Сумасшедшая

Зойсайт вот уже неделю не выходил из дома, стараясь зарыться в домашние проблемы и заботы. Улица, детская площадка, двор внизу пугали его, как пугают маленького ребенка темнота или одиночество, и он готов был заниматься чем угодно, лишь бы не выбираться из квартиры Ами. Девушка не трогала его и ни о чем не спрашивала, лишь как-то странно внимательно смотрела своими большими откровенными глазами, и на лбу ее появлялась тревожная складочка, говорящая о часах раздумий. Ей тоже было страшно. Страшно видеть в нем такие перемены, видеть его бледность, его трясущиеся пальцы, потерянный взгляд. Ведь это она во всем виновата, да? Она сбила его с пути, сделала его таким же изгоем, высосала из него все силы. Но она ведь не хотела, не хотела! Она всего лишь боялась остаться в одиночестве. Что же она наделала… Нет, никому Ами не сможет принести счастья, никому. На шее мамы висела якорем, а теперь и на шее Зойсайта. Она тащит его в самую глубину, в самую черноту непроходимого болота, перекрывает ему дыхание, заливает горло и нос вязкой тиной. Его хитрые, задиристые глаза становятся мутными, мертвыми, бледными, а она бездушно тащит его дальше! Как эгоистично! Она привязала его к себе! Он даже не сопротивляется, не пытается вырваться и камнем идет ко дну. Господи, что она натворила! Ами терпела неделю. Ждала, ждала… ждала, когда же он все-таки очнется от своего страшного сна, начнет вырываться из ее смертоносных объятий, поспешит на поверхность, но этого не происходило. Зойсайт оставался таким же безучастным ко всему, что происходило вокруг него, и Ами решила, что сама вытолкнет его наружу, как бы ни было больно. А больно будет, обязательно будет, больно уже сейчас, когда она думает об этом. Но Зойсайт не должен погибнуть рядом с ней, нет! Он должен жить рядом с людьми, рядом с равными ему, должен радоваться, жить полноценной жизнью. А с ней он зачахнет. Разве это справедливо? Если и есть в жизни справедливость, то она не позволит Като пропасть. Когда Ами позвала Зойсайта на обед, он что-то чинил в ванной. Точнее, починкой это можно было назвать с натяжкой, потому что руки парня были все еще неумелыми и неловкими, и то и дело слышалось его приглушенное чертыхание. Грудь Ами сдавливало от страха. Она с трудом налила суп и трясущимися руками поставила пиалу на стол, ожидая Като. Вот бы закрыть глаза и очнуться часа через два! Но нет, она сама должна все разрушить. Зря она морочила себе голову тем, что скоро все изменится. Ничего не будет. Никого не будет. Дура она все-таки, дура. Зойсайт сел за стол и уткнулся в свою тарелку; вид его был все таким же сосредоточенным и замкнутым, что девушке подумалось, что, быть может, он даже ее не услышит. — Зой? — он поднял глаза, но в них нет интереса. Что такого особенного она может ему сказать?.. — Мне… я… — Ами замолкла, нещадно теребя край цветастого передника. Жалкая, какая же она жалкая! — Я должна тебе кое-что сказать, — спасибо, ну хоть какая-то твердость в голосе. Зой пожимал плечами, и рыжий хвост соскальзнул за спину: — Нужно что-то по дому? — лицо гладкое, ровное. — Нет, — Ами захватила глоток воздуха и на несколько секунд задерживает дыхание. Ну же, ну же!.. — Ты должен уйти. Всё. Кончено. Она сказала. Сердце, кажется, сорвется вниз. — Что? — он был спокоен и чуть-чуть удивлен. — Я хочу, чтобы ты ушел, — из последних сил выдала она и исподлобья посмотрела в его глаза, держась рукой за край стола. Уйди, уйди же! — Совсем? — осторожно уточнил он, не показывая ни гнева, ни радости. Такое ощущение, что они обсуждают, пойдет ли вечером дождь, и стоит ли ему надеть обувь покрепче или же остаться в той, что есть. — Совсем, — тихо-тихо. Он зачем-то кинул взгляд на практически полную тарелку и легко выскользнул из-за стола. Без лишних вопросов вышел из кухни, и Ами почему-то тенью скользнула за ним, стараясь заглушить откуда-то взявшееся рыдание. Като взял свою куртку и небрежно скинул тапочки, переобулся, не глядя на девушку. Он делал это на автомате, не задумываясь, не решая. Делал просто, и все. Наверное, ему все равно, где жить — на улице или здесь. Секунда, и он ушел, оставляя после себя звенящую тишину. Ами смотрела на дверь и не могла отвести взгляда. Ей и страшно, и радостно. Она практически убила его в своем плену, но теперь есть хоть какая-то надежда, что он сможет стать прежним. Нет, не о таком счастье она мечтала, не такой ценой. Она не может и дальше топить его. Не может… *** Какое-то время Зойсайт шел бесцельно, бездумно, просто так. Его голова легкая, как воздушный шар, и практически такая же пустая. Он так устал копаться в себе и думать, что слова Ами не кажутся удивительными, о них не хочется размышлять. Прогнала. Ну и что же? Он везде лишний, везде чужой, везде на пару дней. Как же ему надоела эта глупость! Ну почему нельзя, как раньше?! Байк и скорость — решение всех проблем. Почему не прокатит сейчас? Ведь не прокатит же, он знает! И от этого внутри появляется какая-то удивительная, почти неуправляемая озлобленность, от которой наливается силой все тело, каждая мышца. — Как вы меня достали, — глухо, со злостью, с ненавистью к каждому, кто идет ему навстречу. Странно, ни на что сил нет, а на гнев — хоть отбавляй. — Ненавижу. Всю душу ему вымотали, всю жизнь разбомбили к чертям собачьим. И всем дела до него нет. Навели свои порядки, а как ему дальше жить, никому неинтересно. Все хорошие, один он плохим остался. Швыряют, как щенка, из угла в угол. Твари. — Да пошли они все… — Като даже не замечал, что говорит это вслух, и встречные прохожие с недоумением и испугом глядят на него, спотыкаются о свирепый взгляд и тут же прибавляют ходу. Плевать он хотел на них. — Твари. Он практически бежал по тротуару, не лавируя между прохожими, потому что те сами оббегали его, словно боясь прикоснуться, и в его душе все больше и больше росла решимость навсегда избавиться от прошлого, втоптать его в грязь, как когда-то втоптали его самого. Никто ему не нужен, сам справится. Ни родители, ни Мако с Нефритом, ни эта умалишенная Ами. — Зойсайт, Зойсайт! — кто-то отчаянно звал его из толпы, касался своим призывом лопаток, шеи, до мурашек, до озноба, но он не останавливался. — Зойсайт! Он перешел на бег, и голос становился тише, но пронзительнее. — Зойсайт! Он бежал так, как не бежал никогда, сшиб кого-то с ног, но летел дальше. Прочь, прочь! Пусть оставят его в покое! — Зойсайт! — голос срывается, утихает, даже не надо больше закрывать уши. Он останавился. Дышит. Вдох-выдох, вдох-выдох. Люди мельтешат вокруг. И голоса нет, никакого голоса нет. Совсем. Он приснился, померещился. — Зойсайт… Кто-то тяжело дышит ему в ухо, нагибает вниз голову, трогает его лицо, тянет горло футболки, и нет даже сил отмахнуться от этого назойливого голоса, неожиданно такого ощутимого и осязаемого. Оставьте его уже в покое! — Уйди! — перед ним снова Ами, сомнений нет, но ему не хочется ее видеть. Пусть она исчезнет. Пусть. Или пусть исчезнет он, так даже будет лучше. Почему у него никак не получается? — Уйди! Уйдите все! Ами отступает, и Зой видит ее слезы. Они бесстыдно бегут по раскрасневшимся щекам, и почему-то это давит на нервы, а не заставляет жалеть. Сколько можно издеваться над его чувствами? Он же человек! Сколько можно им играть? — Прочь уйди, прочь! — странно, он тоже плачет! И как он не заметил, что лицо его сырое от слез, слез, который не имеют ничего общего со слезами Ами. Его слезы желчные, горькие, злые, они источают яд и беспомощность. Мужчины не плачут, мужчины же не плачут! — Что тебе надо?! Что вам всем от меня надо?! — орет Зойсайт, и люди вокруг шарахаются еще испуганнее, видя растрепанного рыжего парня, разгневанного и по-детски нервного. Ами молча кусает губы, и плечи ее трясутся. — Уйди из моей жизни, по-хорошему же прошу… Зачем она бежала за ним? Сама же вышвырнула и побежала? Где логика этих гребаных людей, которые его окружают?! Вдруг Ами развернулась и побрела прочь, откуда пришла, и люди толкали ее плечами, словно не замечая, а Зой недоуменно и изнуренно смотрел, как удаляется ее жалкая щуплая фигурка в старом белом платье, поверх которого завязан передник. Она даже не подумала его снять, когда побежала за ним следом. Вот чучело. Пропадет. И от этих мыслей горько и отчего-то жаль. Себя или ее? Не понимая, что делает, Зой сорвался со своего места и в мгновение догнал ревущую в голос девушку, грубо развернул ее за плечо и встряхнул, словно она ничего не весила. Больно? Синяки останутся? Да ну и пусть! Заслужила! — Только посмей… только посмей еще хоть раз… — боже, как же хочется ударить ее, да, да, ударить, но он не может, и руки такие слабые! — Только посмей, будто котенка, вышвырнуть… Слышала? Я человек! Она шумно всхлипывала и размазывала кулачком по лицу слезы, не в силах ответить, и Зойсайту за руку пришлось тащить ее домой, словно на буксире. И хочется больно-больно дернуть ее за руку, словно ненавистную девчонку из дома по соседству, но не хватает злости. — Это — последняя капля, ясно? — не оборачиваясь к ней, отрезал Зойсайт, заходя в подъезд. — Нашли игрушку.