Дальше в Лес

Тянувший поначалу слабо ветер теперь швырял копьями в спину и прибивал языки костра почти к земле. Яра перемотала шерстяной шарф, чтобы закрыть загривок полностью, но это не спасало: шея все равно дубела, а спину продувало так, что казалось, будто органы приморозило к позвоночнику. Яра тряслась от холода, стойко игнорировала сосущий голод и боролась со сном из страха замерзнуть насмерть. Но веки смыкались сами собой, после целого дня трудов и переживаний, и она все же отправилась передохнуть в свое укрытие. Свернувшись калачиком на пружинистых еловых лапах, Яра мысленно считала до ста, чтобы не отключиться. Хоть тепло огня и не доставало до шалаша, зато под прикрытием не так донимал ветер, отчего на первое время создавалась иллюзия, будто стало теплее. Однако внутри стоял тот же мороз, что и снаружи, а сквозь неплотный навес все равно просачивались порывы, просто не такие резкие. К тому же, пусть при свете дня местность и выглядела пустынной, в округе могли бродить хищники. Спать было нельзя, и даже долго оставаться неподвижной тоже. Поэтому ее привело в ужас резкое, подобное толчку пробуждение, уже хотя бы тем, что она вообще допустила провал в сон. Не придя толком в себя, шарахаясь и спотыкаясь, Яра бросилась к костру – и как раз вовремя. Он еще не погас, но догорал. Угли пыхали глубинно-красным, пара язычков долизывали толстую ветку. С трудом ворочая покалывающими руками и ногами, Яра разворошила угли и набросала еще хвороста. Свежее пламя взметнулось выше и веселее, но с ходу прогреть не могло. С тоскливым тянущим чувством она поняла, наконец, как надо было обустроиться: соорудить навес с наветренной стороны, а подветренную оставить открытой для костра. Но ночью заниматься перестройкой уже было поздно, Яра лишь пообещала себе, что едва рассветет, сразу же приступит к работам, какой бы изможденной ни была, насколько бы ни окоченели руки и ноги. Насколько бы она ни упала духом. Яра бродила вокруг костра, подпрыгивала и растирала себе бока, а когда утомилась настолько, что падала на ровном месте, ушла в шалаш. И снова она была твердо настроена бодрствовать, и вновь заснула, не заметив. Только на этот раз заставить себя проснуться было сложнее. Охватившее умиротворение и безразличие грели лучше движения. Казалось, если не шевелиться, холод не дотянется до живота. В шалаше становилось все теплее. Не было никаких причин вставать и выходить в жестокий мир под белые звезды. На чистой силе воли, приложив серьезные усилия и едва не плача от противодействия собственному существу, Яра все же вышвырнула себя с лежанки в ночь и вновь занялась подкормкой костра. Потом она сидела и смотрела в огонь, уже не имея сил двигаться, и в пламени ей чудились любимые и важные: мама с папой, дедушка, подруга детства, с которой она больше не общалась, Маша и Антон. Память воскрешала их присутствие: теперь даже более осязаемое и значимое, чем когда они были рядом. Ей вспоминались мелкие пустячки: в какой манере дедушка хлопал по коленям, когда посмеивался, как подружка в детском саду пыталась поймать божью коровку на листок, как Антон от скуки гонял бегунки молнии на рюкзаке туда-сюда, привычка Маши щурить глаза и морщить гримасу, когда она плохо видела с доски... Эти воспоминания окутывали щитом против бескрайнего, как широкая долина, одиночества. Только ими она еще утешалась среди чуждого. Свист ветра слышался изгоняющим песнопением. Яре казалось, будто ее сметает с лица долины как сор. Во всем ей виделись зловещие знаки. Даже тонкий серп луны чудился отметиной ногтя на черной бумаге, будто кто-то, с той стороны, указывая на нее, ненароком продавил ткань бытия. Долина звучала. В ушах стояла размеренная призрачная мелодия с повторяющимся каноном верхних нот, поддерживаемых низким вибрирующим гудением. В ней протяженно рокотали упокоенность, степенность, неизменность... Долина жила и пела, но ее мелодии была присуща почти механическая монотонность. Медлительные перекаты можно было переложить как на ноты, так и на растянутую синусоиду осциллографа. И Яра до спинного мозга уяснила, почему незнакомый ей Бер считал, что найдет тут спокойное будущее, однако соглашалась с Наи в том, что жить здесь не получится. Пусть спокойна, величественна и прекрасна, но слишком безлична и самодостаточна была мелодия. Ночь царила над всем и конца и края ей не было. Как бы долго и утомительно Яра не согревалась, едва она останавливалась, так практически сразу простывала, даже у костра. Она уже и так перетаскала к огню еловые ветки и обкладывалась ими, как одеялом, но надежда на благополучное наступление утра становилась все тоньше. Спину продуло, ломило в легких, горло першило и резало при глотании. Яра уже не определяла температуру собственного тела, понимала свое состояние только через мучительное покалывание в конечностях и ухудшающуюся координацию. Она бы заплакала, но горючие слезы в первую секунду обжигали и ядом травили обветренные щеки, а в следующую уже вмораживались в кожу, добавляя страданий. Был момент, когда среди бесконечного ужаса Яра почти ухватила спасительное озарение. Она вдруг подумала, что если переживет ночь, то сможет встретиться с Харзой. Как бы широка ни была долина, ее отряд наверняка проследовал бы к местной доминанте – Игольчатому Венцу, и если Яра туда доберется, то получит помощь, все закончится хорошо. Некоторое время эта мысль грела Яру не хуже печки, и даже саднящее горло почти перестало досаждать. Но потом она просчитала ситуацию чуть глубже и, искренне ненавидя свои аналитические способности, восставшие так не к месту, признала: этому не бывать. С момента отбытия Харзы прошел едва ли месяц, за это время та рассчитывала всего лишь добраться до Перекрестки, до места встречи. Дальше еще нужно было подготовить отряд к походу – это могло затянуться на недели. А потом и сама дорога. Наи упоминал, что Харза в отряде самый сильный ходок, при этом она слабее него и у нее уже точно нет демона-телепорта. Расстояние от дома Наи до Игольчатого Венца – месяца три ходу. Даже если отряд Харзы уже выдвинулся, они еще даже не на полпути. Тянулось погребальное одиночество. Яра остро и однозначно чувствовала: на многие километры она одна, и ничья добрая рука до нее не дотянется. Иронично ли это – так испугаться пули, что ринуться в безлюдную пустыню? Потеря последней надежды на помощь сильно подкосила Яру. Она сухо всхлипывала, мысленно прощаясь с любимыми. Просила прощения у родителей за то, что в последнее время редко звонила и мало что о себе рассказывала, за то, что разобьет им сердца своей пропажей. Как же больно ей было думать, что родители сойдут с ума, потеряв единственного ребенка, и ни одна их мрачная догадка ни приблизится к тому, что с ней в действительности произошло... Просила прощения у Антона за то, что эгоистично цеплялась за него, не желала отпускать, понимая при этом, что они слишком разные, а потом и вовсе промолчала, не рассталась, запутавшись в чувствах, а должна была уже тогда, когда поймала себя на том, что тянется к Наи больше, чем к нему. Перед Наи она не каялась, но испытывала ужасное сожаление из-за того, что так мало расспрашивала, так плохо училась и слепо надеялась на него. Она столь расслабленно постигала лесную жизнь, потому что задним числом передоверяла заботу о себе ему. И вот настал момент, когда самообман разоблачен – самым честным и трагичным образом. А как себя должен чувствовать он, когда поймет, что не уберег ту, которой старался помочь с самой первой встречи? Ведь он-то лучше нее понимал, в какой она опасности из-за себя же, пытался это объяснить и наверняка видел, что она не желает принимать все всерьез. Она даже поцеловала его, и теперь ее гибель станет для него куда более личной, чем могла бы... «Не раскисай, еще не все потеряно, – шепнула она сама себе. – Быть может, Друг наберется сил и перенесет тебя обратно. Жди утра, жди солнца». И она упрямо следовала собственному наказу, превратив ожидание почти что в молитвенное действие. Однако усталость, холод, голод и жажда высасывали из нее все, и она сама не заметила, как снова провалилась в сон. А пришла в себя от того, что кто-то тормошит ее за плечо. Яра с трудом восприняла касание, путая его со сном и выдумкой, и долго не могла открыть слипшиеся опухшие глаза. Ее качало на темных волнах глубины, в которой не было ни холода, ни жара, ни самого понятия температуры, ни близости, ни расстояния, никакой человеческой потребности. Но тут ноздри прощекотал смоляной хвойный запах, и она рефлекторно чихнула, что разбудило ее тело. Яра медлительно и неуклюже села, не замечая, как ветки колют потерявшие чувствительность ноги, подобно слепцу развернула лицо к ощущению обжигающего огня, и разлепила веки. У костра хозяйничала присевшая на корточки фигура. Первые мгновения Яра думала, что бредит, потому что не ощущала живого присутствия человека, ей казалось, глаза обманывают. Но фигура выпростала руку, взяла ветку, с хрустом разломала об колено, бросила обломки в костер, и огонь радостно принял угощение. Сперва Яра подумала, что это мужчина: из-за крупного торса. Но когда фигура полуобернулась, приветствуя ее пробуждение, то поняла, что это женщина. Оранжевые всполохи гладили ее скульптурно очерченное лицо и отражались в больших чернеющих глазах, прикрытых веерами коротких, но очень густых ресниц. Все остальное тонуло во тьме. - Дар-рнага́-а хэршиинаоху́д, – гортанно произнесла женщина, коротко и резко выталкивая шипящие и мелодично растягивая гласные. У Яры от потрясения язык прилип к небу. Она молча таращилась, так и не понимая: живой человек перед ней или галлюцинация. - Нуурнэ́? - Кто вы? – прошептала Яра, едва ли осознавая, что вообще говорит. Женщина склонила голову, изучая ее, а затем переспросила: - Ру́ш-шта? Спинным чутьем Яра догадалась, о чем она, и поспешно подтвердила: - Русская, русская. - Ай-йя, русская! А пахнешь нуурнэ́! Яра не знала, что на это сказать. У нее кружилась голова и драло горло. Возможно, если бы она сморгнула, женщина бы просто исчезла как плод ее воображения. - Что за нуурнэ?.. - Ах-ха, ты не знаешь, кто из твоих предков ходил по Лесу как по песне? Бедная, так ты сиротка! - У меня есть... – Яра закашлялась, – родители. Я не сирота. - Ты можешь назвать родственников до восемнадцатого колена? - Н-нет. - Тогда ты сирота. Протянулась тишина. Женщина опустила ресницы, будто всматриваясь в память, и продолжила напевно: - Много стало сироток. Мало осталось деревьев. Время сорных одуванчиков, легкого пуха, подхваченного ветром. Мое дитя тоже сиротка. Я умерла, не передав ни одной песни. Мой ребенок должен был вырасти укорененным в мировом дереве, а стал таким же оторванным. Отломившийся умирающий листочек среди бесчисленных парящих семян одуванчика. Упадет на землю и бесплодно истлеет, а на его костях вырастет хваткая трава. Грустно ли от этого кому-то, кроме меня? Сердце Яры облилось холодом совсем иного рода. И руки затряслись не от мороза. И все же она нашла в себе силы шепнуть: - Мне... мне грустно. - Ах-ха... – словно соглашаясь, с интонацией выдохнула женщина. Она начала плавно подниматься с корточек, распрямляться, как напитавшаяся влагой, прибитая дождем травинка, тянуться, как стройная береза. Еще пока она оставалась полусогнутой, Яра отметила, что она превосходит того же Наи, который и так выше среднего, но когда она встала в полный рост, Яра едва не задохнулась в попытках сдержать подступающий вопль и не закашлять. Выше двух метров, наверное, все два с половиной, среди людей она бы возвышалась как дерево среди кустарника. На нее можно было смотреть только снизу вверх, как на божество в храме. В танцующем свете костра и под голубым сиянием звезд ее кожа окрашивалась, казалась то смуглой, то светлой. Она была красивой, но что-то в пропорциях лица делало ее еще и жуткой, непримиримо чуждой: на каких-то несколько миллиметров глубже посаженные глаза, слишком высоко загнутые уголки губ, слегка бугристые, будто под ними скрывались дополнительные кости, скулы. Разница с человеком то становилась заметна, то пропадала за доли секунды, пока в движении менялся ракурс лица, и всегда оставалась настораживающая неопределенность, не дающая ни человеком женщину назвать, ни полностью вычеркнуть ее из рода людского. Ее длинные блестящие волосы ниспадали до пят подобно плотной накидке – на пару мгновений Яра действительно приняла их за плащ. Страшная женщина была одета всего лишь в льняное платье, подпоясанное сложно переплетенным синим поясом, и в замшевую безрукавку, отороченную соболем. Из-под подола выглядывали мыски растоптанных и потертых, но отлично выделанных сапог. Широкие рукава платья перехватывали серебряные наручи, почерневшие и местами помятые. Также и длинные свисающие серьги потускнели, часть подвесок от них оборвалась и потерялась. Но женщина так статно и гордо держала голову, что былое великолепие угадывалось само собой. Ее венчала самая странная корона, какую Яра только могла представить: подобие низкого кокошника из жесткой, собранной ритмичными складками черной кожи, украшенной лишь узким вертикальным зрачком из обсидиана. Женщина мягко улыбнулась, отчего губы растянулись почти к скулам. Это выглядело одновременно и прекрасно, и жутко. - Не страшись меня, рушшта, где же твое спокойствие нуурнэ? Я не пришла любоваться на погибель. Я явилась, расслышав в твоем отчаянном кличе голоса старых друзей. Я выгляжу непривычно глазу, но я почти человек. Мой отец - человек, мой муж – такой же рушшта, как и ты, мой ребенок – ру́шшта анта́ри. Яра молчала, пытаясь разобраться в том, что ей говорят, и путаясь в незнакомых словах. Какой вопрос она могла задать? Как себя повести? Спросить ли имя, или это будет грубой ошибкой? Как же она жалела, что не расспрашивала Наи, пока была возможность, жалела и что забыла сказки о встречах с неведомым, едва подросла. Как следовало разговаривать с духами умерших и с нечистью? Наконец, Яра выдавила из себя: - Вы, кажется, очень любите своего ребенка. И мы, должно быть, чем-то похожи. - Ах-ха. Вы оба потерянные сиротки. Ты жизнелюбивая и стойкая, как рушшта, но в тебе нет безбрежного спокойствия нуурнэ, не передалось оно с дыханием, касаниями и песнями. Ты не впитала и не стала этим. Может, потому ты и расколота на части. На последних словах женщина развернулась и посмотрела в сторону, будто наблюдала где-то вдалеке вторую Яру и обращалась к ней. Но потом вновь вернула внимание ей: - Я могу помочь тебе с этим. И приведу сюда подмогу. Несмотря на глухо и радостно бухнувшее сердце, Яра ответила настороженно: - Почему? Что взамен? - Взамен я лишь попрошу выслушать песню. - И все? Зачем? - Я умерла слишком рано, я не успела передать. Когда я окончательно уйду, а это неизбежно, на земле не останется ни одного анта́ри, кроме моего маленького рушшты антари, который не знает дороги домой. И никто не споет ему прощальную, не отведет к родичам. Его дух останется на земле, отделенный от рушшта и нуурнэ, и даже от камара́лов. Это самое жестокое одиночество. Тебе знакома его крупица, ты приблизилась к нему тут, на пороге своей гибели, и все же тебе оно никогда не будет понятно. Но вообрази хоть отчасти и проникнись жалостью к ребенку, который такого не заслужил. Если у тебя есть сердце, неужели ты не поможешь ему? – Женщина печально качнула головой, будто ковыль склонился на ветру. - Твоя память широка и восприимчива, как у всякого нуурнэ. К тому же, свежа и нова, как у младенца. На ней почти ничего не отпечатано. В твоей душе есть место для воспоминании об антари. – Она провела перед собой ладонями, будто разглаживая невидимое полотно и намечая пальцами места, куда посадить вышивку. – Если вы когда-то встретитесь, мое любимое дитя получит дорогу домой. - Но на Земле больше восьми миллиардов человек... - Судьбы всегда пересекаются с величиной, к которой тяготеют. Так реки впадают в океаны, и песня будет стремиться к тому, кто ее поймет. - Значит, мне нужно лишь выслушать песню, и тогда вы мне поможете? Женщина кивнула, но в странной манере: закачала головой, будто в утонченном восточном танце. - Хорошо. Яра устроилась поудобнее и приготовилась слушать. Женщина подошла и присела напротив, возвышаясь подобно статуе, протянула руку, звякнув парой подвесок на наручах, и уложила длинную узкую ладонь ей на грудь. Густая тьма качнулась, но не выплеснулась, как вода, зажатая в стенках стакана, накрыла Яру с головой, не давая дышать по-человечески. Белые точки звезд вытянулись в голубые иглы и помчались вниз, упали с неба в нее, пронзая насквозь, разбиваясь, рассыпаясь крошкой, наполняя все кругом, как струящийся песок нижнюю колбу часов. Звездная пыль задрожала, завибрировала, подчиняясь неизвестному магниту, ссыпалась в стройные узоры по силовым линиям и упорядочилась в нечто понятное и легко читаемое. Яра плыла в эйфорическом восторге среди нового знания, дышала им, как воздухом, и испытывала сладкую муку, предшествующую росту. Она знала. И это само по себе было тоской и блаженством. А потом все схлынуло. Густота рассосалась, разбавилась, уступила место воздуху. Млечный пусть снова переливался на своем месте, ровно светил месяц, огонь костра трепался на ветру. Женщина уже стояла поодаль, такая же высокая, непостижимая и прекрасная. Она согнулась над костром и прямо руками переукладывала толстые ветки, неуклюже накиданные Ярой, сооружая из них высокий устойчивый конус. Пламя разгоралось выше, жарче и уверенней. А она заговорила: - Я почти исчезла. Когда ты услышишь меня, я уже не буду на земле. Я передала песню, но она тяжела и инакова, ты сможешь поднять ее с глубин, лишь познав истинное спокойствие. Когда сердце твое станет ясным, тогда и знание развернется во всю ширь. Благослави нас всех мироздание, чтобы это произошло. Закончив с костром, женщина поманила Яру. Когда та, перебарывая себя, подковыляла ближе и встала рядом, то оказалась на уровне талии и отчетливо разглядела синий пояс, со странным для украшения узором из хвощей. Женщина наклонилась и поцеловала Яру в лоб. Даже в своем полуокоченевшем состоянии Яра ощутила, как ледяны ее губы. Поцелуй заставил что-то слабое внутри подернуться инеем и начать отмирать. Напуганная этим ощущением, Яра шарахнулась назад. Женщина же повернулась в сторону и, к огромному удивлению Яры, точно так же поцеловала в сплюснутый лоб и возникшего рядом Друга. - Прощай, рушшта нуурнэ. Будь добра к моему рушшта антари. Ее прощание тихим снегом легло между Ярой и Другом. Качнулись серебряные серьги, вслед за движением головы перетекло густое полотно волос, укрывая владелицу, как плащом, ночь заплелась за ними – и великанша пропала. Яра еще долго стояла, всматриваясь в то место, где только что был призрак, не замечая ни истощенности, ни голода, ни жажды. Когда ноги неожиданно подломились, Яра рухнула прямо поперек спины Друга. Тот поднялся на все лапы и, медлительно покачиваясь, перенес ее ближе к жаркому огню. Яра сползла, привалилась к его боку, обхватила себя и задрожала всем телом, не в силах больше сдерживать ни потрясение, ни переохлаждение. Брезжил рассвет. Яра бездумно смотрела на малиновую полосу на горизонте, восстанавливала психику в спасительной внутренней тишине. Друг обернулся вокруг нее, поддерживая спину и защищая от стихающего ветра. К моменту, когда над холмами показалась красная полусфера, почти наступил штиль. Потухшее внимание Яры привлекло движение. Юркий горностай зигзагами резал поле, время от времени привставая на задние лапки и понемногу приближаясь. Присутствие маленького зверька радовало: значит, долина была не такой уж безжизненной. Прыжок, пробежка, стойка, прыжок, пробежка – и горностай вдруг запрыгнул на колени. Яра так удивилась, что машинально стянула варежки и положила на него руки, ощущая тепло и живость, бьющееся сердечко. Секунду она сомневалась в том, смыкать ладони плотнее или нет, и за это мгновение зверек, почуяв, резво ускакал дальше. Яра осталась с фантомным ощущением мягкой шерстки и гибкого тельца на ладонях и с осознанием, что упустила, возможно, свой единственный шанс на еду, мягкотело очаровавшись доказательством жизни. Досада от провороненного обеда удвоилась, подкрепившись резью в животе. Яра вжала руки в живот и согнулась, но опущенную на колени голову словно залило чугуном и пришлось распрямиться. Теперь на каждое движение голова отдавала болью. Вдобавок, Яра долго не могла унять кашель. Игнорируя и боль в голове, и колотье в конечностях, и кашель, и режущие ощущения в горле, и даже очевидно трясущиеся руки, Яра отправилась переустраивать свой шалаш. Совсем обессилев, подолгу отдыхая, роняя жерди себе на ноги и еле-еле ковыряя ножом мерзлую почву, Яра переделала укрытие так, как задумывала ночью. Разобрав одну из стен, лапник с нее она пустила на укрепление наветренной стороны. Напротив входа соорудила новый костер – теперь тщательнее выбирая топливо и складывая устойчивым конусом. Хворост она натаскала с помощью Друга, используя его как вьючное животное – он теперь всюду ходил за ней по пятам. Запалив костер, Яра уползла внутрь и разлеглась на колючей подстилке, понимая, что в ближайшее время больше ничего сделать не сможет. Ее знобило, рубашка липла к мокрому телу, нервы простреливало ноющей болью. Друг улегся рядом, прижимаясь боком к ее многострадальной застуженной спине. По-хорошему, надо было за костром выстроить стену, отражающую тепло внутрь шалаша. Но у Яры не было ни сил на это, ни инструментов, чтобы нарубить подходящих стволов – от веток толку не было бы. Может, вечером, она смогла бы придумать альтернативу, но пока... пока ее чугунная башка тяготела к земле, глаза закрывались, а сон казался единственным избавлением от голода. Уже ясно осознавая, что давно температурит, Яра перед сном размышляла, не привиделась ли ей в бреду великанша? Что, если она сошла с ума от одиночества – так быстро? Единственным спорным доказательством ночной встречи стало изменившееся поведение Друга – он теперь реагировал даже не на слова и жесты, а чуть ли не на мысли Яры, стал гораздо живее, подвижнее. И был всегда рядом. А может быть, он просто набрал сил. Тогда стоило подождать еще и снова попробовать совершить прыжок. Яра забывалась неровным сном и при каждом пробуждении проверяла костер. Не имея сил, она все откладывала и откладывала постройку теплового экрана, пока вдруг не проснулась однажды и не поняла с ужасом, что наступила следующая ночь. В ее ощущениях, все еще была свежа и недопрожита предыдущая. День слишком быстро сменился – в этом ей чудился злой рок. Но все, что Яра могла, – постараться переждать. Для этого нужно было на засыпать до утра, а она худо-бедно, но днем отдохнула, да к тому же Друг подбадривал своим присутствием, поэтому она надеялась, что справится с испытанием лучше, чем в прошлый раз. Когда она в очередной раз выползла подкормить огонь, ее ждал новый подвох – луна снова наросла. Почти полный диск завис над ее жалкой стоянкой. Пораскинув мозгами, Яра пришла к выводу, что знак этот одновременно и обнадеживающий, и страшный. С одной стороны, она снова вернулась в привычный ход времени. С другой, это означало, что дорога, по которой она с Другом пришла, закрылась. Что-то ей подсказывало, что открывать путь заново куда сложнее, чем вернуться по уже пройденному. К тому же, женщина-призрак, если она только не порождение бреда, обещала привести помощь – куда? ведь туда же, в тот мир под тонким серпом? Это открытие в который раз надломило Яру. Но, видимо, не такой уж и слабачкой она была, если все еще не сломалась окончательно. Яра просто больше ничего не ждала и ни на что не надеялась, но все же продолжала стараться. Ее существование длилось, растворенное и одновременно замкнуто обособленное. Шла самая середина ночи, когда она уловила странный звук – легкое деревянное клацанье. Перестук приближался, и к нему добавился нежный серебряный звон. Пространство спружинило, надавив Яре на грудь, и также внезапно отхлынуло, оставляя разреженность. В незаполненную пустоту рванулось что-то... снизу, изнутри. Невидимая материя стремительно заливала открывшийся прорыв, долину тектонически потряхивало, отчего она пересобиралась новыми складками, заворачивалась иначе, складываясь в удобную дорогу. Под звездным сиянием проступила устрашающая фигура – туловище, руки, ноги – человеческие, а голова – бесстрастная личина в обрамлении львиной гривы, увенчанная парой загнутых рогов. Дорога под ногами существа горела и пульсировала лавой, освещая снизу мятущимися алыми отсветами черный овал лица, синие губы, янтарные миндалевидные глаза и красные рога. В соломенно-золотистой гриве запутались нити разноцветных бусин – деревянных, стеклянных и металлических, они сталкивались и звенели при каждом шаге, а мир вокруг, начиная от валунов и кустарников, заканчивая звездами и луной, подрагивал в такт этому звону. Существо обратило лицо к Яре и совершило в ее сторону первый широкий и расслабленный шаг. Тьма вокруг вязко всколыхнулась, окончательно захваченная в сети перезвона. Каждый последующий шаг подтягивал за собой материю. Тьма, земля и воздух цеплялись за ноги создания. Ярино дыхание трепеталось, как пойманная птичка. Она балансировала на грани потери сознания. Существо приблизилось и ухватилось за свой подбородок, нажало под челюсть и начало сдирать лицо. Яра сморгнула, заполошно вдохнула-выдохнула и увидела чуть больше: под содранной черной кожей показалась вполне человеческая челюсть. Существо продолжило тащить личину вверх, и под ней проступили спокойный изгиб губ, щеки, кончик носа и переносица. - ЭТО Я. Прозвучало как сакральное «я есть». Каждый камешек и каждая снежинка, вся обширная ладонь долины усилила это утверждение. Не было ничего более реального, чем это существо, и все кругом вторило ему как часть него. Яра ощущала себя в этой же сетке, встроенной и оттого защищенной, но в то же время откровенно беззащитной. Но вот рука толкнула личину – деревянную раскрашенную маску – еще дальше, и показалось одновременно очень знакомое, и совсем чужое странное лицо. Яра узнавала и глаза, и нос, и губы, и лоб, и щеки – все было уже почти родное. Но будто показанное через зеркало. Холодное, бесстрастное, неуловимо искаженное. - Это я, – уже по-обычному повторил Наи, окончательно сдвинув маску на затылок.