Черный цвет солнца

— А если не сегодня? Цэцэг только рассмеялась звонко, будто они не на гору взбираются, а по лугу гуляют. Братья не поспевали за ней, мелкой и ловкой, как горная коза. — Если не сегодня, я буду до зимы называть тебя Ямаа! — крикнул Мэрген. — Это имя* тебе больше подходит! — Сегодня! — Цэцэг перепрыгнула расщелину и принялась протискиваться между огромных валунов, рыжих в закатном свете. Нэргуй и Мэрген сопели и карабкались следом. Уступать девчонке было обидно, но что поделать, если от силы рук и длины ног здесь мало толку! Она в узкую щель нырнула и вон уже карабкается по тропинке, цепляясь за сыпучий камень и руками, и ногами, а им дороги нет, не пролезут, пришлось Мэргену с плеч брата забираться на валун, затаскивать его следом, а потом догонять сестру. — Неповоротливые, вы посмотрите на солнце! — Цэцэг остановилась и указала рукой. — Краем касается! Не успеем! — Далеко еще? — взмолился Мэрген. Мелкий камень с шуршанием утекал из-под ног, трав становилось все меньше. Куда они спешат? К вечным снегам? Шутки сестра шутит? — Откуда мне знать? Я тут не была никогда! — Цэцэг снова припустила по горному склону, только плетеная корзина по спине мотается туда-сюда и косички с ней вместе. — Но лотосы растут на вершинах! Мэрген застонал: до вершины еще так далеко, а солнце вот-вот сядет! Нэргуй сопел, но лез молча. — Ты сама их хоть раз видела? — крикнул Мэрген. — Эй, ты где там? — Меньше болтай, — посоветовал брат. — Береги силы. — Это ты у нас молчун! — возмутился Мэрген. — А сил у меня все равно уже нет! И зачем я слушал эти сказки? Мало ли что люди рассказывают! Особенно такие странные люди, как тот чернолицый. Теперь уже и Нэргуй распрямился, осматриваясь. Ветер подхватил край кожаной ленты, стягивавшей его волосы, взметнул полы халата. Мэрген догнал брата и встал рядом. Высоко здесь, холодно. Одни только верхушки гор еще были освещены, закатное солнце сделало тени внизу черными, и сестры нигде не было видно. — Цэцэг! — крикнул он. — Где ты? Сестра вынырнула из-за уступа, сияя черными глазищами, но молча, даже рот себе зажала. — Ты чего? — спросил Мэрген. Она махнула рукой, приглашая за собой, и снова скрылась за уступом. Братья бросились следом. Туда, за скалу, уже не проникали солнечные лучи, ночь успела залить полнеба, и воздух стал густым, сиреневым. Белые фонарики, которые покачивались над рекой плотной зелени, казались в нем призрачными. — Это… что? — выступил вперед Мэрген. Моргнул, прищурился, моргнул снова. Меткий стрелок, он никогда не жаловался на зрение, но сейчас не мог поверить своим глазам: белые бумажные фонарики колышутся над расщелиной, густо заросшей травой с крупными листьями? Здесь, на горном уступе, с высоты которого землю у подножия не разглядеть? Но кто их принес сюда? — Горные лотосы, — прошептала за спиной Цэцэг. — Волшебные цветы жизни. Нэргуй прошел вперед и присел у ближайшего цветка. То, что издалека казалось бумажным фонариком, оказалось коробочкой из белых с темным краем листьев, а вовсе не цветком. — Это бутоны, — сказал он. — Они расцветают в темноте, — обычно звонкая Цэцэг от восторга утратила голос и говорила шепотом. — Уже скоро. — Ну что ж. — Мэрген со стоном опустился на землю и снял с пояса бутыль из тыквы-горлянки. — Не видать тебе нового имени, сестренка, оставайся со старым. — Дай мне тоже попить. — Цэцэг села рядом с братом, подобрала под себя ноги. Нэргуй пристроился на камне, выудил из мешочка на ремне горсть орехов, разделил на всех. — Надо подкрепиться, обратная дорога будет трудней, — сказал он. — Так, может, переночуем здесь, а на рассвете спустимся? По свету оно быстрее, — предложил Мэрген. Он подкинул орешек и ловко поймал ртом. — Отец будет волноваться, — покачала головой Цэцэг. — И пока спустимся, караван снимется и уйдет, по жаре догонять придется! Они замолчали, глядя на медленно колыхавшиеся белые фонарики волшебных цветов. От гор позади них поднималась луна, острые рожки, подсвечивала мир серебром, но кто станет смотреть на луну, которая часто бывает, если есть чудо, которому жить одну ночь? — Говорят, жил на свете бог, добрый и веселый, звали его Ганеша, — нараспев начала Цэцэг, — и вид он имел удивительный. Телом он походил на человека, хоть ног на том теле имелось две, а рук четыре, головой же был вовсе не похож. Уши на голове этой были как крылья огромные, зубы торчали изо рта наружу, нос волочился по земле, и сама голова была большая-пребольшая. Удивителен был этот бог, и вот как такое вышло. Мать его, золотоликая богиня Парвати, была прекрасна, как утреннее солнце. Отец его, бог Шива, был ослепительней льда. И когда родился у них сын, радости богов не было предела, устроили они на самой высокой горе пир, какого не видывал свет, и созвали посмотреть на прекрасного ребенка всех, даже бога, на котором лежало проклятие, воистину страшное. Все, на что этот бог смотрел, рассыпалось прахом, а звали этого бога Шани. Хотя был он черен и летал на вороне, бог этот не был злым, и проклятие свое он использовал во благо, по всему свету наказывая тех, кто творит несправедливость и предательство. Потому Шани отказывался смотреть на ребенка, не желая причинить ему незаслуженного вреда. Да только богиня Парвати хотела, чтобы полюбовались все гости, и, вняв ее просьбе, бог Шани тоже поднял глаза. В то же мгновение голова ребенка рассыпалась прахом. — Что за глупая женщина! — цокнул языком Мэрген. — От такой беды весь мир почернел, — продолжала Цэцэг, чуть покачиваясь, будто и она цветок, и лицо ее белело в темноте фонариком. — Но тут вперед вышел бог, знавший все на свете, звали этого бога Брахма. И сказал он так: пускай отец ребенка возьмет голову первого животного, какое встретит. Шива обернулся, увидел огромного зверя и отрубил ему голову, а всезнающий бог протянул руку и сорвал цветок, который и в темноте светился, потому что был он белый, как звезда. Соком этого цветка бог Брахма прикрепил голову животного к телу ребенка, и тот ожил, будто не умирал вовсе. И после он вырос, стал богом справедливости, ума и богатства. А цветок этот с тех пор цветет одну ночь во тьме на самых высоких вершинах и зовется цветком Брахмы. — Не пожалело для тебя Небо памяти, сестренка, двое выдала, втрое! — восхитился Мэрген с улыбкой. А улыбка хитрая, лисья, только и жди подначки. — Все ты помнишь, говоришь как песню поешь. Как в такой маленькой голове все умещается? Не понимаю. Вот у Нэргуя голова больше, а толку куда меньше! Нэргуй молча пнул брата по лодыжке, тот притворно заохал, но улыбаться не перестал. — Быстрей бы они открылись! — мечтательно протянула Цэцэг. — Я уже придумала, что загадаю. — Богатого мужа? — пропел Мэрген и тут же получил второй пинок. — Ай, братец Нэргуй! Разве ты не желаешь сестре счастья? — Не болтай о желаниях, — проворчал тот. — Демоны услышат. — Тебе ли их бояться! По имени твоему им тебя ни за что не найти.** Нэргуй только хмыкнул. Ну да, его, может, и не найдут. — Так что в этих цветах особенного? — спросил Мэрген, не желая сидеть в тишине, это скучно. — Лечат раны? — Цветок этот повышает настроение и энергию человека, и оказывает свое воздействие довольно быстро, — снова начала говорить нараспев Цэцэг, как всегда бывало, когда она рассказывала прочитанное или услышанное. — Если принимать его сто дней, то начнешь ходить в два раза быстрее, чем обычно, и в этом отношении он превосходит стоголовник и растение хуанцзин. Перед походом в горы его можно отварить на пару, и если сварено и съедено достаточно, то оно вполне может заменить обычную пищу из зерновых. Если человек силен, то он может делать облатки из этого растения; его можно также растирать в порошок, а из выжатого сока готовить вино. Но лучше все-таки принимать порошок. Он помогает при воспалении выводящих отверстий, увеличении и чрезмерной жесткости органа гань***, излечивает боли в костях и кашель. Если же человек простужен, двух дней достаточно… Ой! Цэцэг замерла, вытянулась. — Что это? Слышите? — шепотом спросила она. Братья резко обернулись оба, один влево, другой вправо. — Да нет! Запах! Слышите? — И правда. — Мэрген вскочил. — Это что, цветы? — Что еще может пахнуть так чудесно? — Цэцэг вскочила, схватила братьев за руки. — Они открываются! Нужно загадывать! Я первая! — Ну уж нет, по старшинству! — Ты средний, — напомнил брату Нэргуй, и тот возмущенно всплеснул руками. Ну за что, за что Небо послало ему в братья такого тугодума? Конечно, средний! А сестренка-то младшая! — Говори, Нэргуй! — поторопила Цэцэг. — Я… — Тот растерялся и поднял глаза к небу, пытаясь быстро что-то придумать. — Пожелай, чтобы голова у тебя работала как прежде, — хихикнул Мэрген. — Хочу, чтобы отец не ослеп! — выпалил Нэргуй, и Цэцэг восторженно пожала ему руку. — А я хочу, чтобы у моей сестренки муж был высокий, как старший братец, умный, как я, и богатый, как князь! — Так и знала, что ты это скажешь! — рассмеялась Цэцэг и выпалила без запинки: — А я хочу, чтобы мы умерли счастливыми! Братья окаменели на миг, и стало слышно, как шелестят под ветром крупные листья травы, но вот уже Мэрген всплеснул руками, схватил сестру за плечи, встряхивая. — Как можно такое говорить, да еще ночью! — Он схватился за амулет, зажал в кулаке. — Ты еще слишком молода! Желать нужно только хорошего! — Это и есть хорошее! — горячо возразила Цэцэг. — Что может быть лучше? Ведь если человек умирает счастливым, значит, все в его жизни сложилось удачно и печалиться ему не о чем. Душа его легко покинет тело и мир под солнцем, не станет бродить ночами от беспокойства! — Хорошее желание, — подтвердил Нэргуй. — Хорошее желание, вы послушайте! — продолжал возмущаться Мэрген, пока они шли к цветам. — Глупый ребенок, о смерти будешь думать, когда сделаешься старухой и у тебя останется один зуб! Ладно хоть я среди вас разумный человек и успел пожелать тебе мужа. Бутоны-фонарики и в самом деле открывались, заворачиваясь вниз и подставляя ночному небу лепестки — белоснежные земные звезды. Сладкий запах плыл густой волной, хотелось набрать его в легкие, пропитаться, а еще залить в бутыль-горлянку, чтобы иногда открывать крышку и выпускать немного обратно. — Возьмем три, — решила Цэцэг, опускаясь на колени. — Не станем жадничать. Она скинула с плеч плетеный короб, где в тряпичных кульках завернуто было уже изрядно разных трав, достала острую лопатку и принялась выкапывать цветы. — Знаешь, сколько стоит порошок из корешков? — толкнул брата локтем Мэрген. — Пять монет за щепотку. Листья два, а лепестки — восемь! Отец обрадуется! Нэргуй кивнул, взял первое выкопанное растение и обернул тряпицей. — Нам повезло, что караван пошел этой тропой, — не прерывая своего занятия, сказала Цэцэг. — И что в нем оказался человек из далекого Мадурая. Это он мне рассказал про бога Ганешу и что эти цветы растут здесь. Но он не знал, когда начинается цветение, а я знала. Возьму и ему один. — Откуда это ты знала? — Читала, — пожала плечами Цэцэг. — Я все помню, что читаю. — Отцу бы так, — вздохнул Мэрген. — Он теперь совсем читать не может, а с такой памятью вспоминал бы, да и все. — Память легка, пока жил мало, — рассудительно произнесла Цэцэг. — А когда много накоплено, разве запомнишь? Мэрген вздохнул, соглашаясь, снял с плеч такую же плетеную корзину, как у сестры, только почти пустую, и начал укладывать в нее свертки. Это мелкие травки собирать он не большой любитель, а такая добыча ему по душе: каждый сверток весом с куропатку! Спускались при свете луны и с той стороны, что к ней повернута, а все равно вышло долго, ночь успела переползти с одного края неба на другой, и там, где была непроглядная мгла, теперь начинало светлеть. — Не поспать нам сегодня, — протянул Мэрген и, наткнувшись на взгляд брата, добавил: — Но оно того стоило! Пока обошли гору, возвращаясь на тропу, пока шли по ней к стоянке каравана, и вовсе развиднелось. Но то, что открылось с пригорка, совсем им не понравилось. Каравана не было. Огромного, шумного каравана с его верблюдами, ослами, стадом овец, погонщиками и купцами, мелкими торговцами и путешественниками, огромными тюками, повозками, палатками — не было! Не бросились навстречу желтые собаки, не окликнул дозорный. Осталась только сбитая копытами земля, какое-то тряпье, колесо от телеги и их возок, упершийся пустыми оглоблями в землю. Цэцэг закричала и бросилась вперед. Братья сначала бежали следом, потом и обогнали: тут ведь не горы, тут впереди тот, кто сильнее. Возок качнулся, и из него выбрался отец. Все трое налетели на него, расспрашивая, ощупывая, цел ли. — Ушли, — глядя мимо них, произнес отец. — Ночью прискакали двое, что разведывают дорогу, крикнули, что впереди отряд, большой, конный, чей не понять, флагов нет. — Разбойники! — выдохнул Мэрген. — Подрезатели бород! — Все так и решили, — кивнул отец. Он все так же не смотрел никому в лицо, в глазах его отражалось небо, и у Мэргена сжалось сердце: никак ему не привыкнуть, что отец стал таким. — Снялись и ушли к тому ущелью, что мы проходили днем, там можно держать оборону даже малыми силами, а на открытом месте каравану не устоять. — Но где наш мул? — крикнула Цэцэг. — Увели. — Глаза отца все так же пусто глядели вдаль. — Сказали, все равно отберут. — Когда это было? Они еле тянутся, я догоню! — горячился Мэрген, сдергивая с пояса кольцо для стрельбы. — Воры! — Не нужно. — Голос отца стал жестче. — Сейчас важнее уйти с тропы. Этот отряд может быть уже близко. — Отец прав, — вмешался Нэргуй, оглядываясь. Быстро подобрал с земли рассыпанные вещи, кинул в возок. — Уходим. — Цэцэг, отец, — Мэрген тронул отца за плечо, — забирайтесь в повозку, так будет быстрее. — Вот еще! — Цэцэг сняла со спины корзину и поставила в возок, но сама забираться и не подумала, бросилась к зарослям высокой травы и принялась дергать жесткие стебли из земли. — Зачем ты… — начал Мэрген, но тут же понял. Ох сестренка, золотая голова! Он подсадил отца и подхватил оглоблю, вторую уже держал Нэргуй. — Трогаем! Куда бежать, они не сговаривались, и так понятно — сначала к скале, что закроет их от тропы, а там уж разберутся. Цэцэг пятилась следом, заметая пучком травяных стеблей следы колес и ног на сухой желтой земле.