Руки в перчатках качают колыбель

      Верона любила птиц.       В этом была её детская слабость, которую она берегла в самом сокровенном уголке своей души. Белоснежные голуби с едва заметными серебристыми крапинками на сильных крыльях радовали её душу во сто крат больше, чем напыщенные, тяжеловесные павлины, бродившие по отцовским садам. Эти заморские крикливые птицы казались Вероне воплощением неволи: они почти не умели летать и были обречены служить лишь живым украшением. Какая несправедливая судьба у этих «Райских птиц».       Оказавшись в Иерусалиме, Верона поняла, что тоскует по своим белокрылым любимцам почти так же сильно, как по дому. Здешние птицы были совсем другими. Вдоль крепостных стен и на шумных рыночных площадях кружили сизари — потрёпанные жизнью, темно-серые, с янтарными глазами, которые, казалось, косились на неё с явным подозрением. Молодая королева не решалась приближаться к ним; она слишком хорошо помнила, как больно и внезапно может клюнуть напуганная птица.       И всё же, Верона любила их всех: пепельных и белых, старых и совсем ещё желторотых, тощих и приболевших — без исключения. Она отчаянно завидовала их способности просто взмахнуть крыльями и оказаться где угодно. Это был последний осколок её детских мечтаний, который она упрятала в сундук и привезла в этот новый, незнакомый мир.       Во дворце её окружала роскошь, от которой рябило в глазах, но среди всего этого великолепия у неё не было ничего, что она могла бы назвать по-настоящему своим. Верона видела, что знатные латинские дамы развлекали себя, получая в дар от мужей экзотических зверей: обезьян из нубийских земель или леопардов, что томились на цепях. Но Вероне не нужна была живая игрушка.       Если бы она могла распоряжаться хотя бы одной башней в этом городе, она бы устроила там голубятню, чтобы каждое утро видеть, как белые искры рассыпаются по ярко-синему небу. Она бы даже согласилась приручить гордого сокола — птицу королей. Несмотря на его хищный клюв и грозный вид, сокол был честен в своей ярости и величественнен в своем парении.       Верона стояла у окна с глубокой нишей своих покоев. Отсюда, с высоты башни, Иерусалим казался бесконечным лабиринтом из желтого песчаника. В небе, не знавшем ни границ королевств, ни тяжести корон, кружили птицы — маленькие черные точки, абсолютно свободные в своем полете.       Она вздрогнула, когда тяжелая дубовая дверь за её спиной открылась с характерным глухим скрипом. Уверенные шаги Балдуина она узнала бы из тысячи. Она почувствовала, как он остановился в паре шагов от нее, окутанный запахом горячего воздуха от солнца. Верона не обернулась. Лед в их отношениях еще не растаял, но между ними больше не веяло тем могильным холодом, что в первые дни. — Я не настолько плохой супруг, чтобы планировать побег. — голос Балдуина прозвучал низко и чуть хрипло, в нем слышалась тень усмешки. — Что же печалит тебя на этот раз? — Я просто смотрю на тех, кто волен улететь, когда им станет слишком тесно в этих стенах, — тихо ответила она, слегка нахмурившись. — А, ты всё о своих птицах… — он произнес это с напускным равнодушием, но Верона заметила, как он чуть подался вперед. — В Константинополе у меня были голубятни, — уточнила она. — Там я находила покой, которого нет здесь. — Любопытная забава для порфирородной девы. Мои сестры обычно предпочитают то, что блестит и дорого стоит.       Он протянул руку. Верона замерла, ожидая, что он коснется её плеча, но Балдуин лишь положил свою ладонь на подоконник рядом с её ладонью. Его рука, покрытая мелкими шрамами и загаром, казалась огромной и невероятно сильной на фоне её тонких изнеженных пальцев. Балдуин стоял очень близко к ее лицу, словно изучая её реакцию. Щеки её потеплели. Ведь после того инцидента в фонтане что-то в их мире бесповоротно изменилось. — А в моем королевстве у птиц обычно более практичное назначение, — продолжал он.       Балдуин не стал отводить глаз, подобно Вероне, что даже не смотрела в его сторону. Напротив, он совершенно спокойно рассматривал линии её лица. Вблизи она казалась ещё более хрупкой; свет заходящего солнца золотил пушок у неё на висках и мягко подчеркивал контур. Его взгляд медленно скользнул к её ресницам — они были длинными и густыми, отбрасывая четкие, подрагивающие тени на щеки при каждом её осторожном вдохе. Балдуин замер, завороженный этой деталью, которую раньше никогда не замечал. На мгновение в нем проснулось маленькое желание протянуть руку и коснуться кончиками пальцев кожи на ее пунцовых щеках. Ему вдруг показалось, что он видит её по-настоящему в самый первый раз.       Юноша отстранился так же резко, как и приблизился к ней. Порывистый жест заставил Верону наконец обернуться. Его будто испугала сама мысль о том, что он начал чувствовать к ней интерес. Балдуин сделал шаг от нее, снова став той же суровой фигурой, которую привыкли видеть в залах Совета. Он подал короткий знак слуге, который всё это время неподвижно стоял возле дверей, ожидая указа короля. Через мгновение в комнату внесли небольшую клетку, накрытую тяжелым, плотным покрывалом. Балдуин, не говоря ни слова, подошел к ней и одним рывком сорвал ткань.       Верона ахнула, непроизвольно прижав ладони к груди. В клетке, прижавшись друг к другу, сидели два белоснежных голубя. Их перья сияли в лучах заката, точно чистейшее серебро, а маленькие розовые лапки нервно перебирали прутья. Это были птицы из Дамаска — редкие, баснословно дорогие создания, которых купцы везли через пустыню. — Может это и не те птицы, что остались в твоем родном доме, но теперь они — твои, — Балдуин произнес это нарочито ровным голосом, но взгляд его, прикованный к её лицу, выдавал его с головой. Он ловил каждую тень эмоции на её лице, каждое движение её губ. — Я приказал доставить их из Сирии. Говорят, они верны своему дому до самой смерти.       Он шагнул к клетке и легким движением откинул золотую защелку. Его пальцы, только что казавшиеся такими грубыми, осторожно коснулись дверцы, открывая её настежь. — Если хочешь — корми их с руки здесь, в своих покоях. А если нет… — он на секунду замолчал. — Ты можешь выпустить их.       Верона смотрела то на птиц, то на своего короля, и сердце её колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. В этот миг Балдуин не был похож на того резкого, грубого юношу. — Благодарю, любезный мой супруг, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. И в её голосе впервые за всё время не было ни страха, ни холода.       Балдуин слабо кивнул ей в ответ. Он не улыбался ей, не говорил нежных слов, но в своей манере проявлял заботу о её душевном спокойствии. Может быть было сухо, холодно, но и иного ожидать от короля-крестоносца не приходилось. Он развернулся и вышел, а тишину прерывали лишь тихие воркования птиц.       Птицы. Теперь у нее были её птицы.       Верона, глядя на их серебристые крылья, впервые почувствовала, что Святая земля, возможно, наконец приняла новую королевну.

***

Июнь, 1178 год.       Палящее солнце замерло в зените. Всё живое старается спрятаться в самую глубокую тень, и трудно приходится человеку, прикованный к своей работе. Но еще суровее пустыня там, где кончается тень камня. Ветер, сухой и колючий, без устали перекраивал пейзаж, воздвигая песчаные холмы, которые осыпались и вырастали вновь, словно живые. Лишь верхушки финиковых пальм, застывшие в неподвижном воздухе, манили путников обещанием прохлады.       Минуло восемь недель с тех пор, как Вильгельм де Монферрат покинул столицу и уехал в свои владения — Аскалон. В этих землях вдруг стало неспокойно: пограничные отряды то и дело ввязывались в яростные стычки с кочевниками, которые налетали из марева пустыни подобно саранче. Оставив беременную Сибиллу в безопасном Иерусалиме, молодой граф рассчитывал вернуться со дня на день. Однако вести, пришедшие на Святую Землю, заставили всех похолодеть от ужаса.       Рено де Шатильон немедленно вернулся во дворец, дабы доложить королю о обстановке в землях Аскалона. Его лицо было серым от пыли, а голос — резким и каркающим. Новости были скверными: земли Длинного Меча наводнили наемники Саладина — разбойничьи полчища, которые в перерывах между большой войной промышляли грабежом и насилием. Замок Монферрата оказался в плотном кольце; Вильгельм ушел в глухую оборону, успев лишь отправить гонцов с отчаянным призывом о помощи.       Для Сибиллы мир рухнул в одночасье. Казалось, залы дворца пропитались её безутешными рыданиями, и даже Агнес де Куртене, чье сердце обычно было тверже кремня, не знала, как унять дочь. Принцесса была вне себя: она рвалась в конюшни, требуя оседлать лошадь, она умоляла брата взять её с собой в Аскалон, но Балдуин был непреклонен. Получив донесение, юный король не стал тратить время на долгие советы и  утешения — у него не было на это времени. Армия была поднята по тревоге быстро.       Через несколько дней иерусалимское войско неслось к границам Аскалона. Когда они достигли земель Длинного Меча, Балдуина было трудно узнать. Весь покрытый грязью и потом, с красным, опаленным солнцем лицом и сухими, потрескавшимися губами, он выглядел так, словно сам только что выбрался из пекла. Каждая минута была на счету; каждая секунда в этой тишине могла обернуться чьей-то смертью.       Картина, открывшаяся им с холма, была ужасающей. Замок Монферрата облепили кочевники — сверху они напоминали рой черных мух. Вдалеке небо чернело от дыма: горели деревни и созревшие посевы. Ветер доносил обрывки страшных звуков — протяжный вой женщин, плач детей и испуганное мычание угоняемого скота. Наемники, не встретив достойного сопротивления от изможденного гарнизона Вильгельма, совсем потеряли осторожность.       Они рассыпались по округе, уверенные в своей безнаказанности и занятые дележом добычи. Сарацины были настолько убеждены в своем превосходстве, что полагали — сквозь их осаду не проскочит и мышь. Каким же ледяным был их ужас, когда на горизонте, сквозь раскаленный воздух, внезапно вспыхнули и затрепетали на ветру золотые королевские знамена...       Когда осада была снята, и Балдуину удалось попасть во внутренний двор замка, благодарные жители, укрывшиеся за его стенами, кинулись в ноги своему королю. — Где Монферрат? — спрыгивая с коня, незамедлительно спросил юноша. — Он немочен, мой государь, — к нему подошёл комендант крепости. — Страшная лихорадка терзает нашего господина уже второй день. — Ведите меня к нему. Я хочу сам убедиться в его немочи. — Ваше Величество, это может быть опасно… — Я сказал, — процедил Балдуин. — веди меня к нему.       В душной комнате, пропитанной благовониями, было жарко и влажно. На кровати тихо и безнадежно стонал Вильгельм. Его лоб покрылся испариной, а темные глаза с покрасневшими белками беспорядочно бегали по комнате. Он что-то шептал на родном диалекте, но разобрать отдельные слова было невозможно. Лекарь, дежуривший у постели больного, встал и поклонился королю. — Что с ним? — Балдуин обеспокоено спросил юноша, глядя на Вильгельма.       Вильгельм всегда отличался крепким здоровьем, статью и мощью, а сейчас перед ним лежал ссохшийся старик, который не мог сделать даже глоток воды без посторонней помощи. Его жалкий вид печалил Балдуина и будил воспоминания о страшной смерти отца, промучавшегося адскими болями несколько дней. Юный король всегда боялся закончить свою жизнь именно так — больным и беспомощным. Сначала дядя, потом отец, теперь, быть может, и Вильгельм. Все они, крепкие молодые мужчины, сгорают на глазах из-за лихорадки. Балдуин боялся стать следующим. — Болотная лихорадка, мой государь. — вздохнув, ответил лекарь. — Он выживет? — Не могу ответить, Ваше Величество, он совсем плох. И день ото дня ему становится все хуже. Все в руках Всевышнего. — лекарь спешно осенил Монферрата крестным знамением. Король повторил его действие.       Бросив последний задумчивый взгляд на зятя, Балдуин вышел из покоев.

***

      В честь освобождения замка и прибытия короля устроили богатый ужин. Пышности, по приказу Балдуина, было совсем немного: пировать, пока хозяин замка болен — самое неблагородное из всех дел. Пока разносили блюда, Балдуин вяло крутил рукоятку ножа из слоновой кости в руках, кончик которого упирался в деревянную доску стола.       Юноша чувствовал, как его руки становятся ледяными, а лоб горячим. Он списывал это все на усталость и вино, но ощущение духоты и озноба не покидало его. Раздевшись с помощью слуг, Балдуин заметил, что вся его одежда до нижней рубахи пропиталась потом. Он приказывал то закрыть окна, то снова открыть, то принести ему воды, то судно. Король метался по постели, не в силах унять дрожь. Затем, чья-то холодная рука коснулась его лба, скрежет старческого голоса и спасительная тьма. А через долгое мгновение жар вернулся к нему вновь…

***

      Глумливый рок расправился с Вильгельмом на следующее утро. Граф не дотянул до отбытия в Иерусалим, когда всех оповестили о том, что Монферрат мёртв. Всего восемь недель прошло с тех пор, как Длинный Меч сидел за королевским столом подле своего государя, пышущий здоровой силой, безмятежный и спокойный.       Ну, а теперь, останки Монферрата везут в Иерусалим в гробу, чтобы торжественно и со всеми почестями похоронить в соборе святого Стефана. В жаркое лето тело разлагается быстро, и подумать страшно, как выглядит теперь красавец Вильгельм. Ныне вдовствующая принцесса Сибилла горестно рыдала в своих покоях много дней, не подпуская к себе никого, кроме доверенных лиц. Верона не знала, как поддержать девушку, но она старалась быть рядом до тех пор, пока ей не становилось хоть чуточку лучше, либо же до тех пор, пока Сибилла не просила оставить её одну. Её покинул горячо любимый супруг, её единственная опора и надежда. Оставил он не только её, но и их нерожденное дитя. Матушка переживала, как бы не отразилось горе на ребенке. Единственное, что осталось у Сибиллы от любимого Вильгельма.       После похорон, Балдуин стал все чаще и чаще чувствовать слабость в мышцах. Он то и дело проводил ладонью по своему горячему лбу. Король, хоть и славился своей выносливостью, но теперь скрыть свое недомогание становилось все тяжелее. Его стало бросать то в жар, то в холод, вызывая опасения у Гийома Тирского. Может быть, его прохватило студеным ветром, может, он всего-навсего переутомился. Король старался из последних сил держаться, но в конце концов, неизвестная лихорадка взяла свое. На следующее утро он лежал в постели с красным от нестерпимого жара лицом, но дрожащим от холода.       Рядом с королем находились лекари. Они лечили Балдуина отваром коры ясеня и разными настойками, сбивали температуру холодными тряпками. Верона, узнав, что супруг болен той же хворью, что и покойный Монферрат, очень этим встревожилась. Если жизнь Балдуина оборвется так же внезапно, то вероятней всего Иерусалим потерпит крах, а её собственная судьба останется неизвестной. — Балдуин… — испуганно позвала его королева, присев на скамейку рядом с королевскими покоями, и он с трудом открыл помутневшие глаза. Его взгляд, остановившийся на её лице, был кроток и печален. Верона аккуратно убрала с его лица светлые пряди волос, зачесав их назад. Дыхание короля было поверхностным, а лицо пожелтевшим. Юноша не понимал, кто находился рядом с ним. Лица и голоса сменяли друг друга. — Скажите мне, что нужно делать, чтобы поскорее государь наш вновь встал на ноги, — решительно проговорила юная королева, подняв заплаканные глаза на лекарей. — Ваше Величество, я не рекомендую подходить Вам так близко к болеющему. Это очень опасно… — тихо проговорил один из лекарей короля, убирая склянки на свои места, и уже собираясь уходить. — Все в руках Божьих, — одними губами ответила девушка, не отрывая глаз от супруга. Она взяла его холодную ладонь в свои теплые руки, слегка сжимая её. — Я Вас слушаю.       Спустя недолгой паузы, целитель со вздохом ответил: — Обтирайте его тело эфирными маслами ладана, лаванды и розмарина при судорогах и болях в мышцах, прикладывайте на лоб смоченную в холодной воде тряпку, чтобы сбить жар. Давайте ему пить больше теплого морса. Остальное мы сделаем сами. И молитесь. Молитесь! — с этими словами мужчина покинул спальню.       Девушка не выходила из опочивальни короля после ухода лекарей, оставаясь с ним на долгую ночь, бессонную и полную горячих молитв. Балдуин начинал время от времени постанывать от боли в суставах и мышцах, но заметно успокаивался, когда Верона неторопливыми движениями разминала их, стараясь унять его боль. Уставшая, она засыпала лежа рядом с ним, просыпаясь, когда юноша вновь начинал лихорадить. Он стал дышать часто-часто, хрипы в груди усилились. Его лицо вдруг снова исказилось, мышцы напряглись, а по телу пробежала судорога. С силой стискивая зубы, он старался сдержать рвущийся наружу стон. Девушка придвинулась ближе. Сев удобнее, Верона принялась растирать тело венценосца, прикладывая холодные тряпки ко лбу. Королева пела своему супругу красивые баллады, что слышала от придворного шута и музыкантов в родной Византийской империи. Это успокаивало короля, и болезнь ненадолго отступала, прячась в темные углы.

«Засыпай, пусть уйдут от тебя боль и страх. И неважно, что будет потом.»

      Под утро Верону сморил короткий сон: ей снилась чистая поляна, Балдуин, что был окружен воробьями. Его лицо сияло от радости, а улыбка была такая легкая и искренняя… Солнце грело их, и во всей этой картине была удивительная гармония и теплое, щедрое счастье. Это ли её свобода?

«Уходи в царство снов, обо всем позабудь, и душа перестанет страдать.»

      Но как только первый солнечный луч скользнул между занавесками и коснулся юного лица королевы, Верона, не открывая глаз, начала жмуриться, отворачиваясь от света. Не выспавшись, было труднее всего проснуться. Открыв глаза, осоловелым взглядом она оглядела лежащего рядом Балдуина. Его лицо во сне было умиротворенным и по-детски открытым. Приподнявшись на локте девушка смотрела на безмятежное лицо своего супруга, прикоснувшись ладонью ко лбу государя.       Балдуин лежал на спине, слегка повернув голову набок. Краски жизни еще не вернулись к его лицу, как и все его тело было таким же бледным и измученным. Кончики пальцев соскользнули по его скулам, остановившись на линии подбородка. Прямые брови, четко очерченные губы и отцовская ямочка на твердом волевом подбородке, и светлые, словно пшено, волнистые волосы. Что уж говорить о его глазах… Эти небесного цвета глаза. Красота этого юноши заставляла трепетать каждое женское сердце, и Верона, как ни странно, не оказалась исключением. Если бы не его дурное самомнение. Девушка фыркнула. Во сне король прекрасен, как ангел, но это наваждение длится ровно до того момента, пока Его Величество не откроет глаза.        В дверях раздались шаги — в опочивальню медленно и осторожно вошел архиепископ Тирский. В лицо сразу же ударил приятный запах благовоний орхидеи и майонара. Не услышав неторопливые движения мужчины, королева, склонив голову набок, с интересом продолжала изучать каждый участок кожи, каждую родинку и едва заметные, маленькие шрамы на лице Балдуина. Она никогда не была так близка к нему, как сейчас. Вероне казалось, что эта напасть будто сблизила их, хоть он, вероятно, не запомнит этого.       Гийом остановился практически около двери, внимательно глядя на эту картину, стараясь не потревожить Её Величество. Этот год для них выдался довольно трудным. Канцлеру нередко приходилось выслушивать жалобы от Вероны о том, «какой же мерзавец этот ваш благочестивый король», хотя бы потому, что бедняжке не с кем было поделиться наболевшим. А Балдуин… Юноша практически ни с кем не откровенничал. А теперь, архиепископ Тирский лицезрел такую тонкую, точно лист пергамента, идиллию. Эта хрустальная грань между водой и небом, а она, казалось, вовсе не замечала его присутствия, и лишь неловкий кашель в кулак оторвал зеленые глаза девушки от супруга, заставив её плечи чуть вздрогнуть. На лице Гийома Тирского отразилась слабая добрая улыбка. Девушка мигом отстранилась от короля, сев на кровать, поправляя складки ночной рубашки и наскоро накинутый шелковый халат. Седобородый мужчина слегка поклонился королеве. Склонив голову в ответ, щечки её покрылись пунцовым румянцем, а взор падал на что угодно, только не на архиепископа. — Я вовсе не хотел Вас напугать, Ваше юное Величество, — спокойным голосом промолвил писарь. — Примите мои глубочайшие извинения за вторжение. Я и подумать не мог, что Вы находились в покоях государя.       И в самом деле, что ей было делать в покоях больного короля? Королева даже не смогла возразить. — Я… — Верона запнулась, мысленно подбирая подходящие слова. — Решила, что будет правильным помогать целителям выхаживать короля. Это мой долг как супруги.       Удивлению Гийома не было предела. Вскинув в привычной его манере брови, он, хлопая глазами, дивился сказанному. Глаза его сияли: — Вы пробыли здесь всю ночь? — Негоже оставлять больного супруга… одного, — Верона подняла на него глаза, смущенно отведя их обратно, и аккуратным движением коснулась своего лба. — Эта ночь выдалась бессонной. — Вам нужно отдохнуть, дитя моё. Не дай Боже, и Вы подхватите эту заразу от истощения. Лекари уже в пути. — Благодарю Вас, Ваше Высокопреосвященство.       Вздохнув, он стал растирать огрубевшие морщинистые руки, которых почти не чувствовал от холода. По утрам в замке всегда было прохладней, чем в обеденное время. Воздух еще не успел согреться после ночи. Направившись в сторону покоев, мужчина опустился на скамью, и не спеша сотворил крестное знамение над юношей, Верона повторила его действия. — Храни Господь Святую землю и Государя нашего от напастей предостереги. Аминь. — Аминь.