Черный цвет солнца

Хорошо на башне, ветер здесь чист и солнце не скрыть занавесями, светит оно везде, где хочет. Хорошо сидеть поджав ноги на подушке и вышивать синих, как небо, коней. Служанки подползают, бормочут, что госпожа может простудиться, не пройти ли госпоже в комнату? Цэцэг их не слушает, они глупые и не желают ей добра. Этих служанок ей отдали после смерти жены Тогон-хана принцессы Кучлук, и все они спесивы. Считают, что первая госпожа была настоящей женой, потому что царского рода, а ее называют неумытой степнячкой. Тихонько, между собой, но Цэцэг знает. Эти глупые куры шепчутся меж собой по-согдийски и думают, что ей, нюйчжи, не понять! Сами даже читать не умеют, но думают, что очень умные. Цэцэг засмеялась и вдела в иглу новую нитку. — Госпожа, я принесла вам покрывало… — Уйди, — бросила она не глядя. Она тоже была глупой сначала, слушалась их, а теперь знает, что не должна. Заболей она — их накажут, потому они хоть и шепчутся у стены, а потом снова приходят кланяться и уговаривать. Но Цэцэг не любит душные, пропахшие благовониями комнаты, ей нравится на солнце. Тогда, вначале, она мало понимала в том, как здесь все устроено, плакала по зарубленному в степи старому отцу, скучала по братьям. Ей было страшно и одиноко, а эти пестро разодетые кружились вокруг, перешептываясь, разглядывали ее, щупали, как корову на рынке, мазали душно пахнущим маслом и по-новому переплетали ей волосы. А она ждала, что придет Тогон и поговорит с ней. Тогон красивый, у него плечи такие широкие, что Цэцэг две ладошки на одно кладет, у него волосы черные-черные, борода вьется кольцами, а глаза злые, как у барса, но он не злой. С ней не злой. Цэцэг улыбнулась. Она была глупая! Пока не сошла первая кровь, Тогон не приходил. Потом приходил много раз! Теперь приходит мало, она скучает. Ветер качнул занавеси, и солнце дотянулось до ног Цэцэг в красных сапожках. Она положила вышивку на большой живот — как удобно, будто столик! — и сощурилась на солнце. Где-то там, на западе, сейчас ее братья. Мэрген уехал туда с лекарем Чоу, был при нем помощником. Но говорят, лекарь Чоу умер, как же там брат? Не тяжело ли ему? Не началась ли там война? Говорят, через перевал льются, как вода через плотину по весне, дикие народы, которые гонит сюда, к большой реке, страшная сушь. Все крепости запада от них страдают, но это еще не война. Дикари разрознены и плохо вооружены, им не сравниться с воинами гурхана. Вот только кто знает, что там за перевалом и кто придет через него завтра? Цэцэг вздохнула и снова взялась за вышивку. Нэргуй тоже там, послан с заданием, Цэцэг не знает с каким. Откуда ей знать, кто ей скажет? Она не покидает своих покоев, и вся эта пестрая толпа не оставляет ее одну ни на миг. Даже когда она спит, у ее постели спят две служанки. Ее ребенок золотой крови, ее берегут, как сокровище. Цэцэг знала, что у Тогона есть и другие наложницы. Та маленькая китаянка и красивая дочь самаркандского купца. Все они мечтали родить сына, но служанки болтали, что у китаянки оказалась плохая кровь, она так и не понесла. А красавица Тэгэш, по всем признакам, родит девочку. Цэцэг с досадой отложила вышивку. Как она забыла? Ветерок ей память выдул? Она же должна навестить маленькую Зейхун! Ту самую дочку принцессы Кучлук, про которую говорили, что родилась она несчастливой, потому что сгубила мать. Цэцэг и не знала бы, что девочка тут же, во дворце, не услышь она однажды детский плач. Бестолковые служанки, не зная, как успокоить ребенка, вынесли ее на открытое солнце. Не удивительно, ведь в их дурных головах одни только сказки про одержимость и проклятия. Они и Тогона считают несчастливым! Зейхун исполнилось три луны, когда Цэцэг добилась, чтобы ее пустили к ребенку. Никакого проклятия на малышке не было, конечно, была только нерадивая кормилица, не соблюдающая порядка питания и попивающая по вечерам вино, от которого всякий ребенок становится неспокоен. Цэцэг выпросила себе право навещать девочку и, когда та стала лучше спать и меньше беспокоиться, осталась собой довольна. Пускай Зейхун Тогону сейчас неинтересна, все-таки она его крови. «Несчастливой», — прозвучало в ее голове чьим-то противным голосом. Цэцэг нахмурилась, поднялась с подушки и направилась к лестнице. Две служанки тут же поднырнули ей под руки, чтобы идти впереди и не дать ей упасть, поскользнись она на ступеньках. Тогона стали называть несчастливым по той же причине, что и маленькую Зейхун: его мать умерла родами. Но вырос он здоровым, крепким, и прозвище как-то подзабылось. Единственно что отец Тогона не слишком жаловал, хоть он и старший сын. А потом случилась история, после которой старое его прозвище вспомнили и больше не забывали. Тогон и принцесса Кучлук были знакомы с детства, нравились друг другу, и он уже решил, что возьмет ее в жены. Она была согласна, но их отцам показалось важнее отдать юную Кучлук сыну хана Джирги, Елюю, и тем укрепить западные рубежи. Елюй прибыл в столицу, и в честь него был устроен пир с непременными воинскими состязаниями. И нужно же было так случиться, что когда Тогон сшибся с именитым гостем, тот вылетел из седла и сломал себе шею. От несчастливой судьбы не спасли ни доспехи, ни затупленные копья. Тогона тогда не решились открыто обвинить в убийстве, но и его, и Кучлук иначе как злосчастными с тех пор не называли, и, когда юная принцесса умерла первым же ребенком, только головами покачали — а как иначе при такой судьбе? Цэцэг от воспоминаний об этом даже топнула. Глупо! Может, эта принцесса и была злосчастна, а Тогона любит Небо и только слепым этого не увидеть! Как он может быть нелюбим Небом? Его сердце открыто его воле, на его доспехе отверстие прямо напротив. И раз ни одна стрела не смогла в него попасть, значит, Тогону суждено жить. Ребенок тем более ни при чем. Глупые пестрые куры! Она и своего сына им не отдаст, и маленькую Зейхун. Тогона любит Небо, любит Цэцэг, и все еще узнают, чего это стоит! — Госпожа, госпожа! — Служанка кинулась ей под ноги с поклоном. — Тогон-хан высказал намерение посетить вас! — Этой ночью? — просияла Цэцэг. — Нет, госпожа, прямо сейчас. На душе стало тяжело, придавило сердце. Отчего такая срочность? Не к добру! Так уже было однажды — давно, когда живота у нее еще не было видно. Вот так же среди дня: срочный приказ явиться, люди с оружием, которые встретили ее на полпути к покоям Тогона, окружили кольцом и так вели, гремя железом. И сам Тогон — бледный, холодный и мокрый от пота. Он говорил с трудом, но схватил ее за платье на груди. — Ты скажи, — судорожно шептал он. — Ты скажи. Это яд? Тайсун, глава стражи, добавил из-за спины: — Если он умрет, тебе не жить. Она тогда, глупая, решила, что он ей угрожает, удивилась мимолетно, но некогда было ни о чем думать, кроме слабеющего неровного пульса под пальцами. — Какого все цвета? Каким цветом ты все видишь? — спрашивала она, оттягивая Тогону веко, нащупывая пульс на шее, в руке его уже было не найти. — Желтое… — выдохнул он. Цэцэг наставила палец на лекаря и затараторила громко, в крик: — Мне нужно растение шуньжа, оно растет небольшим кустом, листва его светло-зеленая с фиолетовым, цветы глубоким колокольчиком размером с четверть пальца, цвет его бывает от розового до черного, на донце светлее, ягоды черные, блестящие, чуть придавленные, лежат каждая на ложе из пяти листков… — Это яд, господин! — кричал лекарь, валясь в ноги. — Она просит для вас яда! Пальца Тогона дрогнули, пытаясь притянуть ее к себе, потребовать ответа, но он слишком быстро слабел. — Ты и так умираешь, — сказала она ему в глаза. — Зачем мне что-то делать, если я хочу твоей смерти? Несите сюда, живо! Теплой воды, порошок шуньжа! — Сказано! — рявкнул Тайсун, от души пнув скулящего на полу лекаря. Трава нашлась не в порошке, а в вине, и это было даже лучше, Цэцэг капала ее Тогону под язык, потом заставляла пить много теплой воды и извергать ее в таз, требовала готовить травы, полезные для выравнивания пульса и очищающие кровь, они пригодились, когда Тогону стало чуть лучше. И когда зрачки его наконец расширились, она велела закутать дрожащего Тогона в одеяла, притушить свет и сидела с ним остаток дня и всю ночь, пела ему долгие монгольские песни, гладила по мокрым, слипшимся от пота волосам. Он умный, ее Тогон, он правильно сделал, что позвал ее. Вот тогда у нее было время подумать. О том, кто мог добавить Тогону порошок травы джанх в еду или ее настой в вино. Она знает семьдесят ядов и противоядий, ей ли не понять, что использовалось в этот раз? Думала о том, что сказал Тайсун: ей тоже не жить. Конечно, он прав, ведь Тогона хотят убить, чтобы он не стал новым гурханом, и его ребенок, которого еще и не видно, тоже помеха. Ее не оставят в живых, и Тайсун не угрожал ей, а предупреждал на случай, если она глупая и не может понять. Она не глупая. Она просто многого тогда не знала, но теперь она понимает все. Гурхан Аши стар и болен, но не хочет отдавать власть старшему нелюбимому сыну. А может, просто не хочет лишаться власти. У него от второй жены сыновей много, трое, но они моложе Тогона, один совсем мальчик, а самый старший еще и усов не отрастил, но гурхан любит этих детей и приближает только их. Трудно ли понять, как будет действовать их мать, Севраз-ханым, если дорогу к трону для ее сыновей застит злосчастный Тогон? Вовсе не трудно. Может, и принцесса Кучлук умерла неспроста. И если Цэцэг это все поняла, Тогон понимает еще лучше! Вот почему ее сердце в предчувствии встречи забилось не радостно, а тревожно. Сейчас день, не вечер, а утром, говорят, во дворце был большой совет… Тогон вошел без представления, большой, шумный, служанки порскнули в стороны, как мыши от кота, а он остановился, не сводя глаз с Цэцэг. Она поднялась, чтобы ему было лучше видно живот — совсем скоро, осталось меньше луны! Улыбнулась, но Тогон только молчал и смотрел. — Я возглавлю поход на запад, — сказал он глухо. — Нужно закрыть перевал и разведать, что за ним происходит. — Когда ты едешь? — пересохшими губами спросила она. Поход за перевал! Это многие месяцы. Ребенок родится без него. — Завтра утром. Выхожу с пятью тысячами из столицы, еще пять присоединятся в крепости Сапжун, соберу что смогу на западе. Десять тысяч приведет хан Джирга. И замолчал. Цэцэг молчала тоже, заледеневшая от понимания того, чего добивается гурхан. Хан Джирга ненавидит Тогона и никогда не простит ему гибели любимого сына. — Я еду с тобой, — заявила она. Взгляд Тогона потеплел, он прошел к постели, тяжело опустился на нее и похлопал рукой рядом. Цэцэг подсела, прижалась к плечу щекой. — Я с тобой, — повторила она. — Там тоже будет опасно. Просто по-другому. — Пускай. Здесь не останусь. — Здесь ты хотя бы знаешь, чего ждать, а там… И столица неприступна, а на западе только мелкие крепости. — Я решения не переменю. Тогон вздохнул и лег. Цэцэг проворно забралась на кровать с ногами и подвернулась ему под руку. — Тебе пригодится хороший лекарь. — Какой из тебя сейчас лекарь? Тебя толкни — покатишься, — проворчал он, и Цэцэг засмеялась. — Зато сын будет похож на тебя, я уже знаю. Такой же большой и беспокойный. Возится и возится. Будет быстро бегать! Тогон улыбался, закрыв глаза, и Цэцэг думала, что еще хорошего ему рассказать. — А помнишь, ты меня спрашивал про людей, похожих на Нэргуя, которых ты встречал в степи? — Она приподнялась на локте. — Я нашла в одной книге про это! — И что там пишут? — без особого интереса спросил он. Конечно, ему сейчас не до изучения народов. — Это люди Черного солнца, они всегда приходят с юга. И всегда их приход знаменует великую сушь и многие беды, — нараспев, как всегда, пересказывая по памяти, начала Цэцэг. — Во времена хана Терджи случилось подлинное их нашествие, в горах то и дело видели огненные врата, через которые будто из ниоткуда появлялись люди Черного солнца. Врата бывают огня золотого, огня белого и огня красного, случалось также видеть цвет огня синим и розовым. Вида эти пришлые люди разнообразного, различного пола и возраста, но есть общие признаки, по которым их легко узнать. Эти люди высоки и тонки в кости, кожа их светла, а лица красивы. Волосы их очень длинны и свободны, собраны лишь в узел на темени, а речь похожа на ту, на какой говорят к востоку от города Датун. Беды, ими наносимые, неисчислимы и всегда связаны с огнем, часть которого они носят в себе. Это засухи и пожары, также войны и усобицы, из которых проистекают голод и мор. По таковой причине хан Терджи повелел создать цепь постов для защиты от Черного солнца, благо пришлые люди эти, хоть и носят в себе пламя, вполне смертны и никакого колдовства для их уничтожения не требуется. Посты были созданы и несли неусыпное наблюдение в местах, где прежде являлись огненные врата. При появлении пришлых людей они немедленно уничтожались. Мудростью хана Терджи и радением этих постов появление людей Черного солнца полностью прекратилось, и многие годы с тех пор благоденствие царит на наших землях. Тогон долго молчал. — Ты хочешь, чтобы я убил Нэргуя? — Нет! — Цэцэг от испуга вскочила на колени. — Он не творил никакого зла! Он… — Я с ума не сошел убивать верных, — перебил ее Тогон, не открывая глаз. — И все это сказки. Хан Терджи был вздорен и глуп, властвовал при нем брат его жены. А сам он только и мог сочинять истории, восхваляющие его мудрость. — Я видела эти посты, — призналась Цэцэг. О том, что ее братья видели еще и огненные врата, она решила промолчать. — Один. Мне показалось, он давно в запустении. И стоит он у края пропасти. — Я же говорю, Терджи был глуп. Нет рубежа неприступнее, чем пропасть. Эти люди, должно быть, живут где-то на юге и тогда искали новых мест для своих селений, но стараниями хана Терджи были перебиты и надолго забыли сюда дорогу. А теперь пробуют снова. Вот и все. Никаких черных солнц. — Он помолчал и продолжил: — Судя по Нэргую, народ этот отнюдь не дикий и знает толк в военном деле. Знаешь, о чем я думаю? Хорошо бы отыскать этих людей. Им нужны новые земли, а у нас есть обезлюдевшее пограничье. Я бы позволил им селиться там, если они присягнут мне на верность.... — Мой сын будет таким же умным. — Цэцэг поцеловала Тогона в лоб и снова пристроилась рядом. — Но я не гурхан, — прошептал Тогон, продолжая думать свою мысль. — Не мне решать. — Это мы еще посмотрим, — так же тихо прошептала Цэцэг. Жаль было подниматься, но требовалось распорядиться, чтобы завтра к утру все были готовы двинуться в путь: она, две другие наложницы и малышка Зейхун. Она никого не оставит старухе Севраз-ханым. А про огненные врата она еще подумает. Сколько было в том караване? Тридцать четыре верблюда? Интересно, где они сейчас? И как жаль, что ехать ей завтра совсем в другую сторону.