Черный цвет солнца

Город Темраз оказался таким же, как все города степи, пыльным и тесным, только богатых домов в нем больше и стены выше, все-таки столица. Отсюда караван вставал на одну из трех дорог, к Самарканду, и Лань Чжаню пора было принимать решение, что делать дальше. Прошел без малого год, как он шагнул в голубое пламя. Чего он достиг? Он не погиб на входе и смог узнать этот мир, обжиться в нем. Пожалуй, если бы брату понадобился караван, Лань Чжань мог бы все устроить так, чтобы обошлось без кровопролития и грабежа. Он видел множество городов и народов, овладел здешними наречиями. Узнал, где похоронены старейшина Ван, его третий сын и двое заклинателей, ему незнакомых. Судя по одеждам, это были люди Цзинь Гуаншаня. Слышал множество историй про огненные врата, были среди них куда более цветистые, чем рассказ унгерата Терхи, но ничего нового к уже известному они не добавляли. Он видел, что несчастье, обрушившееся на этот мир, ничуть не лучше того, что досталось его миру. Там холод и вода, здесь жар и сушь, но как понять, что нарушило равновесие? Как вернуть его? Он не находил ответа. И он не находил Вэй Ина. У него заканчивались деньги. Все чаще он задумывался, не пора ли вернуться и признать: он ничего не смог. Вся польза, на какую он оказался способен, единственный результат затраченных им усилий — это возможность вернуть родным тела погибших отца и сына Ванов. Но разве не сказано: нужно сделать свое сердце беспристрастным и, несмотря ни на что, сохранять покой, тогда все вещи будут изменяться сами собой? В нем стало мало покоя, в этом причина. Он не может объяснить даже себе, зачем ищет Вэй Ина и почему верит, что он здесь. Знает только, что не может отказаться от этой веры точно так же, как от долга перед кланом, но разве не пламя гордыни терзает его душу, если он тщится найти одно решение и для себя, и для мира? Хотя известно, что только смирение дает легкость и покой. Должно смиренно плыть по воле Неба, а не цепляться за свои желания, как за камни. Лань Чжань все меньше говорил, все больше времени тратил на медитации, и Шихо, видимо чувствуя его настрой, тоже как-то сжался, притих. Работу свою меж тем он исполнял как положено, и Лань Чжань тоже: каждое утро он выходил из дома, чтобы найти мужчин, на которых указывали бродяжки, и посмотреть им в лицо. — Здесь подавальщик. — Шихо указал пальцем в темноту лапшичной. Лань Чжань не хотел есть и стоял у входа, дожидаясь, когда молодой человек выйдет к присевшим за столы гостям, но пока с тарелками бегала только женщина средних лет. Сегодня на площади было шумно, должно быть, в городе выдался праздник. Пестро одетые люди, яркие ленты и флаги, крики разносчиков напитков и сладостей. Лань Чжань обратил внимание на собравшуюся неподалеку кольцом толпу. Над головами зрителей на канате плясал мальчик. Вот он сделал вид, что падает, толпа ахнула, но он со смехом оседлал канат, сделал кувырок и снова поднялся. Восторженные крики сменились звяканьем монеток. Лань Чжань задумчиво смотрел на тонкое, гибкое тело на фоне неба. Мальчишка смеялся. Когда представление закончилось, зычный мужской голос возвестил: — А теперь настоящее представление! История с переодеваниями и фокусами! Такого вы еще не видели! Только у нас! Черный колдун и огненные врата! Лань Чжань окаменел. Шихо уже долго тряс его за рукав, и он с досадой перевел глаза на подавальщика. Конечно, не он! Лань Чжань вытащил пару монет и ткнул в руку Шихо. — Заплати. Я буду смотреть представление. Шихо понесся в толпу, пробивая Лань Чжаню дорогу. — Пропустите! Пропустите, господин хочет посмотреть! В кругу оказалось просторно, на землю были постелены ковры, и какая-то женщина в пестрых одеждах с поклоном принесла ему подушку, предлагая сесть, как другие зрители побогаче. Лань Чжань остался стоять. Грохотали барабаны, выли трубы, а в центре круга извивалась фигура в черном, пролезая в лохматый от желтых и красных лоскутов обруч. — Я демон-шолмасы, и я пришел в этот мир! — неприятно писклявым голосом возвестил актер, изображавший колдуна. — Чтобы погубить его! Я нашлю на этот мир многие беды! Все так же извиваясь, он станцевал странный танец. Люди хлопали, видимо, им нравилось. — Но как же мне обмануть людей, чтобы они не разоблачили меня? — Актер качался на месте, изображая раздумья. — А вот как! Он закрутился волчком, сделал несколько кувырков и, ко всеобщему восторгу, замер в красивой позе. Теперь он не извивался, на лице его была маска с красивым лицом, а на поясе висел деревянный меч. — Кто теперь скажет, что я шолмасы? Я воин! Тут снова взревели трубы, загрохотали барабаны и в кольце из лоскутов на сцену выкатилась еще одна фигура. — Я тоже шолмасы, я твоя сестрица! — еще более противным голосом возвестила она. — Кем же мне стать? — Ты будешь прелестницей! — возвестил колдун, и после вращений и кувырков вторая фигура замерла с ним рядом с улыбающейся маской на лице и веером в руке. Третий раз загрохотала музыка, и третья фигура вылезла из «врат». — Я твой братец, тоже демон! Кем я стану? — Ты станешь знаменитым лекарем! Представление, кажется, пользовалось успехом, Лань Чжань чувствовал, что народу за спиной все больше и крики толпы все громче. Троица станцевала танец и снова собралась посредине. — Как же мы погубим мир? — спросил один. — Это будет просто! — Черный колдун, важно выпятив грудь, сделал круг по сцене. Дети хохотали. — Мы станем их владыками! — Но у них уже есть владыки! — возразила «сестрица». — Их мы погубим! — объявил колдун, и троица злодеев снова исполнила танец. — Я стану генералом! — Колдун подбросил и поймал меч. — А ты, сестрица, станешь женой хана! — Но у него уже есть жена! — всплеснула руками демоница. — После моего лечения ее не будет! — прокричал «лекарь», и толпа зашумела, закачала головами. Видимо, люди понимали, о чем речь. — Ты родишь хану сына! Он станет новым гурханом! Дальнейшее действие, все так же щедро перемежаемое грохотом музыки и танцами, подробно показало, как план был воплощен в жизнь. Вот уже жена хана умерла, хан танцует с демоницей, и — о чудо! — у нее на глазах растет живот, а черный колдун точит меч, готовясь убить хана и посадить на трон сына демоницы. Лань Чжань слышал, как за его плечом тихо сказали: «Может, ребенок вовсе не хана! А ее черного братца!» — и второй голос, женский, сплюнув, ответил : «Вот же мерзость!» Лань Чжань взял Шихо за плечо, развернулся и вышел из круга вон. До постоялого двора они шли молча. Только в номере Лань Чжань посмотрел на мальчишку, собираясь сообщить ему поручение, которое он обдумал, и замер: на голове Шихо была меховая шапка, волосы подвернуты под нее так, чтобы спадали на лоб, лицо чумазое. — Что происходит? — спросил он, и Шихо совсем сжался, даже голову втянул, будто Лань Чжань хоть раз его бил и сейчас снова ударит. Лань Чжань убрал руки за спину. Шихо из этого города, вот в чем дело. И боится, что его узнают, потому он был так тих все эти дни. Следовало обратить на это внимание. — Может, купить тебе женское платье? — предложил он. Идея казалась ему хорошей: в таком возрасте мальчика от девочки отличить непросто, а женский костюм более закрытый. Но Шихо рухнул на колени и поднял на него испуганные глаза. — Господин! — заскулил он. — Господин, не прогоняйте! Господин! Лань Чжань долго смотрел, как по чумазым щекам слезы промывают чистые извилистые дорожки, потом закрыл глаза. Как его угораздило? Он провел с этим ребенком почти год и даже не заподозрил. Зубы, кстати, выросли, ей около двенадцати лет. И уши не проколоты, а это значит, что ее родной народ не кочевой. — Как мне теперь тебя называть? — спросил он. Шихо перестала всхлипывать, замерла. — Не прогоняйте, господин…. — повторила она и, увидев, что он нахмурился, пролепетала: — Как вам удобно. Так же. Мне все равно. Лишь бы с вами. — Шихо, — сказал он после паузы. — Приведи себя в порядок и приготовь чай. Позже я дам тебе поручение. Чего он не ожидал, так это что девчонка кинется ему в ноги, обхватив их так крепко, что он качнулся. — Этого я не просил, — сухо сообщил он, но Шихо уже сияла. Все это только его упущение, давно нужно было задуматься, ведь мальчики редко проявляют подобную чуткость и покладистость. Впрочем… Дождавшись, когда Шихо убежит, Лань Чжань с длинным выдохом опустился на пол, сложил пальцы и закрыл глаза. Первым делом следует навести порядок внутри себя, в покое очищаются мысли сердца. *** Шихо прибежала, когда уже стемнело, тут же бросилась снова ставить чай, но Лань Чжань сделал знак остановиться. — Расскажи, что ты узнала. — Все только и говорят о представлении! — Еще тяжело дыша, она опустилась на колени и сложила руки. — Но вообще-то все немножко не так! Городом правит гурхан Аши, он старый, и все думают, что восемь ханов не выберут его больше гурханом, потому что сейчас кругом беды и войны, нужен сильный правитель, чтобы навести порядок. А еще говорят, что его больше не любит Небо. У него четыре сына, один от старшей жены, она умерла, три от младшей, Севраз-ханым. Три ее сына еще дети, а старший, Тогон-хан, взрослый и хороший воин, только его тоже не выберут гурханом! Она закашлялась, и Лань Чжань велел ей попить воды. — Почему не выберут? — спросил он, когда Шихо все-таки принялась заваривать чай. — Он молодой еще! К тому же злосчастный. Его мать умерла родами, а он случайно убил старшего сына одного из восьми ханов. Ну то есть тот сам упал, но в поединке с Тогоном. А еще у него нет сына, жена умерла, оставила ему девочку. Лань Чжань кивнул, соглашаясь, что для одного человека бед в избытке. — Но он славный воин и будет ханом. На западе сейчас война, и Тогон повел туда армию. — Шихо беззвучно расставила чашки. То есть на воинское дело его злая судьба не распространяется, отметил Лань Чжань. Все его несчастья во дворце. — Как зовут колдуна? — спросил он. — Сейчас все расскажу. — По хитрому взгляду было ясно, что Шихо специально тянет время. — Прошлым летом Тогон-хан вдруг разогнал свою личную гвардию и нанял новых людей, а во главе поставил Тайсуна, племянника своей покойной матери. А еще появился человек, никому не известный. Хан встретил его во время охоты в степи, и этот человек спас ему жизнь. За это Тогон принял его на службу, а его сестру взял в наложницы, она вот-вот родит. Брату он дал должность лекаря. Лань Чжань чувствовал, как начинает печь в горле и каменеют плечи, заставил себя дышать ровнее. Сестра? Брат? Он ошибся. Увидел в нелепом уличном представлении то, чего в нем не было. — Этого человека зовут Нэргуй, — невозмутимо продолжала рассказывать Шихо. Она сняла котелок с огня и перелила горячую воду в сосуд.— Все говорят, что он высокий, стройный и красивый. Глаза как ивовые листья, зубы как жемчуг. А мечом он владеет так хорошо, что только сам Тогон-хан с ним может сравниться. Он поручил Нэргую обучение своих солдат. — У Вэй Ина нет сестер, — сухо сообщил Лань Чжань и взял чашку, грея об нее замерзшие руки. — А она названая, — с торжеством выложила Шихо, как хвастливый игрок в вэй-чи выкладывает кость, переламывающую сражение. — И брат тоже. Лань Чжань молчал, не в силах пошевелиться. Неизвестный в степи. Хороший мечник. Глаза как ивовые листья. Он медленно моргнул. Поставил чашку. — Где он сейчас? — Я же говорю, Тогон-хан повел армию на запад, Тайсун его правая рука, Нэргуй — левая. — Когда они выступили? — Двенадцать дней назад, в новолуние, идут в крепость Сапжун, а потом дальше. Господин, мы же не поскачем прямо сейчас? — Нет. — Лань Чжань с трудом ронял слова, дышать было трудно. — Завтра. Скажи… Что значит имя Нэргуй? — Ну как же, господин! — Шихо хитро сощурилась. — Вы учили эти слова! И велели вам больше не подсказывать! Нет имени. Нэргуй означает «без имени». *** Он заставил себя заснуть, но проснулся все равно раньше обычного, остался собой недоволен и выполнял упражнения до положенного времени. Шихо успела переделать все дела по хозяйству и теперь сидела в тени старой яблони и смотрела, обняв колени, как он сражается с невидимым противником. Лицо она умыла, но шапку оставила. Добившись желаемой ясности ума, Лань Чжань занялся подготовкой к отъезду. Двенадцать дней не два, спешкой такой разрыв не покрыть, а суета враг здравомыслия. Он попрощался с караван-баши, забрал из повозок вещи, которыми он и Шихо обзавелись в путешествии: циновки, одеяла, корзины для костра и посуду. Так же им следовало сделать запасы еды, воды и корма для лошадей на случай, если дорога пройдет через безлюдную каменистую местность, все это упаковать и погрузить. А еще проверить состояние одежды и обуви, копыта лошадей, купить для Шихо теплый плащ, потому что теперь у них нет повозки и в непогоду негде укрыться. На это ушло утро и часть дня, в путь они тронулись, когда в третий раз пропели с минарета, тень которого уже пересекла большой двор караван-сарая. На площади сегодня было не так людно, но вокруг помоста, где шло представление, шумела толпа. В воздухе мелькал пестрый желто-красный обруч. — Они ведь врут! — возмутилась Шихо. — Просто врут! Жена Тогона умерла намного раньше, молодая наложница не при чем! И никакие они не демоны, просто люди. Разве ты не должен заставить их замолчать и защитить брата? Лань Чжань остановился и с высоты седла какое-то время наблюдал за актерами. — Ты просишь меня долить кипятка в кипящую воду? — Но ты же сильный, у тебя меч! Просто возьми и разгони их! Или лучше заставь сказать правду! Пусть знают, что за вранье можно и поплатиться. — Это актеры, — пожал плечами Лань Чжань. — Им платят не за правду. — Я же не прошу их убить, — пробурчала Шихо. — Просто преподай им урок. — Урок тебе уже преподали. — Лань Чжань тронул повод, и Шихо нехотя последовала его примеру. — Достойный человек, видя недостатки другого, исправляет их в себе, а не в нем. — Я-то не вру! — возмутилась Шихо. — Да еще за деньги! — Ты считаешь себя вправе говорить другим людям, что им думать. Они тоже. Шихо надулась и молчала всю дорогу до городских ворот, где они спешились, проходя мимо стражи. Здесь было людно, повозки досматривались и на въезде, и на выезде, что создавало толчею. Лань Чжань заметил, как невдалеке прошмыгнул один бродяжка лет девяти, потом второй поменьше, нашел глазами Шихо. Та ответила честным взглядом. К тому времени, как они добрались до ворот, с площади стали доноситься шум и крики. Вряд ли представление могло продолжиться при таком беспорядке. За воротами Шихо опасливо на него покосилась, но Лань Чжань безмятежно смотрел на дорогу перед собой. Считать людей глупыми, а себя мудрецом — недостойно.