Сумасшедшая

— Перестань уже рыдать, право слово, — Зойсайт практически раздраженно снял куртку и прямо в ботинках прошел на кухню; Ами покорно пошла за ним следом, всхлипывая, будто ребенок. — Вот, попей воды, — он сунул ей в руки стакан, стоящий на столе. Мицуно покорно прижалась губами к краю стакана и попыталась отпить, и зубы ее звонко заклацали о стекло. Зой поморщился. — Сядь и успокойся, выпей воды, и не надо смотреть на меня щенячьими глазами, — Зой почти насильно усадил ее на стул. — А потом умойся и переоденься. Если еще раз увижу тебя в этом старушечьем тряпье, честное слово, побью. Ами трясущимися руками поставила воду на стол и аккуратно взяла себя за краешек белого подола. Да, платье уже старенькое, но все-таки чистое и поглаженное. Разве нет? И разве можно бить вот так, за платье?.. — Что? — Като, прочитав ее недоуменный и беспомощный взгляд, немилосердно кивнул. — Чтобы я больше этого не видел. Ясно? — меньше всего ему хотелось возвращаться к тому, что произошло не так давно, и хоть какая-то смена темы была как нельзя кстати. Не хватало еще задушевных разговоров. Такого унижения он не вытерпит. — Хорошо, я переоденусь, — девушка, почти испуганная, покорно встала и ушла в свою комнату, а Зойсайт обессиленно уселся на ее место. Паршиво, до чего же все на свете паршиво. Ладно еще, если бы он один был, остолоп такой. Так нет! Чудо еще это беспомощное ему на голову упало. В себе бы разобраться, уехать от всего прочь, найти свое место, так нет же. Как теперь оставишь это дитя великовозрастное? Заклюют, затопчут в толпе. Толкнет кто-нибудь, а она и на землю грохнется, сопли по лицу размазывать станет. И никто за нее не заступится. — Так лучше? — робко спросила Ами, встав перед ним в длинном бледно-зеленом сарафане, делающем ее светлую кожу какой-то болезненной и нездоровой. Честно говоря, ему все равно на ее внешний вид, он к нему привык. Но девчонку жалко. — Нет, — заявил Зой, и Ами вспыхнула и попятилась, словно он толкнул ее; и как-то стыдливо прижала руки к груди, в том самом защитном жесте, который невольно делала, когда кто-то пытался ее обидеть. — Всё это тебе совершенно не идет, — более мягко продолжил Зойсайт, понимая, что, наверное, слегка перегнул палку со своим суровым тоном. Простите, что не сюсюкается! — Ты никогда не думала, что подобные вещи давно вышли из моды? — Извини, я переоденусь, — пискнула она и хотела выскочить из кухни, но парень задержал ее и усадил на стул, вновь поднявшись. — Я не хотел тебя обидеть, — членораздельно проговорил Като, стараясь заглянуть девушке в глаза, но она то и дело их опускала. — Прости. Но тебе и правда пора подумать о себе. — Я знаю, что я некрасивая, — пролепетала Мицуно, и на ее лице появилась грустная полуулыбка-полугримасса вместо нахмуренных бровей и надутых губ. — Нет, конечно, — растерялся Зой, отодвигаясь. — Ты можешь не врать, я это знаю. — Господи, да причем здесь это?! — вскричал Зойсайт. — Я совсем не о том. Вот посмотри на себя. Это зеленое старомодное платье, эти белые носки. Никто такого сейчас не носит. Не носит, понимаешь? И ладно, если бы тебе это шло, ведь и такое бывает. Так нет. Ты, считай, моя ровесница, а посмотришь на тебя со стороны и скажешь, что тебе лет сорок! Вот посмотри на меня, — Зой сел перед Ами на корточки, и девушка с трудом не отвела влажного взгляда, полного новых слез. — Вот посмотри, Ами, ты ведь неплохая девушка, а уважать тебя ну никак не получается. — Это из-за моего внешнего вида, да? — отворачиваясь, дрожащим голосом спросила Ами. — И не надо обо мне думать, что я — всего лишь букашка и меряю всех одной меркой. Ты уже не чужой мне человек. Но есть то, что зависит только от тебя. Как бы грустно и цинично это не звучало, практически никому не нужен внутренний мир без соответствующей внешности. Я не имею ввиду сейчас рост, цвет волос или еще что-то такое. Я говорю о любви к себе. Ты себя совсем не любишь, Ами. Почему? Почему ты себя не любишь? Тяжелая слеза поползла по ее щеке к подбородку, и Зой сжал ее дергающиеся ладони руками. Темная челка полностью скрыла ее глаза, но парень знал, что они полны боли. И сам был не рад, что именно сейчас, на пике своей злости и раздражения, взялся за этот деликатный разговор, требующий чуткости и мягкости, а не сурового приговора. Но если уж все пошло так, то он должен довести все до конца. — Ты боишься людей, боишься… впустить кого-то в свою жизнь и боишься одиночества. Это же все не просто так. Скажи… будь честной, — его голос потеплел. — Оставь меня одну, пожалуйста, — почти спокойно попросила Ами, вставая. — Мне одной лучше и привычнее. Я сейчас поплачу и перестану. Попей пока чай или включи телевизор, — она скрылась в своей комнате, но Зой не прождал и пяти минут. Нет, она должна сказать сейчас. Вырвать это из сердца, высказать, выбросить на ветер, а не снова заставлять ныть и гноиться старую, конечно же старую, рану. Он решительно, не стучась, зашел в ее комнату и увидел девушку лежащей на кровати лицом к стене; плечи ее, накрытые синим пуховым платком, судорожно подрагивали, колени прижаты к животу. — Не беги от меня, ты сама вернула меня в свою жизнь, — Зойсайт сел на край ее кровати, но Ами не обернулась, а только натянула платок на голову, и в этом она снова напомнила Като ребенка. И от этого стало еще сильнее жаль ее. — Вот зачем ты это сделала? Зачем, если я тут совсем не нужен? — парень откинулся спиной на стену и остановил взгляд на потолке. — Тебе ведь я-то и не нужен, — безэмоционально рассуждал он сам с собой. — Тебе вполне хватает собственных мечтаний и размышлений. Общение… Что общение? Ты сторонишься людей. Любовь? Ее ты тоже не ждешь. Привязанность? Быть может. Что ты хочешь от жизни? Зачем она тебе? Ты не думала? — он стащил платок с ее головы и тут же столкнулся с внимательными заплаканными глазами. — Я постоянно теперь думаю об этом. Куда иду? Зачем? Я не верю, что ты об этом не думаешь. — Я не могу об этом думать, не должна, — глухо ответила Ами осипшим голосом. — У такой, как я, нет будущего. Ты говоришь, что мне хватает мечтаний. А я и на них не осмелюсь. Потому что мечты не сбываются. Потому что это самообман, — она поморщилась и на секунду прижала ладонь к животу. — И я не знаю, зачем мне жизнь. Быть может, даже лучше, есть ли бы меня не было. Да, так всем было бы легче, — ее взгляд стал задумчивым, отсутствующим и даже пугающе пустым. — Все бы было по-другому. — Всё? — Да. Представляешь? Моя мама могла бы выйти замуж, а не хоронить себя заживо, кляня за слабость к нечестному мужчине, вылившуюся в беременность. И вместо меня родилась бы другая девочка, наверное, веселая, красивая, счастливая, — ее голос зазвенел, — и ее бы очень любили. С ней бы играли во дворе дети, ее обожали бы одноклассники. Она бы радовала своих родителей, да. Но появилась я и все испортила, — лицо Ами посерело. — Как бы был, наверное, хорош мир без меня! — она снова посмотрела на Зойя и замолчала, видя его разъяренное, белое от гнева лицо. — Замолчи! — рявкнул он. — И не смей никогда такого говорить, поняла?! Дура, — он схватил ее за плечи и грубо встряхнул, но Ами не попыталась вырваться или отстраниться; она продолжала беспомощно смотреть на него, будто бы извиняясь за то, что она такая — достойная его злости, презрения, брезгливости. Да, ее можно только ненавидеть, она не заслужила нежности и жалости. Она — ошибка природы. Она — жалкое, никому не нужное создание. — Ну и дура же ты, дура, — Зой прижал ее к себе и с силой нагнул темноволосую голову к плечу. — Дура. И непонятно, что делать с ней, как быть, как заставить покинуть призраков прошлого, страшного прошлого, растоптавшего в ней практически все, что так необходимо каждому человеку: веру в будущее, любовь, счастье. Он, выращенный на всем готовом, единственный и любимый сын в семье, и понятия не имел, каково жить и чувствовать себя вечно виноватым… за собственное появление на свет. И теперь так понятно ее сумасшедшее, отчаянное желание хотя бы завести ребенка, вырвать единственный луч света среди полнейшей тьмы чужих, равнодушных к ней людей. Есть то, что остается с ребенком на всю жизнь, то, что откладывается независимо от желания. И чувство одиночества, страха перед людьми, их черствость и глухость не дают Ами покоя по сей день. Она бежит за Зойсайтом, старается удержать его так, как умеет, и при этом боится измучить своим присутствием, как когда-то мучила мать. Она не возненавидела мир, но научилась не доверять ему. — Я тут, слышишь? Я с тобой, — пытался успокоить ее Зойсайт, раскачиваясь из стороны в сторону. Нельзя давать ей никаких обещаний, никаких клятв, но и бросать — нельзя. Он не любит ее, и это даже жаль. Ведь так было бы проще помочь ей. Но обман неприемлем. — Ты меня слышишь, Ами? Она тихонько кивнула, обмякшая в чужих ласковых руках. Взгляд ее был туманным, из глаз все равно бежали по-детски горькие и крупные слезы, но плача уже не было. Был зыбкий, дрожащий покой, заставляющий слабеть. — С этого дня обещай меня во всем слушаться, ясно? — тихо произнес Зой, решая что-то очень важное и нужное для себя и их двоих. — Теперь я тут главный. Ами не ответила. Она никак не отреагировала. Но все-таки слезы постепенно перестали бежать из глаз, и спазм боли отступил. И это немало.