если бы Мо Жань умел читать мысли, он был бы очень удивлен содержимым головы Чу Ваньнина. В ней было еще больше беспорядка, чем в его кабинете, и мысли его сейчас были в полном смятении по самым разнообразным причинам. Прежде всего, он был смущен. Это почти не отражалось на его лице, но глубоко внутри, под бесконечными слоями притворного безразличия, было чувствительное и уязвимое сердце. Его эмоции были довольно сильными, вот почему Чу Ваньнин всегда носил маску недовольства, предпочитая, чтобы его считали холодным и высокомерным, но не пренебрегали его чувствами. Вторая и, возможно, даже более важная причина, почему он так себя вел: он не привык, чтобы о нем заботились. Любили. Ценили. Никто никогда не слушал его потому, что хотел, а не потому, что должен был. Никто никогда не просил у него совета, потому что это было важно для них. Никто никогда не говорил ему, что он особенный. Одаренный. Уникальный. Чу Ваньнин был воспитан в холодной обстановке, и несмотря на то что он хотел иметь другую жизнь, он мог только повторить уже известную ему, выбрав тот же путь, что и его отчим когда-то. И наконец, помимо всего прочего, он очень привязался к Мо Жаню, и это чувство сводило его с ума своей абсолютной невозможностью. Он знал, что между ними ничего не может быть. Этот молодой человек… Этот красивый молодой человек, полный жизни, энергии и оптимизма. По тому, как он смотрел на Чу Ваньнина, он знал, о чем тот думал. Старый. Вспыльчивый. Требовательный. Странный. Невыносимый. Именно таким он был для Мо Жаня. Работодатель, который почти никогда не разговаривал с ним. Незнакомец, который слишком много времени проводил в одиночестве. Человек, который не любил его любимого автора. Господин Чу. Но, с другой стороны, Чэнь Чжоу не был просто еще одним именем на обложке, а «Вечное море» не было просто романом. Он прожил его. Он… Они долго смотрели друг на друга. Ни один из них не хотел первым отводить взгляд от другого, и оба мужчины казались одинаково решительными, но, в конце концов, кто-то должен был начать разговор. — Господин Чу, — голос Мо Жаня был мягким и теплым: мягче, чем облака в ярко-голубом небе, теплее, чем тягучее и влажное августовское утро. — Господин Чу, вчера я был не прав. Я слишком остро отреагировал. Я тут подумал, на самом деле, неважно, нравится вам «Вечное море» или нет, это не имеет большого значения. Просто… Пожалуйста, простите меня за то, что я такой вспыльчивый дурак. Господин Чу, если вы позволите мне сохранить эту работу, я клянусь, что это больше никогда не повторится. Тишина. Ладони Мо Жаня вспотели, он чувствовал стыд, вину и смущение — раздельно и одновременно, они менялись местами и сливались в одно неописуемое ощущение. Но Чу Ваньнин чувствовал себя в тысячу раз хуже. Он не ожидал получить извинения, точно не искренние, но Мо Жань действительно казался честным и искренним. В конце концов, кто из них виноват? Он должен был взять на себя ответственность за случившееся, но теперь… Теперь он снова начал сомневаться. После вчерашнего приступа паники он некоторое время пребывал в оцепенении, но одно оставалось совершенно ясным: это была его вина. Что бы ни случилось, если кто-то пострадал из-за него, другого варианта не могло быть. Так было легче, и он не возражал против этого бремени, пока оно приносило облегчение другим. Мо Жань, почему ты заговорил первым? Что же мне теперь сказать? — Я знаю, что я не очень хороший работодатель, — голос Чу Ваньнина был тихий, а глаза полузакрыты — воплощение покорной хрупкости. — Я не дружелюбный и необщительный. Я не такой уж добрый. Я не очень-то помогаю, только мешаю, поэтому… Обычно для всех лучше, если я остаюсь в кабинете. У меня нет никаких навыков общения с людьми. Я не умею убеждать или льстить, поэтому мне приходится полагаться на других. На тебя. Он сделал паузу, чтобы сделать глубокий вдох, но прежде чем господин Чу смог продолжить свою оду самоуничижению, Мо Жань бесстыдно прервал его, не в силах больше молчать. — Эх, господин Чу, но вы не так уж плохи. — Чу Ваньнин бросил на него быстрый взгляд и тут же снова опустил глаза. — Господин Чу, я верю, что вы хороший человек, но вы просто не умеете выражать свои чувства? А еще вы застенчивый и замкнутый, но это нормально. Не то чтобы я идеальный. У всех людей есть свои недостатки, но это то, что делает нас такими… — Особенными? — Когда Чу Ваньнин посмотрел прямо перед собой, его взгляд оказался на одном уровне с шеей Мо Жаня. Он видел, как вены на ней пульсируют в унисон с его словами и как кадык двигается вверх и вниз, когда он сглатывает. В этом зрелище было что-то настолько гипнотизирующее, что Чу Ваньнин не мог оторвать глаз. Мо Жань еще не заметил оцепенения господина Чу, охотно продолжая разговор: — Да! И если бы вы просто научились выглядеть чуть менее пугающе и, может быть, я не знаю, открылись кому-то, тогда… Ах? Шеф, на что вы смотрите? У меня что-то на шее? Чу Ваньнин судорожно сглотнул и одним отчаянным усилием вернул себе свободу движений. Но теперь он не знал, куда посмотреть, его лицо было красным от беспокойства и огромного смущения, поэтому он просто снова уставился вниз. — Шеф? Вам нехорошо? — Мо Жань потянулся через прилавок, чтобы дотронуться до Чу Ваньнина, который сделал пару шагов назад, сбив несколько книг с витрины, и выражение его лица было воплощением чистого ужаса. — Господин Чу? Вы все еще сердитесь на меня? О, он предпочел бы рассердиться, но то, что Мо Жань принял за гнев, на самом деле было страхом. Он боялся разоблачить свои истинные чувства, боялся быть отвергнутым, боялся этого удушливого жара в груди, боялся провести остаток своей жизни несчастным и одиноким, но еще больше боялся счастья, потому что его было так легко разрушить. Но он не мог допустить еще одного приступа паники в открытую, не здесь и не сейчас, и уж точно не на глазах у Мо Жаня. Он все еще не полностью пришел в себя, и его мозг кричал ему, чтобы он нашел уединенное место, запер дверь и пережил нервный срыв наедине с собой, как нормальный человек. Челюсть и кулаки Чу Ваньнина были сжаты, в ушах постоянно гудело, а тело могло в любой момент отключиться, если он не возьмет ситуацию под контроль. Он должен успокоиться, он должен успокоиться, он должен… Он почувствовал внезапное давление на свои руки, как будто кто-то сжимал их, а затем голос Мо Жаня прорезался через помехи его разбитого сознания, оглушительно близко. — Господин Чу, все в порядке. Все нормально. Просто сделайте глубокий вдох. Повторяйте за мной. Вдох, выдох. Медленнее. Все нормально. Вы в безопасности. В безопасности. В безопасности? Одним быстрым движением он оттолкнул руки Мо Жаня, собрав все свое оставшееся самообладание и сдержав слезы, которые в любой момент могли потечь по его щекам. — Я в порядке, — прошептал он, и, если бы эти двое не были так близко, его бы не было слышно. Чу Ваньнин откашлялся и повторил ту же фразу еще раз: — Я в порядке. Мо Жань не хотел вмешиваться или ставить своего начальника в неловкое положение, он просто отреагировал импульсивно, распознав признаки панической атаки и вспомнив свой собственный опыт. Лучше, чтобы кто-то был рядом. Инстинктивно он хотел обнять его, утешить, но..... Чу Ваньнин боялся, что помощь Мо Жаня только усугубит ситуацию. Он преодолел начальную волну страха, и даже если все его тело дрожало, худшее уже прошло. — Господин Чу, я могу вам чем-нибудь помочь? — Нет, — Чу Ваньнин, у которого не осталось сил быть агрессивным и гордым, смиренно покачал головой и добавил с оттенком горечи: — Только не прикасайся ко мне больше. Я не люблю, когда ко мне прикасаются. Он был слишком измучен, чтобы убежать или начать конфликт. Всё, что он мог делать, это стоять там, надеясь, что Мо Жань все понял. Это была не его вина. Это всё его начальник, господин Чу, который был испорченным товаром, сломанным и не подлежащим ремонту. И Мо Жань действительно понимал, но теперь он также знал, что Чу Ваньнин был самым обычным человеком. Все было именно так, как он предполагал раньше, и его беспокойство не было беспричинным. Этот человек был одинок и напуган, но не просил о помощи. Он вообще ни о чем не просил, просто терпел. Такой упрямый человек, и такое нежное, хрупкое сердце. Утро было жаркое, но оба они были покрыты холодным потом. Утро было суетливое, но, каким-то образом, никто не прервал их беседу. Это было странное утро, но оно все равно превратилось в обычный день. Но это было также утро, когда Мо Жань и Чу Ваньнин поняли, что, нравилось им это или нет, но их отношения были обречены вскоре стать намного сложнее.