Черный цвет солнца

Небо оказалось к ним благосклонно, возок благополучно скрылся за скалой, когда над горизонтом поднялось темное облако. — Много их! — прошептал Мэрген, всматриваясь. — А я думал, подрезающие бороды караванным купцам нападают только ночью. — Это если идут малой силой, — пояснил Нэргуй. — Ставший на ночь караван труднее взять, — сказал Дамдин и махнул детям рукой: присядьте, наверняка высунулись, как сурки. Сам он не вставал — что с его глаз толку? — Днем же все тянутся вольготно, легко разбить строй и захватить если не все, то хоть часть. — Как можно захватить целый караван? — не унимался Мэрген. — Столько людей! Они так просто не сдадутся! — Не приведи Небо узнать как, — проворчал отец. — Ну а все-таки? Никто ведь не хочет попасть в рабство! — Погонщики и так рабы, — напомнила Цэцэг. — Они рабы, — согласился Дамдин, — но эти хозяева с ними обращаются не слишком плохо, а какими будут новые, кто знает? И дойдут ли они живыми до этих новых хозяев? Нет, погонщики захотят биться, но им будет нечем, хозяева не доверяют им оружие. Оружие есть у охраны, да ведь и там люди. Кто знает, какие желания их посетят? А вдруг кто-то под шумок схватит что подороже и сбежит? К тому же разбойники хитры и знают человеческие слабости. Могут сказать: не сопротивляйтесь, мы вас не тронем, заберем только товар и уйдем. Или еще бывает, выскочит пяток всадников, схватит одного-двух верблюдов и бежать. Охрана, конечно, за ними, чтобы отбить свое. Тут-то и налетает большой отряд. Всякие бывают случаи. — Это тебе рассказывал тот старик, что к нам подсаживался? — Да, старый Тэржен. Он из кипчаков, по степи ходит всю жизнь и много знает. — Он нашего мула свел? — хмуро спросил Нэргуй. — Нет, не он. — Отец замолчал, но про старшего сына подумал одобрительно. Так и надо, правильно делает, что никому не верит. Мэрген простодушен, Цэцэг совсем ребенок, а он должен стать старшим в семье и будет хорошим главой. Серьезный он, рассудительный. Дамдин привычным жестом огладил наручи, в которые подшиты были изнутри золотые кругляши — тяжело носить, а душе тепло! Правильно он сделал, что взял в семью Нэргуя, правильно. Сомневался сначала, на золото позарился, так ведь а на что еще тогда было зариться? На бесчувственное тело? Но теперь видел: то был подарок Небес, двойной подарок — и золото, и достойный сын! Теперь бы сберечь и то, и то, да еще младших, свою кровь. — Сейчас проедут, — сказал он. — А мы будем ждать ночи, посветлу не пойдем. — Ну и правильно, — согласился Мэрген, — день поспим, а по холодку запряжемся мы с Нэргуем, как два осла, и поскачем. Дорога вот она, не заблудимся. — Нельзя по дороге, что ты! — испугалась Цэцэг. — Они же могут обратно потом поехать! — Да и вообще не дело идти одним, — сказал Дамдин. — Караванами потому собираются, что так безопасней. Вернемся и мы тоже в ущелье. — А если наш караван разорили? — Вернемся в Архай и будем ждать следующего, — постановил отец. — Ой, едут, едут! — пискнула Цэцэг, вжимаясь в камни. Дамдин беспокойно поворочался — посмотреть бы, что за люди, понять, чего от них ждать. Да как посмотришь, когда даже руки свои еле видишь! — Мэрген, — прошептал он, — ты осторожно на них глянь и мне скажи, каковы они с виду. Какая на них одежда? Юноша завозился, устраиваясь так, чтоб видеть меж камней, но себя не выдать. — Халаты на них новые, яркие и с таким воротом, — начал он шепотом, — какой бывает у киданей, только у всех черные. Я не знаю, носят кидани черные? Вот, а наручи вроде наших. Шапки похожи на кымакские, колпаком, и тоже черные. А может, синие? Не видно, пыль подняли. Но пояса красные, это точно, только странные, широкие. Кажется, это платки, как у туркмен. — Ничего не понятно, — пробормотал Дамдин. — Должно быть, совсем сброд, люди без роду и племени. А кто их ведет? — Я не могу понять, но мне кажется... — Мэрген замолчал, вглядываясь. — Кажется, это женщина. — Женщина? Я слышал, что так бывает, но видеть не приходилось. Точно женщина? Как она одета? — Или нет… — бормотал Мэрген. — Не могу понять. Халат очень узкий, черный, сроду не видел таких, пояс туго затянут, полы длинные, закрывают сапоги. Никто так не носит, ни мужчины, ни женщины. И волосы! — Что волосы? — Точно, это волосы. Я подумал сначала, может, платок на плечи выпущен или шапка с хвостом, а это волосы. Они никак не заплетены, хотя длинные, лентой только убраны высоко, на макушке и развеваются. — А борода? Усы? — Ничего нет. Это или юноша, или женщина. Скачут ровно, волчьим ходом, не спешат, кони хорошие, но не степные, высокие. Седла не разглядеть, а луки вижу. У всех мамлюкские, а у того, что впереди, хороший нум. И меч улду**, а не сабля. Богатый человек, видать! — Так, может, это и не разбойники? — вмешалась Цэцэг. — Были бы честные люди, оделись бы, как их роду полагается, — покачал головой Дамдин. — Я всякие народы повидал, знаю, какие бывают одежды на востоке, какие на западе, а какие в горах. Нет таких ни у кого, чтобы все черное, а пояс красный. — Хорезмийцы! — вспомнила Цэцэг. — Они черное носят и халаты узко стягивают! — Это может быть, — задумался Дамдин. — Сам-то я их не видел. Да только где тот Хорезм? Караван к нему полгода идет! — Все, ускакали, — сказал Нэргуй, поднялся, отряхнул одежду. — Хвала Небу, — пробормотал Дамдин, тоже вставая. — Давайте-ка ешьте, голодные небось, да будем ложиться спать, я тоже за ночь глаз не сомкнул. Цэцэг, неси творог и цампу**. — Отец, а ведь мы нашли тот цветок! — спохватилась девушка. — Да не один, много! Знаешь, как красиво было! Я такой красоты в жизни не видела. Сейчас сядем, все-все тебе расскажу, как своими глазами увидишь. *** Без дороги тащить возок было куда трудней, но на нее вставать боялись. Странный отряд людей в черном назад не проехал, каравана тоже видно не было — кто знает, что там, впереди? А с открытой дороги быстро не сбежишь, тем более с повозкой, потому как хоть луна была и тоньше вчерашней, а все ж лучше бы не было ее вовсе. И верней было так, кругом, прячась за взгорками и редкими рощицами. Пускай труднее и дольше, зато безопасней. Братья сопели, утирали рукавами пот, останавливались передохнуть и глотнуть воды, но тащили погромыхивавший на камнях возок дальше. Горы уже заслонили полнеба черной стеной, ущелье раскалывало ее светлой трещиной, в которую заглядывала луна, а по-прежнему нигде никого, и тихо, как вымерло все. Что за напасть? Дамдин уже и на небо смотреть стал, не кружат ли где птицы? Да только что ночью толку от его глаз, когда его и днем от них нет. Лучше просить Цэцэг, она молодая, пусть следит, а он будет идти, держась за возок, чтобы не упасть, дорога уж больно неровная. И думать будет, ему есть о чем подумать, ведь и Цэцэг говорит, что не видит стай птиц. То заяц скакнет, то филин-укю крикнет, все так обычной ночью, а где же люди, верблюды, лошади и овцы? — Давайте я сбегаю посмотрю, — предложил Мэрген, когда в очередной раз остановились передохнуть, — есть там кто или нет? А вы пока тут в ложбинке стойте. От меня-то одного шуму мало, а повозку далеко слыхать. — Вдвоем пойдем, — решил Нэргуй, и младший брат спорить не стал. Видать, и сам боялся идти один. — Отец, — сказала Цэцэг, когда братья ушли, — думаю, не нужно нам сидеть в возке, сегодня ночь светлая, его далеко видно. Спрячемся вон за теми деревьями. Воистину Небо благословило его детьми! Было время, когда он за всех них думал, а теперь они начинают думать о нем. Дамдин взял из возка ступу и мешочек с кусочками сушеного корня ди юй, который называют еще кровохлебкой. Будет чем занять себя, пока ждут вестей. Корень этот затворяет кровь и излечивает горячку, его можно сушить, а можно использовать для приготовления вина, Дамдин предпочитал первое, потому что вино из кровохлебки хорошо принимать с порошком нефрита, это способствует долголетию, но такое лекарство очень дорого и мало кому по карману, а облатки с порошком продаются очень хорошо, женщинам они частенько нужны. Глядя на отца, и Цэцэг подхватила свою корзину, чтобы разобрать травы, которыми та была набита. Они уселись в неглубокой ложбинке, куда мало задувал ветер, и принялись за работу. Скрипит в ступке растираемый корень, холстинки, которые разворачивает дочь, густо пахнут травами, и старый Дамдин узнает их по запаху. Вот горная трава ганга, первое средство при кашле, а вот листья вэй цзы, они придают человеку сил и бодрости. Трава ста частей запах имеет неприятный, но излечивает застой в груди. Лекарское дело — это не только врачевание, как многие думают, оно лишь малая часть работы. Куда больше сил тратится на создание лекарств — порошков, мазей и настоек, знаний на это требуется так много, что не всякая голова может их вместить, но его дочь памятью не обижена и помнит уже почти столько же, сколько он сам. Жаль только, сыновья с ней не сравнятся. У Мэргена на уме одно оружие, видов наконечников для стрел он знает больше, чем грибов-чжи! Нельзя сказать, что он непочтительный сын и желает, чтобы семья его бедствовала, но не лежит у него сердце к врачеванию, а без сердца в нем никак не обойтись. С Нэргуем другая история: он любит учиться и схватывает быстро, он как сухой мох, который втянет всю воду, сколько ни дай, но болезнь, с ним случившаяся, нанесла ему много вреда. После нее он был так плох, что забыл все слова и они втроем учили его говорить, будто маленького ребенка. И хотя сейчас он все понимал и много помнил, говорить по-прежнему не любил. Дамдин знал почему. Поначалу Нэргуй говорил много, но все его речи были непонятны, за время болезни слова в его голове перемешались. Нэргуй и теперь, если поспешит, может начать путаться, и тогда его не понимают. Поэтому он сначала думает, а потом уже говорит. Это хорошая привычка, люди больше уважают тех, кто скуп на слова, внимательней их слушают. Но хоть Нэргуй и старается, знает он пока о врачевании слишком мало. Много ли узнаешь за год! Так и выходит, что главная надежда отца — Цэцэг. Да только дочь в семье что вода в руке, утечет, как ни держи. Того и гляди начнет заглядываться на парней, а там и уйдет в чужой дом. Что тогда делать старому Дамдину, чем жить? Вздыхая, он растирал кусочки корня, пересыпал порошок в мешочек и поглядывал на небо. Вон как далеко уже уползла луна, где же его сыновья? *** Они появились, когда луна начала клониться к земле. Свалились на землю, тяжело дыша, выпили воды. — Ну что там? — волновалась Цэцэг. — Что вы видели? Но сыновья почему-то молчали. Пускай для Нэргуя это было привычно, но почему Мэрген раскачивается и тихо, по-собачьи, скулит? — Да говорите толком! — крикнул испуганный Дамдин. — Что там такое? Всех перебили? — Не-е-ет, — простонал Мэрген. — Они были живые! — Ничего не понять! — рассердился отец. — И что в этом плохого? — Мы видели золотые врата, — сказал Нэргуй. Голос его звучал спокойно, даже задумчиво, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. — Они раскрылись над обрывом. Люди в черном загнали в них весь караван. И он пропал. — Они светились! Эти врата, они были как солнце! — выдохнул Мэрген. — Не как огонь, и ничего не горело. Все погонщики, верблюды, всадники просто входили в них и исчезали в воздухе! Все до единого! А потом и сами врата исчезли. — Мы не видели, как они открылись, — добавил Нэргуй. — Но когда пропали, мы выждали немного и пошли смотреть. Земля там мокрая от крови, но ничего не сожжено. — А чья кровь? — обмирая от ужаса, прошептала Цэцэг. — Мы не знаем. Они ничего не оставили. — А под обрыв вы заглянули? — Конечно, заглянули! — взвился Мэрген, но после оплеухи отца сбавил тон. — Неужели мы не догадались бы? Но ведь темно, что там внизу увидишь? — Наверняка человеческая, — сказал Цэцэг. — Эти в черном были демоны-мангусы! — Зачем демонам столько оружия? — тихо, но веско возразил Нэргуй. — Я думаю, демон только тот, что скакал впереди. — Похожий на женщину? Нэргуй нахмурился, словно о чем-то вспомнив, покрутил кончик уса. — Никакая это не женщина! — затараторил Мэрген. — Я его хорошо рассмотрел! Он на девушку и в самом деле похож, лицо гладкое, красивое. Но голос мужской, это точно. Может, евнух? Он командовал всеми этими людьми в черных одеждах, пока они бичами загоняли караван во врата. Потом его помощники сами в них зашли, а он последний. И все, врата исчезли! А что, если это вовсе не врата, а рот мангуса? Ты же в детстве рассказывал нам, отец, что живут они в пустынях и горах, проглатывают путников... — Рассказывал… — задумчиво пробормотал Дамдин, когда все замолчали, обдумывая произошедшее. — Неспокойно делается в мире. Мы ушли от мора, ушли от засухи. И что же теперь, новая напасть? Не понять даже какая. Как может исчезнуть караван? Там одних верблюдов было тридцать четыре. Разве это возможно? Думаю, нужно сходить туда при свете дня и посмотреть получше. Вдруг в темноте вы не все разглядели? Вдруг это был шаманский обряд какого-то неизвестного нам народа? Я слышал, с севера идут на нас доселе неизведанные племена. Может быть, их тоже гонит засуха. А огонь… Ну что ж, давно известно, что прохождение через пламя очищает от злых духов и колдовства. Вы говорите, там были огненные врата, разве нет в этом сходства? Нет-нет, нужно посмотреть внимательней. А бывает еще в горах узкая-узкая тропа, как мост, мне доводилось и такое видеть. Мэрген, должно быть, устал и не стал спорить. Нэргуй поднялся и взялся за оглоблю возка. — Нужно ехать, ночь заканчивается, — сказал он. — Найдем укрытие в горах. *** Старый Дамдин опустился на колени, ощупывая жесткую траву, но Мэрген подхватил его под локоть и поднял. — Не нужно сидеть на краю, отец, здесь обрыв. Мы все посмотрим и расскажем. Никакого моста здесь нет, теперь уже хорошо все видно. И внизу не видно ничьих тел. Траву по краю обрыва полили кровью, полоса длинная, на два размаха рук, пройдет даже широкая повозка. Сейчас кровь уже засохла. Это Дамдин и сам понял, потому что на руки налипли сухие чешуйки. Наверное, ладони его бурые от этой кровяной пыли, но как понять по запаху, человеческая она или нет? Не понять. — Слева у обрыва каменное здание, но сейчас оно пусто. Крыша его провалилась и разнесена ветром, — продолжал рассказывать Мэрген. — Там ничего нет, кроме пустых гнезд. Но я бы сказал, похоже на наблюдательный пост, потому что поставлен дом на скале, будто для хорошего обзора. — Кому нужно наблюдать за пропастью? — ворчал Дамдин. — Что за ерунда! Наверняка тут был мост. Не могли они его сжечь? — Вы что там делаете? — крикнул Мэрген в сторону, не отходя от отца. — Тут дернина была снята и под ней земля рыхлая! — ответила Цэцэг. — Ой, Нэргуй что-то нашел! Шар! Дамдин приблизился, протянул руку, и в ладонь его лег тяжелый каменный шар. Нет, не каменный! Старик повел над ним запястьем второй руки, и железные бусины браслета тут же прилипли, не оторвать. — Притягивающий камень… — пробормотал он, опускаясь на землю. — И какой большой, обработан тщательно… А какого он цвета? — Черный. — Бывают такие камни зеленого цвета, а бывают красного, — сказал Дамдин, катая шар меж ладоней. — Бывают с золотом, а бывают серебряные, как луна… Этот, значит, черный. В нем большая сила. — Я заметил, как дрогнул нож, — сказал Нэргуй. — А я увидела, что траву в одном месте снимали раньше! — Дайте мне! — попросил Мэрген. — Ого, какой тяжелый. Смотрите, тут узор из солнц. Наверняка этот камень зарыли те, кто в черном, они все-таки колдуны. — А что, если этот шар открывает врата? — затараторила Цэцэг. — Ну если полить его кровью? И пискнула, когда разгневанный отец вскочил на ноги и попытался дать ей затрещину. — Думай, что говоришь, если ты не ослица безмозглая! Ты хочешь призвать сюда демонов и навлечь на нас беду? Хочешь пропасть, как пропал целый караван? Столько людей сгинули, и тебе того хочется? Мы для того который месяц в пути? Бросить немедленно этот камень в пропасть! У кого он, а? Выбрасывайте! — А вдруг мы этим рассердим людей в черном? — робко возразил Мэрген. — Давайте просто положим обратно… — Это разумно, — сказал Нэргуй, забрал у брата шар и вернулся туда, где его выкопал. Все еще рассерженный, Дамдин опустился на камень. Дети, дети... Думаешь, что они повзрослели, надеешься на них, а они, ровно щенки, прыгают и ни о чем не заботятся. Нет, все на нем, только на себя можно рассчитывать. Это же надо, выкопать из земли эту дрянь! Сами схватились за то, что демоны подбросили, и он тоже, старый дурак, за ними! Тьфу, пропасть! О чем он думал? А ну как сейчас эти черные полезут обратно? — Уходим, быстро! — Махнув рукой, Дамдин побрел к возку и раздраженно оттолкнул сына, который взял его под локоть, направляя левее. Нечего с ним так обращаться, будто он беспомощный старик! Может, он и слепнет, но в жизни понимает больше этих неразумных.