Сумасшедшая

Прошло несколько дней с того разговора, с того дня, как Зой впервые оказался в квартире Ами Мицуно. Нефрит уехал на смену на пилораму, Макото пропадала в магазине, нагрузив себя дополнительными часами (а что ей еще делать, покуда любимый далеко?), а Зой был полностью предоставлен сам себе. Слонялся по квартире, изредка выходил на улицу и даже пару раз звонил отцу. Но разговор как-то не клеился. Двое людей, что когда-то называли друг друга семьей, просто не знали, чем заполнить то гнетущее молчание, то и дело появляющееся в трубке. Слишком многое было сказано в то раннее утро, чтобы, как ни в чем не бывало, спокойно говорить друг с другом. — Вернешься? — робко спросил мистер Като под конец разговора, когда, кажется, все возможные фразы были использованы. — Не сейчас, — выдохнул Зойсайт и тут же спешился: — Мне пора, кажется, подошла моя очередь в магазине. Пока, — и отключился, испугавшись чего-то. Зой точно не мог сказать, что удерживает его от возвращения под родительское крыло. Невозможность вернуться к прошлой жизни? Страх, что все опять пойдет по старой колее? Зойсайт чувствовал себя так, словно кто-то выдернул его из привычного мира, выкинул куда-то в неуютное место. Но было ли уютно там, откуда его «выдернули»?.. Накинув свою кожаную куртку на футболку Нефрита, Зой уходил в ночь, чтобы просто побродить по улицам. И ноги машинально вели его к площадке, с которой все началось. Старой компании здесь почему-то больше не было, а вот свежие воспоминания, кажется, все еще жили и пульсировали в этом месте. Взобравшись на скамейку, Зой оглядывал пустынный чистый двор, цепляясь за самые незначительные детали, пробуждающие те или иные ассоциации. Он приходил ни один день подряд, чтобы просто посидеть в тишине, но ни разу тоненькая фигурка в смешной одежде не показывалась на тротуаре по дороге домой… Ни разу там, где, как Зой предполагал, были ее окна, не вспыхивал сливочным теплом свет… И порой Като казалось, что все случившееся с ним — просто сон, посланный с неба. …Дождик зарядил с самого утра — отвратительный, липкий, плаксивый. Одежда Зойя промокла насквозь, неприятно соприкасаясь с телом, но он даже не делал попытки скрыться где-то. Безразлично хлюпая по лужам, юноша привычно шел к площадке, которую когда-то даже ненавидел. Игнорируя сырость, он уселся на скамейку. Взгляд его машинально метнулся к подъезду Ами. Зачем?.. И неожиданно он увидел ее, стоящую и смотрящую в его сторону. Она как будто ждала, когда же он встанет и подойдет. Даже не задумываясь, Като поднялся со скамьи и на негнущихся ногах подошел к фигурке в смешном полиэтиленовом дождевике ярко-желтого цвета. — Где ты была столько времени? — вдруг спросил Зой, даже не ожидая от себя такого вопроса. Никакого приветствия, никаких предисловий. И какая разница? — У мамы были похороны, — спокойно пояснила Мицуно так, будто предвидела этот вопрос и разговор в целом. — Ты весь намок, — ее взгляд метнулся к его волосам, наверное, превращенным в нечто похожее на сырое гнездо. — Я знала, что ты придешь. — Я пришел не за тем, зачем ты подумала, — огрызнулся Зой, отступая от нее на шаг, хотя сам и представить не мог, что тут делает. — Конечно, — легко согласилась Ами, — конечно, не за этим. — Я просто пришел сказать, что… — воинственно начал Зойсайт и как-то неловко закончил: — …Не какое-то бездушное чудовище! — А разве я что-то такое говорила? — мягко улыбнулась девушка, чуть-чуть задумчиво и беззлобно, не издеваясь. — У тебя хорошие глаза… Хотя… Ты как будто болеешь в последнее время. Наверное, потому, что ходишь в сырых башмаках. Не стоит, все болезни от ног, — неожиданно девочка цепко схватилась маленькими пальчиками в его ладонь и потянула в подъезд, а он, как телок, поплелся следом. Нет, Зойсайт совершенно не понимал, что делает тут, зачем идет за ней, что и кому пришел доказывать. Разве он решит какие-то вопросы, разговаривая с этой глупой девчонкой? Только сам сойдет с ума! — Слушай… у меня нет времени… — Зой остановился, невольно останавливая и свою спутницу. Они уже стояли у двери. — Но ты же не узнал то, что хотел узнать, — удивленно возразила Ами, — если ты не сделаешь этого сейчас, опять вернешься. — Откуда ты знаешь, что я хочу что-то выведать у тебя?! — вспылил Зой, чувствуя себя каким-то дурачком. — Мне вообще до тебя дела нет! — Нет, — согласилась Ами, — но до себя — есть. Ты не можешь меня понять, а это что-то решает для тебя. Зойсайт уже не соображал, проницательность это или бредни, поэтому столбом стоял в подъезде. — Я напою тебя малиновым чаем, — неожиданно девушка улыбнулась так, словно ее чем-то несказанно обрадовали. — Ты любишь малиновый чай? Не дожидаясь ответа, девушка открыла двери и буквально втащила Зойсайта внутрь, хотя он совершенно не сопротивлялся. Стянув с себя глупый дождевик, она оказалась в той самой пушистой розовой кофточке и зеленой тканевой юбке до колен. Надев тапки и толкнув другую пару к Зойю, она скользнула на кухню. Тут же загудел чайник. Неловко раздевшись, Зой прошел следом. Ами в цветастом фартучке легко и привычно скользила по кухне, подогревая, верно, холодные лепешки, готовя чашки и пузатый заварник. Лицо ее отчего-то светилось и уже не казалось таким уж странным. Было видно, что у себя дома ей куда уютнее, чем на незащищенной улице. — Сними носки, мы положим их посушиться, иначе ты сильно заболеешь, — заметила девушка. — У меня есть электрическая сушилка для обуви, — Зой неловко стащил носки и подал ей, девушка деловито взяла их и на пару минут исчезла. — И можешь снять футболку, — на какую-то секунду на ее губах появилась грустная улыбка. — Я не буйная, не наброшусь. Никогда еще Зой не чувствовал себя так странно, как за чаепитием в доме Ами Мицуно. Она вела себя обычно, словно он был частым гостем, и угощать его было для нее огромным удовольствием. — Вкусно? — поинтересовалась Ами, глядя, как Зой аккуратно пробует заветную баночку вишневого варенья. Так, наверное, светится ребенок, радостный от того, что смог поделиться своим счастьем с кем-то еще. — Это мы с мамой готовили на Новый год, — и вдруг уже печально, серьезно добавила: — Ты не будешь сегодня задавать свои вопросы, да? Тогда посиди тут… еще. И будет казаться, что ты пришел в гости. Зой бы и хотел сказать, что не пришел в гости и никогда бы не додумался до такой глупости, но смолчал. Вместо этого, ковыряясь чайной ложечкой в блюдце, он спросил: — Зачем тебе ребенок? — Я отвечала тебе на этот вопрос. — Но… разве ты не понимаешь?.. Как ты будешь растить его? В одиночестве, без поддержки, с… — неожиданно он запнулся, но Ами продолжила за него: — С болезнью? Конечно, меня принимают за какую-то больную, я и раньше это знала. Но я могу показать тебе свою медицинскую карточку. Я здорова. И часто думаю о том, а не больны ли люди вокруг меня? — Почему? — Я объясню позже, — решительно мотнула головой Ами, — задавай свои вопросы. Продолжай. — Я… не понимаю тебя… Зачем тебе это? Как ты будешь обеспечивать ребенка? Это ведь не кактус какой-нибудь! — Я работаю, имею кое-какие сбережения. Меня даже на дом приглашают как швею. Если будет надо, устроюсь еще куда-то, — в ее голосе появилось какое-то упрямство. — Моя мама растила меня в полном одиночестве, я никогда не знала отца. И вырастила же. Почему я не могу? Я понимаю, это сейчас немодно, глупо и все такое. Меня даже будут презирать еще сильнее. Но какое мне дело? У меня будет ребенок, будет кто-то, кому я буду нужна. — И все равно, — упрямился Зой, — тебе даже некому помочь! — А когда мне кто помогал? — на ее губах появилась усмешка, но девушка по своей природе была не способна на сарказм, поэтому улыбка осталась какой-то беззлобной. — Мама болела часто, ей самой приходилось помогать. А окружающим людям все равно на меня. Так было раньше. И так будет потом. Я понимаю это. Смотри, — она неожиданно встала и потянула его за собой из кухни. Они оказались в комнате, в которой Зой еще не был. — Это будет детская, когда у меня появится малыш, — восхищенно объявила она. — Это — кроватка, правда, разобранная, — Зой посмотрел на груду деревянных палок в углу. — Еще я купила обои, чтобы поклеить здесь, — девушка непосредственно и весело улыбалась, показывая обновки. — Есть и ткань на пеленки, я все сама сошью. А одна знакомая, которой я шила платье, отдаст коляску задаром. Ее сын уже вырос, — улыбка сошла с ее губ, и она серьезно посмотрела на Зойя. — Знаешь, неважно, что этот ребенок не нужен тебе, не нужен никому. Я буду любить его. Я буду пропадать на работе, лишь бы обеспечить его. — Быть может, ты не беременна, — глухо оборвал ее Зойсайт, даже не понимая, откуда эта тяжесть на сердце, откуда желание бежать прочь и при этом умереть прямо здесь. — Не разрушай мою мечту, — ее губы затряслись. — Даже если и так, я буду верить. Я могу верить, что он у меня будет, — и слезинки быстро-быстро скользнули из глаз, едва коснувшись щек. Но девушка снова улыбнулась, кулаком стирая слезы, словно маленький ребенок. — Погляди, какие красивые пеленочки будут у моего малыша, — она открыла шкафчик и достала яркую оранжевую фланель с какими-то поросятами, синюю с цветочками и зеленую (с чем, Зой не разглядел, потому что, кажется, ослеп от какой-то слабости). — Будут еще и тоненькие, и распашонки будут, и одеяльце. Красивое-красивое. Знаешь, я сказала, что ничего у тебя не попрошу. Но… — она замялась, как бы стесняясь, и на бледных щеках вспыхнул румянец. — Ты не можешь… оставить мне одну свою фотографию? — Зачем? — глухо спросил Зойсайт. — Нет-нет, это не мне, — почти испуганно замахала девушка руками и снова улыбнулась. А Зойсайт в который раз подумал, почему же ее улыбка и взгляд никогда не бывают яростными или укоряющими? Зато пронзают в самое сердце, в самый его уголок, принося боль, уничтожая все прежнее. — Это для ребенка. Я все-таки хочу, чтобы он знал, как ты выглядел. И Като не знает, что на это ответить. Он молчит, горестный, потерянный, запутавшийся в себе. — Если ты не хочешь, я не буду настаивать, — мягко сказала Ами и вдруг добавила: — Я не считаю тебя бездушным, не потому я попросила тебя тогда… помочь. Ты можешь считать меня глупой, больной. Я ведь такая, да? Я попросила, потому что подумала, что ты способен на сострадание. Не надо мне говорить, что ты пошел из любопытства, из смеха! Я не поверю, не хочу! Ты можешь возражать, смеяться, но у тебя добрые глаза, все-таки добрые. Я не ошиблась. И ты сделал все, что мог. Надеюсь, воспоминания обо мне больше не будут тревожить тебя. Наверное, я сказала тебе все, зачем ты пришел. Зойсайт все так и стоял, чувствуя себя беспомощным, бесхребетным. — Не бойся меня больше и не бойся себя, — мягко проговорила Ами, — я больше не держу тебя, — она на минуту вышла и принесла ему высохшие, еще хранящие тепло носки и футболку, которую, наверное, сушили на электрической батарее. Зой машинально оделся и ушел, ничего ей не сказав. Парень не знал, куда бредет, что в нем — прежний ли Зой или какой-то новый, неизвестный ему человек? Буквально выпотрошенный, разъеденный своими эмоциями, как кислотой, он бессильно опустился на какую-то скамейку. Дождь перестал, но, конечно, все еще было омерзительно влажно. «И все-таки она не ответила на вопрос, почему думает, что вокруг больны все люди», — как-то отстраненно подумал он.