Почини мое сердце

      Юнги зашел в пекарню и купил для Чимина свежие круассаны, а затем поспешил назад в мастерскую. Оставлять паренька одного надолго ему не хотелось, но вернувшись, обнаружил, что Чимин сидел на полу. Он поджал под себя ноги и тихонько скулил. Мастер подумал о том, что пареньку не хватало тепла, поэтому бросил пакет с выпечкой на стол, достал из старенького шкафа еще один плед и включил печку, думая о том, что было бы хорошо, если бы в мастерской был настоящий камин. — Тебе следует покушать, — ласково прошептал Юнги, стараясь не пугать Чимина резкими движениями, но тот лишь замотал головой. — Так ты сможешь быстрее согреться и поправиться. — Я не могу, я не хочу... Больно... Мне больно... Когда эта боль пройдет? Я ведь хотел, чтобы ее не было, — голос Чимина то дрожал, то переходил на отчаянный крик. — Эта боль не будет вечной, вот увидишь, — мастер опустился на пол рядом с пареньком и протянул ему выложенные на тарелку ароматные круассаны и наспех приготовленную кружку с кофе. Это вряд помогло бы справиться с болью от разбитого сердца, но попытаться стоило. — Правда? — внезапно в голосе Чимина появилось красивое звучание, словно в израненной душе еще жила надежда. Он уже не плакал, а смотрел на Юнги большими красивыми и слегка мутными от долгих переживаний и слез глазами. — Обещаю, — Юнги легонько улыбнулся. Чимин потихоньку оживал, а на его лице появился слабый едва заметный румянец. Мастеру это очень нравилось... или паренек ему нравился таким заинтересованным, немного смущенным, душевным. Он таким определенно казался, а Юнги хотелось наслаждаться этим сладким мгновением как можно дольше. Лишь бы Чимин продержался еще один вечер, еще одну длинную ночь, пока мастер не починит его сердце.       Чимин начал медленно кушать горячую выпечку, запивая ее кофе. Он старался не обращать внимание на рану в груди, но взгляд то и дело опускался вниз к пустеющей бездне, которая его пугала. Он немного согрелся, хоть и продолжал дрожать, скорее от страха и отчаяния, чем от холода. Румянец на щеках становился все ярче. Значит, паренек шел на поправку, но больше не говорил о своей боли. Он долго молчал, уставившись в одну точку, не зная, как пережить то, что с ним произошло. Юнги хотелось спросить об этом, но он никак не мог решиться. Потом он обязательно спросит.

***

      Мастер помог Чимину перебраться на диванчик, чтобы паренек продолжал отдыхать и восстанавливать силы, а сам повернулся к столу, на котором лежало почти собранное сердце. Оставалось лишь дополнить его, починить окончательно, добавив свои собственные кусочки. Юнги убедился, что Чимин заснул, а затем взял со стола скальпель. Он снял халат и расстегнул рубашку, а затем, обработав грудь, одним быстрым движением сделал надрез, чтобы добраться до своего сердца.       Острая, почти жгучая, невыносимая боль пронзила все тело. Мастер сжал зубы и отколол первый кусочек, которому сразу нашлось местечко в чужом сердце. Значит, не все было потеряно. Значит, Чимин не был обречен и его можно было спасти, можно было надеяться на счастье в его душе, свет в больших глазах и его искреннюю сияющую улыбку. Возможно, завтра Юнги наконец-то сможет увидеть улыбку паренька в последний раз, а сегодня он сделает все, чтобы починить его сердце.       Следующий осколок поддался не сразу. Рана начала кровоточить сильнее, заставляя жмуриться от боли. Мастеру пришлось взять в зубы полотенце, чтобы не закричать. Самым опасным сейчас было даже не то, что он делал, а то, что Чимин мог проснуться в любой момент... Он мог заметить и обо всем узнать. Назад пути уже не было. Юнги отколол частички собственного сердца, сознательно обрек себя на скорую смерть, чтобы спасти крохотную жизнь.       Еще пара осколков, пара часов работы, чтобы подставить все по своим местам. Каждому маленькому кусочку Юнги подыскивал свой уголок, каждому большому дарил новый дом, новое убежище и новую надежду. Пусть она будет жить там, в чужом прекрасном сердце. Даже такое бесполезное сердце, какое было у него, сейчас приносило пользу. В груди еще продолжало биться то, что от него осталось... Жалкое подобие чувств и любви, которую он не испытывал уже давно. Может быть, уже десять лет... А может, даже больше. Теперь он все это отдавал Чимину.       Юнги закрыл глаза, судорожно пытаясь вспомнить, где слышал имя паренька. Такое ласковое и красивое, словно в этом имени была заключена жизнь. Мастер дернулся от одного лишь воспоминания, отколол последний кусочек, но заменить не успел. Послышался крик, резкий шум телефонного звонка, а затем Чимин проснулся. В мастерской где-то на столе в завалах бумаг и рабочих документов зазвонил чужой мобильный. — Тише, тише, все хорошо, — прошептал Юнги, не поворачиваясь к пареньку. Он старательно скрывал свою рану в груди, наспех наклеивая большими кусками пластырь, а затем застегивая рубашку. Чимин заметался, словно ждал этот важный звонок. Он и разбудил его, прервал долгожданный и такой мимолетный покой. — Намджун? — с тревогой в голосе спросил паренек. Его руки дрожали, и это не укрылось от Юнги, когда мастер повернулся с телефоном, зажатым в ладони. На экране высвечивался неизвестный номер, а значит, что тот, кого Чимин так ждал, мог и не позвонить. — Это Намджун? — Нет, извини, номер не определился, — мастер протянул мобильный, но паренек отказался отвечать, замотав головой. Юнги принял вызов вместо него, но сразу сбросил, чтобы Чимин не услышал, что это была всего лишь реклама. — Ты хотел услышать его... Намджуна? Мне связаться с ним? — Нет, не надо, — резко перебил паренек. В его голосе было все: отчаяние, грусть и тоска, волнение и нерешительность. Но больше всего было боли. С этим Юнги никак не мог поспорить. Даже несмотря на то, что его сердце лежало на столе, он ощущал ее, впитал ее в себя и все еще хранил глубоко в душе. — Это лишнее... не нужно, он позвонит сам... позже, — вздохнул Чимин. Спать он больше не мог, а плохо скрываемые слезы потекли по щекам. — Но, скорее всего, он занят…       Юнги хотелось утешить крошку, отвлечь его хотя бы ненадолго. Даже не от собственной раны и сломанного сердца, а от царящей в душе неизвестности, ведь рано или поздно Чимин все вспомнит, а мастер почему-то до безумия и запоздалого отчаяния желал быть рядом во все эти моменты. Желал отчего-то не стирать слезы, а видеть улыбку, быть ее причиной, уберегать в непогоду и держать за руку, хоть сам еще плохо понимал свои чувства... Он не знал, откуда они взялись, но жалостью это точно не было. — Ты не голоден? — Юнги спросил первое, что пришло на ум. Чимин робко кивнул. Он проспал очень долго. Тело онемело, но боль в груди беспокоила не так сильно. Паренек смог сам встать с диванчика и, завернувшись в плед, проследовать за мастером на кухню в царящий там беспорядок. — Ох, извини, никак не могу найти время, чтобы прибраться здесь, — засуетился Юнги.       Чимин был ошарашен, даже немного сбит с толку. В обычной обстановке Юнги был суетливым и заботливым. Он крутился вокруг, предлагая то чай, то кофе, то какую-нибудь булочку. Паренек только мотал головой в ответ, но говорить отказывался, потому что было слишком тяжело. — Тебе придется побыть здесь хотя бы до завтрашнего вечера, Чимин, — Юнги услышал ненужную грусть в своем голосе, словно отпускать Чимина он совсем не хотел.       Пусть мастер не знал о нем ничего, пусть засмотрелся на его красивые глаза, пусть отдал ему свое сердце, пусть так безгранично и неосторожно был очарован блеском хрусталя, пусть так хотел сберечь этого робкого, застенчивого и искреннего паренька, но себя он не должен был выдавать. — Просто не хочу, чтобы ты чувствовал себя словно в тюрьме, взаперти или... что-то такое, — запнулся Юнги. Чимин действительно не был пленником, поэтому должен был знать. Пусть в глубине души мастер и понимал, что отпускать паренька ему не хотелось. Все равно завтра они увидятся уже в последний раз. — Я не... я так не думал, — прошептал Чимин в ответ. Горячий чай обжигал его холодные руки и едва ли притуплял ту боль, которая задержалась в груди. Он то и дело смотрел на рану, но спросить никак не решался.       Воспоминания о том дне еще были так свежи, так мучительны, так невыносимо жестоки к его сердцу. Тот день Чимин помнил слишком хорошо, слишком отчетливо, и сейчас боялся, что снова вернется назад в ту боль, окунется в бездну, заплачет и окончательно потеряется, так и не сумев подобрать нужных слов. — Это пройдет? — спросил паренек, отвернувшись к кухонному окну, словно старался спрятать свой взгляд, но вот пугающий его вопрос все равно пришлось задать. — Мне... страшно, — внезапно признался Чимин и чуть не уронил кружку из дрожащих рук. Юнги успел вовремя отставить ее и случайно коснулся ладони крошки.       Кожа Чимина была теплой и мягкой. И касание было таким приятным, желанным, нежным, робким и откровенным одновременно. Юнги показалось, что паренек тоже ощутил это покалывание и трепет, как будто и сам не хотел прерывать этот тихий момент наедине. — Конечно, пройдет, это всего лишь рана, — разумеется, Юнги понимал, что Чимин имел в виду вовсе не рану, не физическую боль, а то невыносимое чувство, с которым ему пришлось столкнуться. — Она заживет, — успокоил мастер и сразу отстранился. Прошло не больше секунды или двух, но за еще одно касание Юнги отдал бы все свое время, вечность, если потребовалось бы. — Ты только не бойся. Я уже говорил, что я здесь для этого. Рядом с тобой. — И будешь рядом дальше? Не бросишь меня? — Чимин спрашивал о том, чего Юнги дать точно не мог. Такой роскоши, как время и как своя собственная жизнь, у него уже не было. Но все оставшееся время до смерти он хотел бы провести с крошкой.       Страх вместе с чужим молчанием заполнял красивые большие глаза. Отчаяние жгло душу, потому что невольно Чимин возвращался назад в тот самый день. В тот день, когда хотелось только плакать. — Нет, никогда, — ответ Юнги был самым искренним. И одновременно безгранично фальшивым. Такого спокойствия и беспокойства он раньше не ощущал, но стоило легкому румянцу появиться на еще недавно бледных щеках Чимина, мастер забыл обо всем, насколько прелестным и солнечным он был. Много лет стоило прожить без любви даже ради одной его улыбки, его сияющего взгляда и мягкого голоса, чтобы сейчас так безответно, неотвратимо и отчаянно влюбиться. Буквально за секунду. Или даже за долю секунды. — Я... я... — затараторил Чимин. Он ведь имел в виду совсем другое, ввел в заблуждение своими неосторожными словами, зацепился за человека, который не хотел оставлять его одного. Каким же жалким он себе казался. Ведь так все было и в прошлый раз... Так все начиналось, но разбилось только его сердце. Только он остался один с пустеющей дырой в груди, на которую не мог смотреть, только он тянулся и касался руки человека, который даже не ожидал этого.       Но отвечал. Юнги отвечал ему теплотой своих ладоней. Он накрыл ими ладони Чимина и долго молчал. Говорить ему было не нужно. Свою боль и свое утешение он передавал через эти осторожные и робкие касания, как и через осколки своего собственного сердца.       Смущению паренька не было предела. Он что-то затараторил, оказавшись болтливым и веселым, живым, увлекательным мальчишкой, который бегал, завернувшись в плед, словно раны и разбитого сердца и не было, смотрел телевизор, высунув кончик языка, пил чай с любимой кружки Юнги, словно самый родной и самый дорогой сердцу человек, улыбался, забываясь в долгих непрекращающихся ни на секунду разговорах с мастером. — Чем ты занимаешься, Чимин? Кем работаешь? — к вечеру Чимин уже исследовал все в мастерской, изучил стоящие на полках книги, кухню и маленький кабинет Юнги, и казалось, словно в этом уютном месте он жил всегда, дышал этим воздухом, ароматом, исходящим из соседней пекарни, запахом мастера, наслаждался его теплотой и заботой.       Юнги узнавал Чимина по кусочкам, как это было совсем недавно с его сердцем. Каждый момент рядом с ним был уникальным. Он волновался, радовался чему-то, улыбался и заливисто смеялся над несмешными шутками мастера. А Юнги просто хотел его утешить, защитить и уберечь, ведь сердце паренька было безжалостно разбитым, а теперь надежно спрятанным под замком. Мастер хотел, чтобы никто не догадался, какую тайну он пытался скрыть и чем пожертвовал. — Это... на самом деле, не так интересно... Обычная работа, — засмущался в своей уже привычной манере Чимин. Все его рассказы были интересными для Юнги, будь то школьные воспоминания, первый лучший друг, поход в парк аттракционов, поездка в лес или простая прогулка по набережной в проливной дождь. Казалось, это место он любил больше всего в городе. — Не так давно в доставке работал. Но потом понял, чем мне нравится заниматься. Я сейчас в океанариуме работаю. Тюленей кормлю, — паренек пожал плечами, словно в его профессии не было ничего такого уж удивительного. Но для Юнги такие вещи казались диковинными и чудесными. — Ну, это просто... Они очень милые, да... Но мой... друг Намджун... — Чимин оступился, назвав имя, которое тупой болью ударило его прямо в пустеющую бездну в груди. — Не считал, что я занимаюсь чем-то... стоящим... Что трачу зря время. — Я бы хотел очень хотел посмотреть, — одновременно с Чимином сказал Юнги. В глазах паренька уже тухли сожаление и печаль, будто он сказал слишком много лишнего. — Как это может быть чем-то не стоящим, Чимин? — паренек пожал плечами и отвернулся к маленькому окошку с темными шторками, чтобы посмотреть на закат и скрыть слезы на щеках. — Придешь посмотреть? Завтра сходим? Я ведь смогу завтра? — Чимин повернулся, засветив своими закатными счастливыми глазами. Первый раз ему было так спокойно и уютно рядом с кем-то. Он снова захотел коснуться ладони Юнги, взять его руку в свою, но боялся, что оттолкнут. — Да, обязательно завтра сходим, — кивнул мастер.       Пусть это будет его самым лучшим последним воспоминанием. Пусть и этот вечер будет наполнен прекрасным... искрами, летящими во все стороны, его влюбленными взглядами, глазами, которые не отвести от щек и губ, руками в мягких волосах, осторожностью и всеми тягучими моментами, которым Юнги не давал ускользнуть. Его руки блуждали по лицу и шее изучающе медленно, пока Чимин просто наслаждался касаниями, тяжелым дыханием на своей коже и первым поцелуем в губы.