Руки в перчатках качают колыбель

„Пусть чередуются весь век

Счастливый рок и рок несчастный.

В неутомимости всечасной

Себя находит человек.”

Иоганн Вольфганг Гёте

«Фауст»

      Одиночество ведёт нас к бесконечности безумных мыслей и идей. Мы свободны в выборе истины, являющейся лишь отражением пустоты. И когда придёт за мной Ангел Смерти я должен понимать, что у него не будет ответа на вопросы о том, для чего я жил все эти годы.       «Как я мог умереть так внезапно? Как быстро обо мне забудут люди? Куда я попаду после смерти?»       Он не сможет ответить.       Время, проведённое наедине с самим собой, позволило мне вслушиваться в тишину внутри себя. И эта тишина была громче любых истошных воплей. Она заставляет всматриваться в бесконечную пустоту, чтобы увидеть свой истинный облик.       Справедливый король? Жестокий правитель? Твердый силой и духом рыцарь?       …Ужасный супруг?       Как часто мы обманываем себя, боимся заглянуть в лицо реальности. Не стоит бояться истины. Мы верим снам, но часто ли лгут сновидения? Не зная на что способно наше сознание, чтобы спасти себя от тяжелой правды, от жизни, ведущей к глубинам безумия, от короны, что так тяжела. В жизни мы часто не можем познать нашу собственную сущность.       Что есть Рай и Ад? Жизнь и смерть? Любовь и ненависть?        Это сокрытая от света мыслей и понимания в глубинах отчаянья, тайна жизни. Всё слилось, перемешалось в чаше на этой унылой сцене. Вот что такое театр жизни. Нет смеха среди зрителей, пустуют залы и в них лишь мрак.       Пришёл ли за мной Ангел Смерти? О, нет, то был Ангел… только светлый Ангел.

***

       На небосклоне стал медленно подниматься край солнца, золотистые блики которого проникали в каждый уголок земли, изгоняя последние следы ночи, а его лиловый свет разбавлял меланхолию бледных, каменных сооружений. Невидимо для глаз, высоко над землёй, вдохновенно пели жаворонки. Их звучание, состоявшееся из чередования коротких и длинных звуков с посвистом, лилась над бесконечным пространством, а прохладный, осенний воздух заставлял зарыться в одеяло с головой.       Бессонные ночи, когда Верона помогала выхаживать короля Иерусалимского, остались позади. Уже как несколько недель она оставалась одна в своих покоях, не навещая супруга. И причина была в том, что Балдуин, наконец, пришёл в себя, выбравшись из пучины беспамятства. Король мог уже самостоятельно сидеть на ворохе из подушек, около кровати стоял бурдюк с водой и низенький чугунок с отваром из целебных трав. После ему обеспечили покой. Верона покинула будуар владыки, целиком и полностью доверяя его знахарям, но бессонница все же никуда не делась.       Придворные лекари не отходили от больного ни днём, ни ночью. Они поили государя настойками, совершали кровопускание и натирали его маслами. Однако его крепкий дух помог его молодому телу пережить удар, от которого его душа так и не оправилась. Оценив свое состояние как «намного лучше», словно болезнь отступила вместе с уходящей ночью, юноша приподнялся и опустил ноги на пол в попытке осторожно встать с постели. Ребра заныли так, будто по нему протоптались несколько десятков лошадиных копыт, а вот мышцы болели меньше. В качестве меры предосторожности лекари предписали постельный режим на несколько дней и ограниченную активность до полного выздоровления. Но что это значит для короля, душа которого стремилась возвысится всё выше и выше? Балдуина будто подменили. Болезнь показала ему, сколь велик его собственный грех и сколь неизбежна гибель, которой он сам едва избежал, — та самая напасть, от которой и скончался покойный Монферрат. Немощная, жалкая смерть, которая все ещё, как страшный сон, отпечаталась в его памяти.       Из открытого окна струился свежий прохладный воздух, медленно вытесняя из комнаты накопившуюся духоту и приятно охлаждая кожу. Балдуин осторожно прошёлся по комнате, направляясь к веранде. Опустившись на резное кресло, он прикрыл голубые, остекленевшие от болезни глаза. Зябко ёжась, юный правитель вздохнул, устало облокотившись о спинку кресла. Ему вспомнился разговор матушки с целителями, тихие молитвы Гийома Тирского и обрывки баллад, которые он слышал, когда на некоторое время приходил в себя, но не в силах был открыть глаза.       Балдуин боялся лишь одного — будущего, но его сердце вновь наполнилось призрачной надеждой. Это, как думал юноша, был божественный шанс переосмыслить выбранный им путь: правильный ли он или это лишь видимость? Он знал наверняка, ибо им владела стойкая убежденность в том, что несмотря на все злосчастье, которые ждут его впереди, что хотя, возможно, он был рожден для печали, как сверкающие крупинки алмазов на ночном небе — для того, чтобы служить картой для мореплавателей. Он был уверен, что слепой случайности не существует.       Государь частенько придавался размышлениям, когда бывал один, а он любил бывать один, ибо чаще всего смотрел в лицо трудностям и находил истину в одиночестве.       Кому принадлежал тот дивный голос? Посланнику Божьему, Ангелу. Божественный свет спускался к нему каждую ночь, холодной дланью проводя по его лицу, забирая хворь. Он помнил, нежные прикосновения к его больному телу и тихий шёпот молитв. Балдуин был очарован и безмерно благодарен за милость, что была ниспослана свыше. Король решил для себя, что обязан направиться в церковь, чтобы просить прощения за своих грехи и получить благословение, ни смотря даже на то, что сам едва ли стоял на ногах. Исповедаться после смертельной болезни в Храм Гроба Господня никем неузнанным казалось ему идеей, не иначе, как отличной.       Балдуин молча сидел уединенный самим с собой, слушая себя, свои мысли, не обращая внимание на окружающий, параллельно с ним существующий мир. Улица медленно оживала, наполняясь негромким гулом и шумом жизни: старые деревянные крыши от киосков потихоньку открывались, издавая соответствующие скрипучие звуки, кричали петухи, так же были слышны цоканья лошадиных копыт. Сделав глубоких вздох, Балдуин немного расслабился. Тихо напевая себе под нос мотив баллады Ангела, он ненавязчиво разрывал непроницаемую пелену тишины царившей в покоях. В больших цветочных горшках из глины, украшенных причудливыми рисунками, росли высокие, пышные кустики. Эти цветы казались неестественно яркими и живыми в этой меланхоличной, восточной обстановке. Снова и снова государь вспоминал об отце. Сердце его вновь сжималось от тоски по нему. Его глубокие, полные жизни голубые глаза и песочного цвета вьющиеся волосы до плеч… Он давно не приходил к нему во снах. Рана перестала кровоточить, но оставила после себя уродливый, глубокий шрам.       Юноша не замечал слуг, что суетились в покоях короля: каждое утро они окуривали помещение благовониями, приносили ушат с прохладной водой и чистыми полотенцами, так же готовили сменные вещи. Открыв глаза, он встал с места, неторопливо направляясь к столешнице на которую ставили сосуд. Взглянув на свое отражение в воде, Балдуин слегка поморщился. На него глядел замученный болезнью, исхудалый парень с хрустальными глазами. Умывшись, король чуть взбодрился. Надев свежую ночную рубашку, Балдуин, сидя на кровати, ожидал приход целителей.       Мысли об отце всегда неожиданно сопровождались с чувством, не посещавшим его уже очень давно, но навеки связавшим его со Святой Землей.       Любовь.       Для Балдуина природа любви оставалась неразгаданной тайной и по сей день. Он познал любовь отцовскую, материнскую, любовь верных подданных, но не смог почувствовать ничего к родной сестре и уж тем более к жене. Только почему? Ведь, как говорят праведники, любовь — это Божий дар. Так почему для него любовь ощущается, как Божья кара? По учениям, любовь — это добродетель и разрушитель, ангел и демон, порок и непорочность. Но что следует далее? Что стоит за следующим невидным поворотом?       Размышления владыки прервали поспешно подошедшие лекари, а именно — возня за дверью. Очевидно, что это был спор. По голосу он узнал своих лекарей, они спорили между собой на своём языке. Так же, между короткими репликами был слышен голос дяди. Целители запрещали тревожить короля после пробуждения, ведь они едва сумели вырвать его из лап смерти. Но против графа сопротивление было бесполезно. Дверь отворилась, и к нему вошел Раймунд, а следом сменили недовольные лекари. Мужчина деловито прошелся по покоям короля, оставляя пыльными сапогами следы на темном ковре. Присев на скамью, он внимательно изучал племянника:       — Господь Всемогущий! Мальчик мой, ты действительно оправился… — удивленно произнес Раймунд.       — И я рад встречи с вами, дядя, — слабо усмехнулся Балдуин, опустившись на подушки, доверяясь рукам лекарей, что уже открывали свои сумки, доставая оттуда склянки с настойками и маслами. — Господь помиловал меня… Как давно я не ходил в Храм… Только паломники и чтут по-настоящему Гроб Господень, а мы про него редко вспоминаем. Только после этой страшной болезни до меня снизошло озарение, что это мы — виновники этих напастей. Беда лишь в нас самих! Ох, каким же невежей я был… — голос Балдуина дрожал. Юноша прикрыл ладонью глаза, скрывая их то ли от стыда, то ли от наступивших слез. Дни и недели, когда король проводил в одиночестве, изредка слушая своего учителя, он придавался размышлениям о милости Господа. О, как он был благодарен. — Архиепископ Тирский молвил мне о том, что болезнью меня испытывал сам Царь Небесный. «С болезнью уходят грехи», но так ли это? О, дядя, Воистину, Господь Милосерден!       Раймунд, слушавший племянника с вниманием, под конец проговорил:       — Ну, полно. Хворому ничего, кроме дум, не остается. На здоровую голову ты бы говорил по-другому, дитя.       — Но, дядя, мои предки… мы совершили немало грехов. Присвоили Иерусалим, будто это какой-то трофей, задирали высоко носы, завладели Святым Гробом, но святыней владеть нельзя! Заставил невинную страдать…        — Стерпится — слюбится, — неуверенно промямлил Раймунд. С остальным уже ничего не исправишь, но с последним? Они оба прекрасно знали, о ком говорят, но ни один из них не мог назвать ее по имени, словно имя супруги короля было запретным.       Какой Раймунд мог дать совет своему племяннику? Он сам женился поздно, да и брак был не по любви: земли покойного супруга Эскивы де Бюр граничили с его землями, и чтобы защитить границы они объединили свои владения. У нее было четверо сыновей, старших из них правил своей территорией. Граф старался поддерживать дружеские отношения с женой, но супругами они были только номинально.       Тут с Вероной и Балдуином было другое дело. Мудрый и опытный граф видел, что юная девушка была, если и не влюблена, то испытывала огромную симпатию к своему супругу. Да и молодой супруг успел привыкнуть к ней. Они подходили друг другу, но разница в воспитании, мировоззрении и мнении мешали им стать ближе.       «Тяжёлый случай», — подумал Раймунд со вздохом. Тут явно нужен был кто-то более мудрый, чтобы решить эту нелегкую задачку. Тихо, бочком, чтобы не вызывать подозрений, граф ретировался из покоев короля. Ему нужен был достопочтенный Гийом Тирский. Только он знал ответы на все вопросы. Раймунд без отрицания считал канцлера «ученым сказочником». Молодой король верил во все, как называл мужчина, предрассудки старого ума. Но он был единственным человеком, к чьим словам тот прислушается наверняка.       Балдуин вновь погрузился в свои мысли, не найдя достойного ответа. Он слышал, как закрылась дверь, но до этого ему не было никакого дела. В самом-то деле, смерть — это не самое страшное, что может случиться с человеком, как рассуждал король. Каждый будет должен уйти вместе с Ангелом Смерти, и разница лишь в том, что он может уйти с ним, как равный, а может, как жалкий слизняк, как побеждённый. Хотелось ли ему заглянуть за дверной проём и увидеть знакомые тени за этой дверью? Вероятно, он сошел с ума. И сейчас Балдуин балансирует на грани здравого рассудка и нервного срыва.       «Стерпится — слюбится», — последние слова дяди эхом пронеслись в его голове. Еще бы! Ему было стыдно за всё, что он натворил когда-то, за всё, что наговорил ей. Он понимал, какую боль причинял Вероне, но Балдуину не было дела до её чувств. Она была так одинока. Ей не к кому было идти, не с кем поговорить, кроме архиепископа. Королева росла в любви, заботе и понимании со стороны любящих родителей, брата и сестры. И всего лишь за одно мгновение, Византийская принцесса лишилась всего. И всему виной был именно он. Балдуин желал лишь одного — прощения. Рыцарь готов был искупить все свои грехи, хотя бы тем, что сделает человека, которому принес больше всего душевных мук, хотя бы чуточку счастливее.

***

      Вечера в августе были менее жаркими, чем полдень. Мутная тьма медленно наползала на каменный город. В окнах один за другим зажигаются свечи, сверкающие теплыми, яркими, почти сюрреалистическими огнями. Дни сменялись один за другим, Балдуин одиноко сидел на скамейке в лабиринтах сада. Совсем недавно он посетил Гроб Господень, прося на коленях помилование у Господа Бога за ужасные ошибки прошлого. Перед Создателем юноша не сдерживал своих эмоций. Король искренне проливал горькие слезы на пол, опустив низко светлую голову. Он вспоминал голос Ангела вновь и вновь… Этот голос, легкое песнопение и эти нежные, точно бархат, руки. Не было и дня, когда государь не восхвалял Господа за свое спасение от мучительной смерти, когда обошла его стороной.       Дойдя до выхода из дворца, девушка спустилась по лестнице и, накинув широкий капюшон мантии и убедившись, что она осталась незамеченной стражей, подобрала подол юбок и помчалась по дорожкам королевского сада. Ветра почти не было, но моросил лёгкий дождик. Чистая вода в этих землях была благословением Бога. Верона понятия не имела о том, в какой части сада находился государь, но всё равно бежала, надеясь, что все же встретит его. Посреди этой зелени будет нетрудно заметить человека. Гораздо сложнее найти его среди живой изгороди. Верона никогда не замечала всю обширность королевского сада. Пройдя по лабиринту высоких кустиков, девушка размышляла для чего Балдуин попросил её явиться в столь поздний час, да и еще одной, без стражи, но сказать слово против и пойти наперекор воли государя девушка не имела права.

«Может, король затеял тайное рандеву?»

      От собственных мыслей, глупая улыбка возникла на лице королевы, она смущенно покраснела. Разглядев в густеющих вечерних тенях силуэт высокого человека, Верона замедлила шаг. Тропинка, зажатая между подстриженными кустами мирта, казалась слишком узкой, словно вела её в ловушку. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, мысленно собирая воедино осколки своего византийского самообладания. Один Бог ведал, что надумал Балдуин, устроив эту встречу наедине, без свиты и свидетелей, но его внезапные призывы к уединению тревожили её. Венценосец заметно изменился после того, как болотная лихорадка едва не утащила его в могилу. В Иерусалиме шептались, что из лагеря под чешуйчатым доспехом вернулся совсем иной человек, и эта перемена пугала молодую королеву больше, чем вся его прежняя холодность.       Балдуин двинулся вперед, навстречу супруге. Его шаги по гравию были размеренными, твердыми — шагами юноши, который вновь обрел власть над собственным телом. Когда между ними осталось всего несколько локтей, оба остановились. Они синхронно, сдержанно поклонились друг другу. В этом церемонном жесте сквозило скрытое напряжение; так кланяются на арене опытные противники, чьи мечи через минуту должны скреститься в воздухе.       — Рад видеть Вас. Признаться, я думал, Вы ответите мне отказом, — спокойно проговорил Балдуин, но как-то все равно слишком отстраненно, словно он намеренно возводил стену из слов.       — Супруг мой, вы дурного мнения о моей покорности, — ответила она, не сводя с него пристального взгляда изумрудных глаз.       Его высокопарный тон, приличествующий скорее торжественному приему в присутствии патриарха и баронов, чем тайному свиданию в сумерках, заставил Верону внутренне подобраться. Это была игра, правил которой она еще не знала, но кровь Комнинов требовала принять вызов.       — Осмотритесь вокруг, — Балдуин неспешно обвел рукой пространство, залитое багровыми лучами заходящего солнца. — Это моё любимое место в саду. Великолепно, не правда ли?       «Да, тишина, которой так не хватает этому замку… Особенно Вашим вассалам…», — подумала Верона.       Воспользовавшись мгновением, когда Верона перевела взгляд на раскинувшиеся кусты, король быстрым, но плавным движением достал из-за спины цветок. Когда она повернулась обратно, растерянная и застигнутая врасплох, он с едва заметной, мягкой улыбкой протянул его ей.       Верона неуверенно приняла столь неожиданный дар. Пальцы скользнули по прохладному, умытому росой стеблю, на котором были заботливо срезаны все шипы. Белая роза. Вдыхая её густой, сладковатый аромат, в котором примешивался тонкий дух нагретой за день земли, Верона почувствовала, как к щекам прилил горячий, густой румянец.       — А эта белая роза… напомнила мне о Вас, — тихо добавил король.       Он повернулся и направился к каменной скамье, чтобы забрать оставленную там книгу — тяжелый фолиант в кожаном переплете, который он читал, пока ждал её. Королева не отличалась пунктуальностью, выросшая во дворцах, где время измерялось лишь прихотями василевса, но Балдуину сегодня пришлось проявить терпение.       Верона стояла, словно приросшая к плите тропинки, держа розу у самой груди. Внутри неё бушевало смятение. В последний раз они беседовали с глазу на глаз задолго до его отъезда в Аскалон, и тогда это был надменный, упрямый юноша, чья гордыня колола сильнее любого оружия. Куда исчезла та прежняя, колючая суровость? Сейчас перед ней стоял человек, чья глубинная, спокойная сила больше не нуждалась в грубости. Потрескавшиеся губы, бледность кожи, хранившая следы недавнего недуга, и этот чистый, ясный взгляд…       На сердце у Вероны впервые за долгие месяцы одиночества стало удивительно покойно и тепло, словно после глотка старого пряного вина в зимнюю стужу. Получить столь явное, трепетное внимание после затяжной, изнурительной войны между ними было почти болезненно приятно. Она судорожно пыталась понять: что же нашло на короля? Какое откровение явилось ему на смертном одре?       — Перемирие… — едва слышно промолвила она, заставив его остановиться на полпути к скамье. Оторвав взгляд от лепестков, Верона удивленно посмотрела на Балдуина. — Цвет невинности, честности и…       Балдуин обернулся. В его голове промелькнула горькая, но ласковая мысль: 

«Она во всем ищет скрытый смысл. Даже в простом цветке…»

      — И мира, — закончил за неё рыцарь.       Он неспешно подошел к юной королеве, сокращая расстояние между ними до минимума.       — Спрячем мечи вражды, Верона. Бросим их на эту землю. Жизнь удивительно коротка, — его голос на мгновение дрогнул, выдав ту самую скрытую думу о смерти, которая теперь никогда не покидала его. — Так ни к чему вся эта беспричинная ненависть между теми, кому суждено делить один трон.       — О, мой государь… — замешкавшись, Верона поспешно опустила глаза.       Проклятые слезы, горячие и непрошеные, обожгли ресницы и покатились по щекам. Ей было невыносимо стыдно за свою слабость, но его внезапная, обнаженная искренность затронула самые глухие струны её души. Архиепископ Гийом Тирский в своих наставлениях ничуть не слукавил: король действительно обладал мудростью, превосходящей его годы, и, что важнее — чуткой, ранимой душой, которую он так тщательно прятал от баронов. И только сейчас, среди этих засыпающих роз, для неё открылась истина его характера.       — Нравится же вам доводить до слез вашу бедную супругу, — прошептала она, со всхлипом пытаясь вернуть себе прежнюю иронию, и хитро взглянула на него исподлобья сквозь мокрые ресницы.       Балдуин вмиг растерялся. Весь его королевский апломб слетел с него, оставив лишь смущение юноши, который совершенно не знал, что делать с женскими слезами. Он перехватил книгу одной рукой, а другую беспомощно протянул к ней, не смея коснуться.       — О, моя дорогая… я ведь не хотел. Клянусь истинным Крестом, я не думал обидеть Вас… Как так получилось? О, простите мне мою неловкость…       Король прервался на полуслове, заметив, как дрогнули уголки её губ. Верона больше не плакала — она едва сдерживала смех, глядя на его несчастное лицо. Балдуин замер, а затем весело, с облегчением выдохнул:       — Ты потешаешься надо мной, маленькая гречанка!       — Никак нет, Ваше Величество, — быстро, едва переводя дыхание, проговорила Верона. Она старательно прятала широкую, счастливую улыбку, утыкаясь лицом в пушистый бутон розы, но её плечи выдавали её, мелко подрагивая. — Разве я могу позволить себе подобную дерзость в отношении моего суверена?       — Вы еще смеете играть со мной? — ухмыльнулся он.       Балдуин резко наклонился вперед, приближая свое лицо к её лицу, чтобы оказаться на одном уровне с её глазами. На его бледной, исхудавшей после болезни коже ярко, почти мистически выделились прозрачные, небесно-голубые глаза. Покраснев еще больше под этим пристальным взором, Верона смотрела в его глубокие глаза, чувствуя, как почва уходит из-под ног, словно она падала прямо в пропасть. Эта бездна неумолимо тянула её за собой.       — Ваша победа, мой дорогой король, — лукаво улыбнувшись, Верона увернулась, изящным греческим полупоклоном разрывая это наваждение и отходя от Балдуина на несколько шагов назад.       Прикоснувшись аккуратным носиком к прохладным лепесткам, она блаженно вдохнула аромат розы. Извечная слабость женщин, перед которой пасовали даже суровые законы латинян. Балдуин медленно выпрямился. Его высокая фигура в сумерках казалась высеченной из темного камня, но он наблюдал за ней с тихой, непривычной улыбкой. Король думал о том, как мало, оказывается, нужно для её счастья, а ведь это было лишь начало их долгого, тернистого пути среди коварных баронов Утремера.       Тем временем над Иерусалимскими холмами начало заметно холодать; резкий ночной ветер со стороны Иудейской пустыни принес першащую пыль и прохладу.       — Думаю, нам пора возвращаться во дворец у Башни Давида, — укутываясь в шерстяную мантию, проговорил король. — Вечерняя трапеза по уставу не начинается без короля и королевы.       Они двинулись по узкой дорожке. Внезапно Балдуин почувствовал, как Верона, преодолев свое смущение, робко берет его за локоть и плотно прижимается к его боку, словно они были парой влюбленных пилигримов, а не венценосными супругами, опутанными сетями легатов. Впервые за всё время пребывания в этом жарком, пахнущем кровью и пылью Иерусалиме Верона почувствовала себя по-настоящему защищенной. Её девичьей радости не было предела, но ромейская выучка требовала, чтобы эмоции оставались скрытыми под маской бесстрастия.       Король удивленно, со смешанным чувством тревоги взглянул сверху вниз на супругу. Она шла рядом, завороженно разглядывая подаренную им розу, и её пальцы едва заметно подрагивали на его стебле. Балдуин внутренне сжался от этого непривычного, ошеломляющего тепла. В его душе, привыкшей ждать удара от каждого знака Господа, проснулся суеверный страх.       Он замер в ожидании: что сейчас произойдет за эту украденную минуту земного счастья? Неужели небо над Сионом расколется и обольет его потоками жертвенной крови? Или земля разверзнется под их ногами, являя Адское пламя в наказание за то, что он посмел подумать о любви, когда долг требует от него быть лишь мечом Господним?

«Прошу тебя, Всевышний, если это бред, если это лишь милосердный сон, ниспосланный мне, не дай мне проснуться. Позволь мне удержать этот сон хотя бы до рассвета»