even if i die (it's you)

      Когда Бакуго был в средней школе, он издевался над Деку, чтобы справиться со своими внутренними переживаниями.       С его стороны это работало отлично. Деку был слаб, никому ничего не рассказывал, и в краткосрочной перспективе это эффективно помогало выпускать пар. В конечном счете, это сыграло на нем злую шутку, так что оказалось не лучшим способом.       В ЮЭй вместо этого он использовал тренировки. Он уже давно понял, что легче выражать чувства через физические проявления, чем проходить через них эмоционально, и поэтому начал упражняться ещё больше, бегал каждый день кругами, пока гнев не уляжется. Этот метод был лучше и более конструктивным, но, тем не менее, оставлял его социально и эмоционально-неадаптированным и с синяками под глазами в придачу.       Где-то перед его становлением профессиональным героем кто-то в его окружении (вероятно, Киришима или этот чмырь Деку) предложил психотерапию. Но Бакуго не сопляк, которому нужна чья-то помощь, чтобы справиться с его мыслями в его голове. По мере взросления он начал чуть более открываться тем немногим людям, которых мог терпеть, несколько сбрасывая балласт эмоционального дерьма (цитата Каминари). Он стал чуть лучше вспыхивать только тогда, когда надо. Но время от времени, когда давление становилось слишком сильным, а голоса в голове слишком громкими, он начал вымещать гнев на боксерской груше в своей квартире. А когда и этого было недостаточно, тащился на тренировочную площадку в агентстве.       Однако его самый последний метод был другим. В течение последних нескольких недель, когда Бакуго чувствовал, что ему чего-то не хватает, он шел в свое новообретённое убежище — детскую палату в отделении интенсивной терапии местной больницы.       До того, как один идиот придет к нему со словами: «О Боже, Бакуго, ты что, бьешь больных детей?» («Какого хрена, Каминари?») или что-то в этом роде, он хотел бы подтвердить, что новый способ не включал в себя физическое насилие. Бакуго действительно мог существовать, не набивая чьи-от рожи, в этом смысл.       В больнице всегда было чем заняться. Как выразился Шото, раздраженно нахмурившись, им катастрофически не хватало персонала. Поэтому мозолистые, покрытые шрамами руки Бакуго были к месту. Именно то, что ему нужно — физическая, полноценная работа, когда всё идет к черту, и избавление от мучительного чувства бесполезности ощущались хорошо.       И при всей его самоуверенности такое случалось не так уж часто.       Всякий раз после работы или если у него вдруг выдавался день без бумажной волокиты, ноги вели его в больницу. В первый раз, когда Бакуго вошел к ним с хмурым выражением лица, Шото просто многозначительно изогнул бровь, затем кивнул и повел помогать лечить ожоги жертв, попавших под атаку злодея. Бакуго ничего ему не сказал, но понадеялся, что тот почувствует его благодарность своими экстрасенсорными способностями. С тех пор его присутствие почти стало расцениваться персоналом как что-то обыденное. Акцент на «почти», потому что по коридорам всё ещё ходил шёпот и удивленные взгляды всё ещё преследовали его.       В конце концов, он был Героем номер Девять.       Иногда, когда он встречал Шото на поле боя, то уезжал с ним в больницу на скорой. Фельдшер был почти как призрак во всех крупных нападениях злодеев: первым приходил на помощь и заботился о пострадавших. Но чем больше Бакуго сопровождал его в больнице, тем меньше он понимал объем работы Шото. Однажды он решил, что будет справедливо спросить у него самого.       — Хирург, фельдшер и специалист по ожогам. Ты издеваешься надо мной, двумордый, — невозмутимо произнес Бакуго. Шото в замешательстве посмотрел на него.       — Нет? С чего бы? — спросил он, снова переключившись на сортировку медицинского инвентаря в сумке.       — Ну, потому что тебе сколько? Двадцать три? И…       — Двадцать два, вообще-то, — перебил Шото.       — Двадцать два, — сердито воскликнул он. — И ты говоришь, что получил три степени в университете?       Шото нахмурился, отложив в сторону несколько пустых пакетов из-под плазмы: — Я три года учился на фельдшера, параллельно изучал ожоговые раны, и я не «хирург-хирург», а больше полевой хирург, — он положил в сумку новые пакеты с плазмы. — Это неважно.       Бакуго разинул рот.       — Ничего… ты что, издеваешься, придурок?! — закричал он, потрясенный тем, что этот идиот даже не думал, что три степени, полученные им за четыре года, это что-то особенное. — Это очень важно!       Шото медленно моргнул. Затем изогнул губы в ленивой улыбке, и слова комом встали в горле у Бакуго.       — Ты делаешь мне комплимент, Бакуго-сан? — ухмыльнулся он, и Бакуго швырнул ему в лицо упаковку плазмы.       — Это не комплимент, градусник недоделанный.       — По-моему, очень похоже.       — Тебя никто не спрашивал, иди нахер.       — Как красноречиво, — скривился Шото, и Бакуго, как взрослый, 23-летний про-герой, показал ему язык.       На мгновение он задумался, имеет ли степень специалиста по ожогам отношение к шраму вокруг его льдистого глаза.       Он начал посещать детское отделение несколько раз в неделю, каждый раз вызывая трепет на этих бледных лицах. Он наслаждался каждой секундой их восторженного лепета, хвастовства, ребяческих сражений под звуковые эффекты и разговоров про плюсы и минусы различных героев. Но он скорее умрет, чем расскажет об этом кому-нибудь, кроме, разве что, Шото, который любил детей даже больше, чем он.       Потому что, как бы дети ни радовались его присутствию, их привязанность к фельдшеру, казалось, была в тысячу раз сильнее. Каждый раз, когда Шото сопровождал его в палату, ему казалось, что он вторгается в тайный мир, построенный на многолетней любви и доверии, где ему не рады. Это было немного одиноко, но их радостные лица компенсировали это, потому что искреннее счастье, которое они нашли друг в друге, захлестнуло Бакуго с головой. Также улыбки и мягкий смех обычно холодного и молчаливого фельдшера тянули за струны сердца Бакуго, которые немногим доводилась честь лицезреть. Поэтому он с нетерпением ждал каждой возможности провести время с ними, в этом маленьком солнечном пузыре внутри стерильных, безличных больничных стен.       Однажды дождливым октябрьским днем за обедом он спросил Шото о семьях детей.       Юми поступила в четыре года, примерно тогда, когда должна была проявиться её причуда. Врачи не знали, был ли её синдром частью её, или болезнь мешала развитию причуды. Её родители были небогаты. Они работали на двух работах, чтобы иметь возможность оплачивать больничные счета, поэтому не имели свободного времени. Но для Юми, семилетнего ребёнка, причина, почему родители её бросили, не имеет значения.       Шото сказал, что в последнее время трудно заставить её видеться с матерью.       Кихиро был более тихим рядом с Бакуго, но с Шото он весь успокаивался. Два месяца назад его положили с депрессией после попытки самоубийства. Родители почти отказались от него, после того как он начал использовать мужские местоимения.       Однако они всё ещё оплачивали его счета. Шото сказал Бакуго, что беспокоится о том, что случится, когда Кихиро выпишут.       Близнецы Акари и Кайто с помощью причуд могли выращивать растения. Их родители были героями, а лейкемия, от которой они страдали, была следствием причуды мстительного злодея. Их мать больше не навещала их из-за бремени вины, отца тоже почти не видели. Шото нахмурился, пока говорил, и Бакуго начал понимать его мнение о героях.       Хеджин была сиротой. Её бабушка оплачивала лечение, но была слишком слаба, чтобы часто навещать её. Когда ей всё-таки удавалось приходить, Хеджин улыбалась ярче, чем за весь остальной месяц.       — Они стали семьей друг для друга, — тихо сказал Шото, ковыряясь в собе, когда они сидели в медленно пустеющем кафетерии. Бакуго обвел глазами контуры его силуэта.       — Ты ведь тоже их семья, — грубо, но не менее искренне сказал он. Шото улыбнулся.       — Да. Я знаю.       В последнее время Бакуго подметил ещё одну вещь. Большую часть времени Шото говорил спокойным, почти безразличным тоном, и бесстрастным лицом. Но в такие короткие моменты — например, когда они наблюдали, как Кайто и Кихиро дерутся подушками, или когда Бакуго сидел с пожилой леди, пока её муж был на операции — на его лице мелькала нотка уязвимости, он улыбался этими краткими, бесценными улыбками, и Бакуго хотелось, чтобы он сделал это снова.       Бакуго поймал себя на мысли, что хочет, чтобы он улыбался чаще. Что ещё более странно, он хотел стать причиной этих улыбок.       Это было вообще ненормально, и он чувствовал, что кто-то, предположительно врач, должен срочно проверить его.       Бакуго яростно вонзил нож в свинину, энергично запихивая её себе в рот, а затем повернулся к фельдшеру, бормоча с набитым ртом: — Што на’ет те’я?       Шото непонятливо повернулся к нему, и Бакуго закатил глаза, проглотив кусок еды: — Что насчет твоей семьи?       Если на лице Шото и оставалась тень улыбки, то сейчас она мгновенно стерлась от слов Бакуго. Его руки на секунду замерли над едой, и видно было, как он собирался с мыслями, сглатывая ком в горле. Его глаза утратили прежний блеск, и Бакуго слегка возненавидел себя за то, какой глупый вопрос он задал.       — Мы не особо общаемся, — пожал плечами Шото, возвращаясь к еде, как будто не отключился всего момент назад. — Впрочем, я не против этого.       Было ясно, что это закрытая тема, что очевидно, тупица. Дети — такая же семья для него, как и он для них. Бакуго кивнул, уловив намек, и снова принялся за еду, которая теперь на вкус была как пепел.       Идиот. Кацуки, ты идиот.       Но Шото быстро поднял голову, тоскливый блеск в глазах исчез так же быстро, как и появился.       — А как твоя семья, Бакуго?       — Они просто куча кретинов, — ответил Бакуго. Пока он рассказывал ему о своем отце и старой карге, о том, как его кузен однажды нагадил в вафельницу, последние намеки на пугающую отрешенность исчезли и сменились тихим смехом и кроткими улыбками.       Было много вещей, которых Бакуго не знал. Некоторые темы фельдшер прятал за семью замками, и, когда разговор подводил к ним, ловко менял его в другое русло. Он делал это так искусно, словно у него уже были годы практики, но Бакуго заметил. Он не говорил ни о своей семье, ни о своем детстве. Очень редко упоминал свою причуду, что очень огорчало Бакуго, ведь способность охлаждать и нагревать воздух была интересной. И со всеми травмами, с которыми они работали, он даже близко не затрагивал тему своего шрама. Кожа вокруг левого глаза Шото была грубой и покрасневшей, простиралась от скулы до бровей, почти до линии волос. Это подчеркивало оледенелый зрачок.       Бакуго искренне надеялся, что фельдшер не считает шрам уродливым, потому что это было далеко не так. С другой стороны, он удивлялся, почему это его вообще волнует.       Но даже если Шото был тайной, раскрывавшей себя лишь понемногу, Бакуго понял, что это его вообще не волнует. Разномастный, несмотря на свою отчужденность и неспособность понять даже самые очевидные отсылки на поп-культуру, неожиданно стал постоянной и ключевой фигурой в жизни Бакуго.       Однако бывали случаи, когда его культурные познания неприятно удивляли его.       Он помогал фельдшеру убирать машину скорой помощи после того, как тот вернулся из операционной, бледный и истощенный. Бакуго не хотел спрашивать его, как всё прошло — пятна крови на руках и круги под глазами, которых не было, когда использовали код синий* пять часов назад, говорили сами за себя. Бакуго решил, что самое большее, что он может сделать, это составить компанию. И если он был чуть более изворотлив и пытался поднять ему настроение, то это никого не касалось.       Бакуго сказал что-то глупое, как было в его манере. Но когда Шото ответил шутливым: «Окей, бумер», — он чуть не разнес кардиомонитор на куски.       — Какого хрена? — он осекся, поворачиваясь к фельдшеру, который тут же разразился громким смехом.       Настоящий смех, который исходил из его легких и, как мелодия, эхом отдавался от металлических дверей машины. Бакуго подумал, что он умер и попал в рай на мгновение, прежде чем быстро сменить свое озадаченное выражение лица на гневное. Видеть, как кто-то смеется в первый раз не должно быть так увлекательно. Хотя его смех действительно был очаровательным, и он был бы не прочь услышать его снова.       Через некоторое время Шото успокоился, но, поймав взгляд Бакуго, начал хихикать.       — О, да ладно, — завыл Бакуго, отчаянно пытаясь не улыбнуться, потому что это было ниже его достоинства. — Это было не смешно.       — Вообще-то было, — весело сказал Шото, и Бакуго пнул его по ноге. — Потому что это твоя причуда, понял?       — Ха-ха, — протянул Бакуго. — Гений комедии. Ты даже неправильно используешь эту фразу.       — Я думаю, кто-то обиделся, что его назвали бумером, бумер, — сказал довольный Шото.       — Я не ёбаный бумер, покебол.       — Окей, б…       — Хочешь сдохнуть? Не продолжай.       Однажды фельдшер нашел Бакуго в комнате охлаждения, когда он сортировал пакеты с донорской кровью.       В тот день перед больницей выстроилось много людей, готовых пожертвовать кровь. Багровые пакетики висели в холодной комнате, Бакуго сортировал их по типам: первая, вторая, третья и четвёртая.       От металлического скрипа дверей у него пошли мурашки, но он не обернулся.       — Эй, — позвал Шото и сморщил нос. — Тут холодно. Как долго ты здесь?       — Ты можешь регулировать температуру своего тела, дебил, — пробурчал Бакуго, поднимая другой пакет. Вторая положительная.       Шото это не остановило.       — Серьёзно, Бакуго — сказал он, сделав несколько шагов, словно приближаясь к дикому зверю. — В последний раз я видел тебя в неотложном отделении в четыре. Не говори, что ты здесь с тех пор?       — Не лезь не в свое дело, двумордый, — огрызнулся Бакуго, но звучало слабее, чем он хотел. Шото вздохнул и сделал ещё один шаг, пока Бакуго не почувствовал тепло, исходящее от его левой стороны. Он ненавидел, как его замерзшая кожа непроизвольно тянулась к теплу,       — Уже почти полночь, Бакуго, — ровным голосом сказал Шото, поднимая руку, чтобы прикоснуться к его плечу. — Ты ужинал?       Бакуго ударил его по руке, хлесткий звук отозвался громко в тихой комнате, как удар хлыста.       — Хватит издеваться надо мной, — выплюнул он, и его голова была слишком мутной, чтобы он испытал чувство вины. Он отвернулся. Первая, вторая, третья. Дрожь пробежала по его рукам.       Шото замолчал, а затем сказал: — Прекрати наказывать за то, что не было твоей виной.       Туман расступился и всплыла боль, страх, разочарование и всё то, о чем он думал с самого утра, вперемешку со звуками выстрелов, криков и кровью.       — Но это была моя вина! — закричал Бакуго, и поднос с пакетиками крови упал на землю. Диссоциация сдерживала чувство холода, но теперь он просочился до самых костей, его губы посинели. — Я мог быть быстрее, я…       — Ты не мог знать, — мягко сказал Шото. — Бакуго, никто не ждёт, чтобы ты предсказывал будущее.       — Я должен был спасти их, — прошептал Бакуго. — Я должен был спасти их всех.       В голосе Шото была печаль, когда он говорил: — Ты сделал всё что мог, Бакуго, но ты не обязан всегда спасать всех.       Кулак встретился с грудью фельдшера, пальцы сжали темно-синюю ткань.       — Нет, я обязан, — выдохнул он. — Потому что я герой. Вот, что должны делать герои.       Он стиснул зубы. Он не заплачет, не заплачет. — Спасать всех с улыбкой на лице. Именно это я и должен был сделать.       Не бойся.       Почему?       Потому что я здесь.       Ага, да.       Внезапно чья-то рука легла ему на затылок.       Бакуго напрягся. Шото мягко наклонил его голову, достаточно, чтобы он мог отстраниться в любой момент, а затем притянул к своему плечу. Бакуго чувствовал, как вибрирует его грудь, пока он говорит.       — Всё в порядке, — прошептал он. — Я ничего не скажу.       И этого хватило, чтобы Бакуго разрыдался сильнее, чем позволял в чьем-либо присутствии с тех пор… в чьем-либо присутствии вообще.       Он не знал, как долго они стояли вот так, но в конце концов, рыдания, сотрясавшие его тела, сменились лёгкой дрожью. Шото фыркнул.       — Ты замерз, идиот. Пойдем, — он легонько ткнул Бакуго в плечо. — Я покажу тебе своё любимое место для полуночных перекусов. Обещаю, ты не пожалеешь.       Бакуго даже и не думал сопротивляться, а если и хотел, то тут же успокоился под нежным взглядом этих глаз.       Они оказались в маленькой раменной, желтые неоновые огни мерно светили и отражались в лужах воды на улице. Это была простая забегаловка, но стены были теплыми и деревянными, и плавающие огни застилали помещение светом своих золотых ореолов. Плющ, растущий вдоль фасада, создавал завесу, уединение от машин, проезжающих вдоль мокрых улиц. Хозяйка — тихая старушка, чьи глаза мгновенно смягчились, как только разномастный зашёл в пустую лавку. Бакуго шёл следом, по-собачьи отряхивая светлые волосы от влаги.       — Что ты будешь?       Шото повернулся к нему у стойки, и Бакуго остановился рядом. Он лениво провел глазами по меню, чувствуя себя странно… измотанным? Уравновешенным? Как бы ни называлось то чувство после того, как выплакаешь половину жидкостей в своем теле.       — Мне всё равно. Что-нибудь острое.       Шото кивнул и повернулся к пожилой женщине, произнося пару цифр, которые Бакуго, впрочем, не запомнил.       Они сели за столик у окна, Бакуго прислонился спиной к стене. Так он чувствовал себя более безопасно. Они молчали, но это не было удушающе или неловко. Это было вдумчивое, исцеляющее молчание, от которого сердце Бакуго успокаивалось.       Им быстро принесли дымящуюся еду, и Шото тихо усмехнулся жалобным звукам желудка Бакуго. Бакуго отмахнулся от него и придвинул тарелку поближе к себе. Положив еду в рот, он чуть ли не восторженно застонал.       — О. Боже. Мой. Это так хорошо, я сейчас умру.       Шото выглядел неловко, прихлёбывая свою лапшу: — Хватит делать такое лицо, — пробормотал он. — Это просто лапша.       — Какое лицо? — спросил Бакуго, завыв и попробовав ещё одну ложку. — И не смей называть это «просто лапшой». Это ты — просто лапша. А вот это просто божественно, — закончил он, облизывая ложку.       Шото покраснел, но все равно мягко улыбнулся.       — Я рад, что тебе понравилось, — коротко сказал он.       «Я рад, что ты мой друг», — хотел сказать Бакуго, но слова застряли в горле вместе с бульоном и лапшой, потому что Бакуго никогда не говорит такие вещи.       Ну хорошо. Рядом с этим фельдшером Бакуго делал много вещей, которых Бакуго не делает и не говорит. Самым странным было то, что Бакуго совсем не возражал против этого.