Руки в перчатках качают колыбель

       Кто живет в неведении, тот только дышит, не зная тяжести земного бытия.        Что ведает пятилетнее дитя о грохоте войны и зыбком мире, о яростных битвах под стенами далеких крепостей и о договорах, скрепленных тяжелыми печатями? Что ей Венгерское королевство или великая Романия? Что ей христиане или мусульмане, мир охваченный неистовым безумием, короли скрещивающие мечи и империи на волоске от разрушений?       Сегодня эта девочка с глазами зелеными и глубокими, как лепестки весеннего клевера, бегает и резвится в лабиринтах покоев, где солнечные зайчики пляшут на мозаичных полах. Вместе со своими подружками, она прячется за тяжелыми парчовыми занавесями. Смех невинных ангелов, такой звонкий и серебристый, наполняет залы, а завитые локоны касаются нежных щек, когда они воображают себя мифическими существами. Им любая гора нипочём, пока юность укрывает их своим золотистым щитом от теней будущего.       Сегодня маленькая принцесса — полноправная хозяйка в садах своего отца-императора. Она может до изнеможения дразнить придворного шута, заставляя его вновь и вновь бренчать на лютне и петь нелепые песни, ведь её воля — закон. Она танцует, поет и кружится в вихре детского восторга, пока строгие очи матушки не заметят это «неподобающее» веселье.        «Истинные леди не ведут себя невоспитанно. Истинные королевы не смеются так громко», — наставляли её, обрывая детскую шалость.       Многообещающие способности девочки, в которой уже видна будущая королева, приводят к тому, что со свадьбой торопятся, назначая ее раньше срока; даже и тут стрелки на часах жизни Вероны Багрянородной бегут быстрее, чем у ее сверстниц. Но сейчас, она не задумывается о таких вещах, как королевское достоинство и величие, ведущее к опасной игре.       Наступил момент, когда грёзы детства разбились о холодную реальность. Верона поднималась с постели от тошноты, подступающей к самому горлу. И вот она уже не в саду, а на высоком корабле со скрипящими мачтами. Белые паруса, точно крылья гигантской птицы, несут её прочь от дома. Кругом — суровые ромейские стражники и бородатые матросы, чьи руки пахнут дегтем и солью. Она всё та же принцесса, но в её взгляде уже нет того детского озорства.       Выйдя на палубу в сумраке ночи, Верона облокотилась о перила, чувствуя, как холодный морской бриз перебирает её каштановые пряди. В темноте Срединное море казалось бездонным колодцем тайн, а величественная Луна вместе с сонмом звезд отражалась в черных водах, создавая дорожку из жидкого серебра. Прохладный ночной бриз и шум волн производили на нее все то же детское впечатление, как тогда…       Короткая пора детства промелькнула, словно сладостный сон. И в этом сне ей виделся величественный храм. Она видела архиепископа в золотых ризах, соединяющего руки двух юных существ: высокого, светловолосого короля Иерусалима, чей лик был суров и прекрасен, и маленькую ромейскую принцессу в венчальном венце.       Верона смотрела на лунную дорожку и думала: может быть, и этот корабль, и этот соленый ветер, и грядущая встреча с королем лишь еще один сон, от которого она скоро проснется в своей мягкой постели в Константинополе? Но брызги холодной воды, коснувшиеся её лица, шептали об обратном.        Но это не было сном.        Верона очнулась от тяжелой, беспокойной полудрёмы. Прерывистое дыхание застряло в горле, а веки казались налитыми свинцом. Протерев глаза тыльной стороной ладони, она огляделась, и сердце её вновь сжалось: всё те же чуждые каменные стены из желтого иерусалимского известняка, тяжелые гобелены и низкие ковры, скрывающие холод пола. Коптящие сальные свечи в бронзовых шандалах догорали, испуская сизый, неприятный дым, который мешался с ароматом благовоний.       Большие глаза принцессы блуждали по тускло освещенному покою, тщетно ища хотя бы малую толику родного. Пройдет немало времени, прежде чем она привыкнет к новому месту. Когда-нибудь Верона научится плавать в этих мутных водах не как испуганный малёк, а как хищница, знающая цену каждому движению плавника.        Но не сейчас.        Сейчас рана от недавнего венчания была еще слишком свежа, а титул «королевы Иерусалима» казался непосильным бременем на неокрепших плечах.       Сегодняшняя размолвка с благоверным оставила на её сердце обиду. То ли Балдуин надавил слишком сильно, задев за самое живое — за её память о доме, то ли сама Верона оказалась чересчур падкой на эмоции. Но слез больше не осталось. Жалеть себя или роптать на предначертанное было делом неблагодарным и недостойным дочери императора. Единственное, что ей оставалось — это смирение.        Юная королева поднялась с ложа, оправляя тончайшее шелковое платье. Покои были просторны, но заставлены предметами восточной роскоши, столь милыми сердцу латинян, осевших в Леванте: темные узорчатые ковры, в чьем ворсе тонули ступни, резные кресла из черного дерева и кровать под тяжелым балдахином из дамасского бархата.       Дрожащими пальцами Верона отодвинула выцветшую портьеру и, едва дыша, выскользнула в темный зев каменного коридора. Холод плит обжег её босые ноги.

 «В такой час? Верона, ты лишилась рассудка! Что, если он разгневается? Или, что хуже — если он спит и увидит твое беззащитное смятение?» — шептал голос разума, но ноги сами несли её к покоям короля.

      Заходить в святая святых монарха без приглашения, да еще и после дневного раздора, было верхом неприличия, граничащим с безумством. Но решимость, рожденная из отчаяния, гнала её вперед. Верона толкнула тяжелые дубовые двери; те поддались с едва слышным стоном петель. Раздвинув алые шторы, отделявшие спальню от террасы, королева Иерусалима сделала шаг в полумрак.       Едва её ступня коснулась ворса ковра, как из тишины раздался низкий, по-мужски властный голос, заставивший её плечи судорожно вздрогнуть. Верона замерла. В слабом свете звезд она увидела светлый затылок юноши. Балдуин сидел в кресле на веранде, облокотившись на резную спинку, и его взгляд был устремлен в бескрайнюю даль спящей пустыни.       Видимо, не ей одной не спалось этой ночью. Оглядевшись, Верона без капли удивления отметила, насколько её супруг был привержен восточному стилю: низкие диваны, чеканные чаши для вина и тонкая резьба по камню.  — Я не ждал гостей, — произнес Балдуин, даже не удостоив её поворотом головы. Его голос, сухой и бесстрастный, разрезал тишину покоев. Юноша замер в кресле, устремив взор в ночную синеву Иудейских гор. — Чего вам, дражайшая супруга?       Верона почувствовала негодование. — А Вы, любезный мой Государь, как погляжу, обделены даже элементарной вежливостью, коей славятся рыцари Христовы? — парировала она, стараясь, чтобы голос её не дрогнул от обиды.       Балдуин шумно, с явным раздражением выдохнул. Медленно, словно нехотя, он повернул голову. В неверном свете догорающих свечей его лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза смотрели куда-то вниз, избегая прямого столкновения с её взором. Они умудрились обменяться колкостями сразу после торжества и горький осадок оставался между ними до сих пор. — Что Вы здесь делаете? — наконец спросил он. — Почему не в своих покоях, убитые горем? Мне донесли, что Ваши рыдания слышны были даже в конюшнях.       Каждое его слово, пропитанное сарказмом и ядовитой надменностью задевало Верону за живое. Она сжала и тут же разжала кулаки. 

«…Как он смеет обращаться со мной подобным образом?! Каков наглец!» 

      Она заставила себя прикрыть глаза на секунду, вызывая в памяти наставления матери: королевам не положено вольничать в эмоциях, поддаваясь на  провокации. Юноша поднялся. Верона невольно затаила дыхание, наблюдая, как он выпрямляется во весь свой гигантский рост — Балдуин был необычайно высок для своих лет. Медленным шагом он прошел от веранды к массивной кровати под темным балдахином. С холодным безразличием он принялся перекладывать расшитые подушки, устраиваясь удобнее среди мехов и тяжелых одеял, явно давая понять, что разговор окончен, не успев начаться.       Но Верона не двинулась с места. Напротив, она бесшумно подошла к королевскому ложу. Полупрозрачный шелк балдахина мягко касался её плеч. Девушка присела на край кровати, спиной к супругу, устремив взгляд на резные стены. — Увы и ах, супруг мой, — произнесла она с напускным спокойствием, — я имею право входить в эти двери в любое время. Если Вы изволили забыть, у нас есть общий долг перед королевством.        Она на миг обернулась, встретившись с ним взглядом — холодным, пронзительным, лишенным и капли нежности. Сердце ушло в пятки, и Верона поспешно отвернулась, чувствуя, как перехватило дыхание. — Забудешь тут, как же… — глухо отозвался Балдуин. — Об общих цепях забыть труднее, чем о молитве перед боем. — Я лишь хотела поговорить, — выдохнула она. — О нас. Что с тобой, Балдуин? — Что со мной? — юноша издал короткий, сухой смешок, и его красивые черты лица на мгновение исказила ядовитая ухмылка. — Мне скорее хочется узнать, что с тобой. Неужели ты, хотя бы на мгновение, не можешь осознать того, что не только на мне, но и на тебе лежит ответственность за будущее королевства. Между нашими отцами был договор. — Договор ценой чьей-то загубленной жизни в несчастливом браке? — голос Вероны дрогнул, и в нем прорезались слезы, которые она так долго сдерживала. — Кого это волнует, когда на кону стоят судьбы империй?!        Балдуин резко вскочил, отбрасывая меховое одеяло. Он покачал головой, глядя на неё свысока, как на неразумное дитя, не способное понять величие государственного долга. Сделав несколько стремительных шагов к тяжелому дубовому столу, заваленному исписанными пергаментами и запечатанными свитками, он начал искать что-то в стопке бумаг. Под его пальцами шуршала кожа и звенели чернильницы. Наконец, найдя нужное письмо, скрепленное тяжелой печатью Иерусалимского креста, король развернулся. Он замер за спиной Вероны, держа пергамент так, словно это был обнаженный меч.       Весь этот бесконечный месяц, пока галеры Вероны еще только меряли волны Срединного моря, граф Раймунд — верный наставник и стратег — неустанно пытался настроить своего племянника, юного короля, на добрый лад. Он твердил о благе народа, о том, что этот союз с Романией — единственный щит против нарастающей мощи Саладина. Главной задачей Балдуина было укрепить узы с Ромейской империей. Ведь на кону стоял великий поход в Египет — мечта его покойного отца, Амори I, завещанная сыну вместе с тяжелой короной.       Но были и другие голоса — те, что не смолкали даже в сумерках иерусалимской цитадели, у древних стен Давидовой башни.       Агнесса де Куртене, некогда графиня Яффы и Аскалона, женщина, чье имя десятилетиями шепотом произносили в коридорах власти, вернулась ко двор. Ее взгляд был холоден и выверен в неприязнь выношенный годами оттеснений. Приезд новой ромейской принцессы, ставшей ныне королевой Иерусалима, она встретила ледяным молчанием. Агнесса не видела в Вероне невестку, супругу её венценосного сына. Она была живым напоминанием прошлого, связанный с Марией Комниной, чьё появление когда-то изменило расстановку сил при дворе и вынудило Агнессу отступить. Она уже видела это раньше, как  ромейская принцесса, мягкая на вид и чуждая на слух, постепенно обрастала влиянием, союзниками, вниманием. И отныне она не собиралась смиренно ждать. — Помни, сын мой, — говорила она негромко, касаясь его плеча лёгким, почти материнским жестом, в котором, однако, не было ни тепла, ни утешения, — Ромеи может и не отказывают в помощи, но они дают ее так, чтобы ты сам не заметил, чего лишился.       И она учила его сомневаться. — Твой отец полагал, что закрепит союз, если в королевстве будет не одна принцесса из их рода, а две, — продолжала она, будто делясь очевидной истиной. — И пока ты будешь считать их союзниками, их корабли будут стоять в портах Кипра.        Но Сибилла взирала на союз иначе. Если Агнесса сеяла сомнение в сердце Государя, то Сибилла придавала ему форму. Она не говорила много и не повышала голоса, а ее слова всегда были точны, почти безупречны, как лезвие, спрятанное в шелке. В отличие от матери, ею двигала не память о прошлом, а страх за будущее, в котором каждый неверный союз мог стоить им власти… Или короны.       Этот брак был для нее риском. — Ты знаешь, что от брака ждут, — сказала она однажды, не глядя на брата, будто речь шла о чём-то уже решённом. — Если её чрево окажется так же скупо на сыновей, как её отец на помощь, — Сибилла на мгновение замолчала, словно позволяя ему самому закончить мысль, — значит, это не союз.       Под этим перекрестным огнем интриг Балдуин научился презирать слабость прежде, чем научился понимать её. И потому теперь, стоя в полумраке своих покоев и глядя на Верону, он видел перед собой не испуганную девочку, вырванную из родного мира, а политический капкан.  — Ты знала о том, что выходишь замуж, задолго до отбытия в Иерусалим, — холодно произнёс он, прерывая затянувшееся молчание.       Подойдя к ложу, юноша небрежным жестом бросил на измятую простынь пожелтевший пергамент — старое письмо Мануила Комнина. Письмо не предназначалось лично Балдуину, оно было частью тайной переписки королей, которую Раймунд передал племяннику для изучения. Балдуин хранил такие документы.       Король принялся мерить комнату шагами, сжав кулаки так, что его костяшки белели. Его движения были рваными; он украдкой наблюдал за каждым движением Вероны. Королева осторожно взяла старый пергамент. — Припоминаю, — со вздохом отозвалась королева, аккуратно складывая письмо. — Но я лишь поражаюсь твоей… дивной манере обращаться со мной в подобном тоне, Государь. Это несправедливо.        Балдуин резко остановился.  — Многим приходится жертвовать собой каждый Божий день ради общего блага. Солдаты гибнут в песках, священники изнуряют себя постом. Не ты первая и не ты последняя, кого отдали в залог политического мира. Так что не смей строить из себя великую жертву. Да хранит Господь Святую землю!       Верона рывком встала с края кровати. Пелена горьких слез застилала глаза, мешая видеть его лицо, но она не позволила ни одной капле упасть. Встретившись с его голубыми глазами, которые в неверном свете свечей казались выкованными из жесткого, холодного металла, девушка в гневе швырнула конверт обратно на кровать. — Ты только и делаешь, что обвиняешь меня! Тебе удобно видеть во мне избалованного ребенка! Но что сделал ты, великий король, чтобы я не чувствовала себя здесь паршиво? Легко рассуждать о проблемах бедняков, сидя на троне. — Что? — его голос стал пугающе тихим. Ноздри Балдуина свирепо раздувались, а в груди клокотал сдерживаемый гнев.       Верона невольно втянула голову в плечи. В этот миг Балдуин был страшен, по-настоящему страшен в гневе. Он двинулся к ней, используя всё свое преимущество в росте, и навис над хрупкой фигуркой. — Ты смеешь упрекать меня в бездействии?! — прошипел он ей в самое лицо. — Ты, маленькая мадьярка, смеешь говорить мне это? Одумайся, Верона! Каждая минута моей жизни принадлежит этому народу. Мой долг — защищать границы. Твой долг — родить мне здорового наследника. Моя политика тебя волновать не должна. Довольно! Ступай к себе.       Впервые после венчания он назвал её по имени, но родное имя прозвучало оскорбительнее, чем язвительно-насмешливое «моя дражайшая супруга». Верона мотнула головой, не желая слышать таких холодных, грубых слов. Куда же исчез тот милый, обходительный юноша, о котором так трепетно рассказывал Гийом Тирский? Тот идеал рыцарства, что она нарисовала в своем воображении?

«Рожать? От этого спесивого идиота?! Лучше привяжите меня к дикой лошади головой вниз и пустите в пустыню!»

      Она опустила голову, пряча взгляд. Нескольких мгновений в тяжелой тишине ей хватило, чтобы повторить про себя краткую молитву и собрать остатки гордости в кулак. Для себя она решила, что этот человек никогда больше не увидит её эмоций, будь то радость или печаль. — Доброй ночи, Ваше Величество, — ровным, почти мертвым тоном отозвалась она, высоко подняв подбородок.       Верона стремительно покинула будуар короля, ни разу не обернувшись. Но Балдуин, оставшись в неподвижности, провожал её взглядом до самой двери: он видел, как легкими волнами колыхался подол её ночной рубашки, как в такт шагам покачивались шоколадного цвета волосы. Тяжелая дубовая дверь закрылась с глухим стуком. Балдуин остался один в окружении коптящих свечей и исписанных пергаментов, оставляя юношу одного со своими мыслями.

***

      Первый год Вероны Комниной в Иерусалиме на положении новой королевы, проходят при полном штиле, без каких-нибудь заметных потрясений. Над суровым, пропитанным кровью королевством взошло новое светило — юная прелестница, чья красота таинственно пленяла сердца подданных, истосковавшихся по изяществу. Под чарующей приветливостью её улыбки таилась еще не раскрывшаяся железная гордость. Её тело, гибкое и нежное, словно виноградная лоза, скрывало в себе необычайную силу духа, которую закалял суровый климат.       Верона перестала быть тенью, прячущейся в углах. Первым, кто протянул ей руку, первым её по-настоящему хорошим другом и наставником был архиепископ Гийом Тирский. Мужчина, чья мудрость была глубже иерусалимских колодцев, мог часами занимать королеву рассказами о древних царствах и деяниях крестоносцев. Они неспешно прогуливались вдоль кипарисовых аллей королевского сада, ведя беседы обо всем и ни о чем. Эти минуты, проведенные с тем, кто не считал её надменной чужеземкой, были для Вероны дороже золота. Но Гийом не остался её единственным союзником.       Своей мягкой, почти неуловимой манерой обращения, лишенной и тени ромейской спеси, Верона нашла путь к сердцу Сибиллы. Принцесса Иерусалимская, с ранних лет разлученная с родным братом, вдруг увидела в Вероне не соперницу, а... ученицу. Их отношения с Балдуином оставались сухими, пропитанными взаимным, едва заметным подтруниванием, в котором не было и капли родственного тепла. Однако за этой новой сердечностью Вероны скрывалось горделивое осознание собственной избранности. Она была приветлива ровно до тех пор, пока никто не смел оскорбить её ослушанием, ведь тогда в зеленых глазах Комниной вспыхивала страсть истинной императрицы.        Год брака Балдуина и Вероны прошел в оглушительном безмолвии. После той памятной ночной ссоры Верона объявила королю негласный бойкот. Она превратилась в безмолвную куклу, чьи уста оставались сомкнутыми, даже когда Балдуин обращался к ней лично перед лицом всего двора. Это был её замысел, её тихая месть. Истинные дочери Романии не унижаются просьбами об уважении. Женщины создают вокруг себя такой вакуум, что мужчины сами начинают искать объяснений. И этим секретом женской власти с ней поделилась Сибилла. Когда Верона, в минуту редкой откровенности, доверила ей свою досадную ситуацию, принцесса лишь загадочно улыбнулась, блеснув глазами.  — Мужчины — воины, Ваше Величество, — шепнула она тогда, поправляя вуаль на плече невестки. — Они знают, как сражаться с мечом, но они абсолютно беззащитны перед женщинами.       И план сработал. Теперь уже Балдуин, привыкший к покорности, всё чаще ловил себя на том, что его взгляд ищет её лицо в толпе придворных, пытаясь разгадать, что скрывается за этой маской идеального, ледяного спокойствия.       Порой их молчаливая «война» доходила до сущего абсурда.       Разгоряченная очередной ссорой с  супругом, Верона поспешила удалиться прочь, шурша тяжелыми юбками по каменным плитам внутреннего двора покоев королевы. Она мечтала скрыться от глаз Балдуина, лишь бы не видеть этого надменного, точеного лица. Но гнев — плохой советчик. Запутавшись в бесконечных складках шелка и парчи, Верона на мгновение потеряла опору. Её руки отчаянно взметнулись в воздух, и в следующий миг тишину ночи разорвал оглушительный всплеск.       Она рухнула в дворцовый фонтан, подняв целый сноп сверкающих брызг. Сидя в воде, ошеломленная и промокшая до нитки, королева ошеломленно убирала от лица тяжелые, прилипшие к лицу пряди волос. Сердце колотилось в самом горле. Как она, принцесса из рода Комнинов, могла так оконфузиться?       Верона даже не поднимая головы, знала, что Балдуин смеется над ней, совсем не скрывая этого. — Какой… великолепный конец спора, моя любимая супруга, — сорвалось с уст Балдуина со смехом. — Вероятно, чтобы заставить вас замолчать, достаточно просто окунуть в воду?       Верона покраснела до самых ушей. Она утопала в собственном унижении, чувствуя, как холодная вода пропитывает нижние рубашки, делая их невыносимо тяжелыми. Оказавшись в таком недостойном для королевы положении, Верона промолчала на открытое издевательство со стороны Балдуина. Она прикусила губу, готовясь к очередной порции издевательств, но, подняв взгляд, замерла. Юный король стоял у края мраморной чаши, освещенный лишь бледным светом звезд, и протягивал ей ладонь. Его пальцы, длинные и прямые, замерли в ожидании. — Ну же, королева лягушек, выходи. С тебя достаточно.       Верона ненавидела его надменность по отношению к ней. В её душе вскипело лукавство. Подав Балдуину свою мокрую, ледяную ладошку, она не стала опираться на него. Вместо этого она, собрав все силы, резко потянула короля на себя.       Балдуин, не ожидавший коварства, не удержался на скользком мраморе. С шумным плеском, едва не раздавив девушку своим весом, он рухнул в воду. Король тут же отпрянул, отсаживаясь на край чаши, и яростно смахнул воду с лица. Его светлые волосы потемнели и липли ко лбу, а в глазах горело свирепое пламя. Он был жутко, непередаваемо разгневан на супругу. — Похоже, теперь у нас есть хоть что-то общее, не так ли, король лягушек? — усмехнулась она, глядя в его перекошенное от ярости лицо. Она видела, как ходят желваки на его челюсти. — Замолчи! — процедил он сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не схватить её за плечи. — Ты и так позволила себе гораздо больше дозволенного.       Но вместо того, чтобы смиренно склонить голову перед его гневом, Верона… расхохоталась. Этот девичий, кристально чистый смех, в котором не осталось ни капли злобы, прорезал звенящую ночную тишину.       Ей было холодно, намокшие ткани платья тянули ко дну, волосы превратились в спутанный кокон, а она всё смеялась. Она не боялась слуг, которые могли подсматривать из-за колонн, не боялась ярости Балдуина. Впервые за долгие месяцы в этом чужом, враждебном мире ей стало по-настоящему легко. Глыба льда внутри неё дала трещину.       Балдуин смотрел на то, как она запрокидывает голову, как дрожат её плечи от смеха, как блестят её глаза в полумраке. Его гнев медленно таял, уступая место чему-то новому, неизведанному. Спустя мгновение к ней присоединился его тихий, мужской смех.  Они сидели вдвоем в мелкой воде фонтана, мокрые, нелепые и лишенные всякого величия.       В эту минуту не было  короля и королевы — были лишь двое подростков, нашедших друг друга в брызгах воды и ночной прохладе. Это было хрупкое, почти прозрачное перемирие, скрепленное общим позором и внезапной радостью.