По Брайлю

Колдомедики на самом деле ничего не понимают в настоящих чувствах своих пациентов. Иначе, как объяснить полное отсутствие на их лицах хоть каких-нибудь эмоций, когда с людьми вокруг них постоянно что-то случается. Или, быть может, избыток вкуса убивает вкус? Когда каждый день варишься в котле с неизлечимо больными, то привыкаешь ко всему и не хватает уже энергии для того, чтобы каждого жалеть и сочувствовать тоже каждому. А Вуд, он все гребанные пороги отбил с самого утра, чтобы получить наконец-то выписки и рецепты на необходимые лекарства для своих немногочисленных подопечных. И во всей этой суматохе не сразу заметил, что медики суетятся вокруг одной каталки с бьющимся в судорогах человеком. Оливер уже пятнадцать минут пытался добиться от персонала хоть какой-нибудь обратной связи, но, казалось, его сегодня вообще никто не замечал. И не хотел замечать. Крутанулся вокруг своей оси, каталки уже не было. Переминался в нетерпении с ноги на ногу и в один момент заметно занервничал. Тревога не уступала и плохие мысли затуманили весь разум. Подумал и о том, что не нужно было категорически бросать Флинта, да ещё и на такой скверной ноте. Даже не заметил, как в нервном ожидании намулевал кучу всяких закорючек на незаполненном бланке для только поступивших пациентов. Дурная привычка ещё со школы. — Эй, — окликнул он незнакомую девушку-медика или медсестру, так сразу определить было трудно. На вид очень молода для действующего колдомедика. Она недовольно стрельнула глазами на его лицо и продолжила копаться в своих бумажках, в которые вцепилась аки коршун оголодавший. — Кого повезли на той каталке, мисс? — Мне эта информация неизвестна, сэр. Не мешайте работать, будьте добры покинуть приемное отделение, если Вы здоровы. — Я бы с превеликой радостью покинул Ваше отделение, если бы мне дали чёртовы выписки. Она цыкнула, одарив Оли ещё более неприязненным взглядом. — Вы находитесь в общественном месте, не ругайтесь! Вуд осёкся, он и правда только что чуть не наорал на мед работника просто так. Щемящая тянущая боль в районе сердца вмиг подкатила к горлу и сдавила всё, что только можно было. Ужасное чувство тревоги, которое перекрыло собой все остальные чувства, которые бушевали в его теле и разуме. И самое плохое было в этом всём то, что отключить или приостановить это он не мог. Он был бы очень благодарен, если бы можно было хотя бы на пол часа, которые он потратил на дорогу от больницы до квартиры Марка, приглушить эту тревогу и из ниоткуда взявшуюся боль в грудине. Один раз постучал, один раз позвонил в звонок. Оглушительная тишина даже через много минут, он не знал сколько — не засёк. Достал палочку и правда призадумался в этот момент, что именно так он не использовал Алохомору ещё со времён учёбы в школе. Небрежно и как-то с опаской произнёс заклинание на выдохе. Засов щёлкнул. Дверь приоткрылась, приглашая внутрь. Квартира оказалась пустой. А чувство, что сдавливало изнутри его всего только усилило нажим в десять раз. Оливер прошёлся по скромным владениям и остановился в коридоре как вкопанный, потом вернулся к двери и запер её заклинанием на два оборота. Один час, наверное, прошёл в кромешной тишине и слышно было только его тихое дыхание. Оперативный обыск кухни выявляет банку томатного супа, раскисший салат из помидоров и огурцов и просроченный клубничный йогурт. Пока суп разогревается в микроволновке, он схомячивает йогурт, а салат решает выбросить от греха подальше в мусорное ведро. У него привычка с юношества, когда нервничает — набивает брюхо. И не важно дома ли находится или где-то в другом месте. Словно в упрёк Вудской обычной неряшливости Флинт оставил квартиру в безукоризненном порядке, хотя слеп как крот. Как у него это получается? Оливер, было, движется к ванной, но передумывает: от моральной усталости отказывают даже мозги, какие уж там гигиенические процедуры. Он лениво стаскивает с себя одежду, бросает её грудой на пол, забирается в чужую кровать и отключается. Глаза открывает резко и быстро, понимает, что находится не на своей территории, но всё равно зарывается в простыни, чтобы поспать ещё какое-то время, не возвращаться в эту холодную и злую реальность. Страх, как он теперь понимает, — вещь не постоянная. Он приходит и уходит, он в любой момент может лягнуть тебя с парализующей внезапностью, а затем отступить, словно отлив, к той точке, где ты его ещё не ощущаешь. В постели он принимает форму нервозной дрожи — в достаточной степени чтобы прогнать сон. Вуд подскакивает, как ошпаренный и внезапная дурная догадка таранит его мозг с оглушительным рвением. Сколько времени прошло? Пара часов? По солнцу трудновато определить в данный момент, полдень уже или гораздо более позднее время. Телефон разрядился. Внезапная догадка. На каталке был Маркус. Маркуса поэтому нет дома. Чёртов Маркус в больнице, если, конечно, его смогли спасти. Чёртов Маркус мог умереть ещё вчера в паре метров от него самого неподозревающего абсолютно никакого подвоха. Даже не успевает сообразить, как натягивает свои помятые шмотки и в каком состоянии оставляет не своё жилье, выбегает, сломя голову несется в сторону лечебницы. Врывается в палату, не смотря на вопли, кажется, той же самой девчонки, что отчитывала его утром. — Ты идиот. Ты кретин. У Флинта по щеке течёт слеза, и это как чёртово откровение. Он в палате интенсивного обследования, лежит весь такой беспомощный, ранимый. — Такая жизнь не для меня, я должен был закончить всё так, на своих условиях. Никто не вправе был решать за меня. — Ой, хоро-ош своих пафосных героических высказываний. Ты не герой, ты — идиот, если думаешь, что кому-то от твоей смерти станет легче. — Ты не понял. Мне. Мне станет легче. — Как тебе может стать легче, если ты сдохнешь. Исчезнешь. Перестанешь существовать. Пока ты не ляпнул очередную глупость, я расскажу тебе как проходило моё детство и подростковые годы. Мама развелась с отцом, когда я и в Хог еще не поступил, папа — магл, мама — волшебница. — О, Боже... — Не перебивай, придурок. Так вот, когда родители расстались и начали меня как канат перетягивать друг от друга, настраивать против друг друга, я хотел умереть. Это было достаточно долго. Потом опомнился. — И зачем мне твои семейные трагедии? Думаешь, я из-за этого передумаю? — Ну сразу-то конечно не передумаешь. Но может задумаешься хотя бы. — Мы обсуждаем разное, и говорим о разном. Я бы никогда из-за папочкиных и мамочкиных ссор не стал об этом думать, если ты еще, блять, не понял — Я-НАХУЙ-СЛЕПОЙ! И это не на год, не на два, это навсегда. Это крест на моей карьере в квиддиче и вообще где-либо ещё. На минуту-другую Вуда застопорило, и как бы между прочим промелькнувшая мимо палаты медработница, спешившая уточнить всё ли в порядке в палате номер девятнадцать, подала ненароком идею. — Почему ты думаешь, что на квиддиче всё закончилось? Ты можешь заниматься другим делом. — Правда что ли? Вот знаток херов. Нянькой, может? — Для няньки ты слишком грубый и агрессивный. И лицо у тебя часто злое и стремное. — С минуту Вуд таращился на него, а затем по-мальчишески рассмеялся. — Вот, как сейчас. Придумаем что-нибудь для тебя. Другая профессия не вернёт желанное зрение, но даст надежду. Нужно научиться жить с тем, что подкидывает жизнь. Ты не первый и не последний слепой ублюдок в этом мире. Сначала Вуду показалось, что последнее предложение звучит больше как игривая шутка, но оно прозвучало жёстче и обиднее предполагаемого. Поэтому он неловко поджал нижнюю губу и потупил взгляд. Флинт тоже молчал, хотя был зол на уёбка, который врезался в его жизнь, словно пустой вагон, летящий с горы на полной скорости, и с хрустом разломал его планы на долгожданную кончину. — Просто. Оставь меня. — Оставлю на время, но я вернусь, когда покормлю животину дома. — Да, лучше бы о своей жизни так пёкся, о своих родителях, к примеру. Не знаю даже, что с тобой не так. На кой чёрт я тебе сдался спустя столько лет? Мы никогда не были друзьями и даже просто хорошими товарищами. Лицо его тот час же стало красноречивей слов, краснее самого алого помидора, невидящие глаза смотрели вникуда и в то же время в них читалось искреннее неподдельное изумление... и, наконец, понимание. И тем не менее, Флинт решил всё же промолчать. Что бы он сейчас не решился сказать, отношения их от этого понятнее и логичнее не станут как ни крути. Отношения их нечто странное, с горьким послевкусием, оставляют тяжелый отпечаток после каждой их встречи, неприятный осадок в душе. Но они почему-то нужны обоим. Вуду по-своему, Флинту по-своему. — Не знаю, что ты там надумал себе, но мне это нужно. Я хочу позаботиться не о тебе, а о твоём возможном будущем. Я не хотел бы чтобы ты сгнил заживо в своих несчастных квадратных метрах, дурак. Думай о чём хочешь. Я по натуре своей альтруист. — И что ты предлагаешь? Может, съехаться нам? Прыгать по лугам как две паршивые овцы? Ломать самим себе рожи от лицемерных улыбок? — Я думаю, что ты сейчас успокоишься, горячка пройдёт и ты сможешь рассудительно взглянуть на все, что я сказал. Черт, он так хотел сказать что-то навроде того, что мы прожить можем только один миг, а мертвыми оставаться вечность после этого мига, но воздержался. Типичные нравоучения от типичного гриффиндорца. Какое-то время эти двое еще поглядели друг на друга, и в воздухе в палате как будто повисло невысказанное. Одного мучила совесть, а второго нежелание принять точку зрения первого. В любом случае, двум невеселым мученикам пришлось расстаться друг с другом с доброй подачи доктора. Оливеру, конечно, было легко судить, он в шкуре Маркуса не бывал, не представлял, что это вообще такое. Но со своей стороны мог только отговаривать его от вопиющей глупости, иначе было просто невозможно. Вуд проверил карманы на наличие в них галлеончиков, хотел было заскочить в лавку для сбора парочки ингредиентов, еще понадобится скорее всего кое-что из лютного переулка. Довериться магии никогда не поздно, чёрт возьми! Особенно в таком вопросе. Вуд встретил несколько знакомых волшебников на своем пути, сладкую парочку, что училась на курс младше него, они мило и беззаботно гуляли по Лондону, держась за руки. Оливер хотел бы также однажды со своей второй половиной прогуливаться, не думая ни о каких слепцах, которые категорически запрещали ему заботиться о себе. Звучит как тавтология лютая, но что поделаешь. Провел он пару часов в поисках нужных ингредиентов. И чуть было не забыл о тренировке по квиддичу. Сломя голову бежал к месту сбора, когда уже стемнело и стало заметно прохладнее в той одежде, в которой он был с самого утра. Все равно не опоздать не получилось. Слушать как тебя подкалывает и отчитывает твоя же команда Оливеру не нравилось, но так, видимо, нужно было. Тренировку он пережил стойко как никогда, поскольку в голове сидела одна навязчивая мысля, что придавала запала дотянуть время до ее блестящего исполнения. Придя домой он кое-как с горем пополам нашел свой старенький школьный котел, который ему еще бабушка — да упокоится она с миром! — дарила на какой-то из многочисленных дней рождений. Как будто целую вечность потратил на то, чтобы соскаблить с него грязь и остатки предыдущих творений в зельях. Когда работа, наконец, была проведена, подготовил ингредиенты за пару лишних часов. Кошка не желала почему-то отставать и переставать интересоваться тем, что же он там все-таки затеял сделать. Постоянно то поглядывая на котёл, то грациозно запрыгивая на бортик. Добрая часть шерсти Пушины прилипла к бочку чугунной байды. Это не могло, конечно же, Вуда не умилить с какой-то стороны. То что нужно для создания уюта в доме — это животинка, трущаяся рядом в любви к тебе и скромное дело, за которым можешь провести час-другой в полной отрешенности от мира и его нападок. Вуд провозился с измельчением, с граммовкой и подготовкой ингредиентов до полуночи, пока глаза сами не начали закрываться. На завтра у него был запланирован поход к старушке и еще нескольким другим подопечным, еще одна изнуряющая тренировка по квиддичу и, конечно, он собиралася зайти к Флинту пока тот совсем не раскис. Наверное, только так и можно стать настоящим другом, практически навязывая свое общество в неприятный и непростой этап жизни. Своеобразная проверка на вшивость. Пройдешь или нет. Может, Оливер наивен с лихвой, но он точно пройдет эту проверку, но не потому что питает к Марку какие-то чувства еще со школьной скамьи. Просто ему это нужно, точного определения, почему именно, у него не было и скорее всего не будет. Может, он глубокий и безнадежный дурак. Такой, которого легко обдурить, легко втюхать какую-нибудь ненужную ему вещь или чувства. Не знал он, сомневался каждый Годриков день в себе. Как-то раз в Хогсмиде от переизбытка сладких товаров, которые он видел впервые в своей жизни, он скупил почти всё и потратил галлеоны, которые родители выделили ему на целый учебный год. Вот крику-то было. Мама выслала кричалку, которую заценили все, кто находился в тот момент в гостинной. Слухи по Хогвартсу расходились очень быстро и на следующий день весь слизерин его нещадно подкалывал, а Флинт как всегда ухмылялся, как будто это он был организатором всех приколов и шуточек. Да, Вуд бы и не удивился, откровенно говоря. Оливер заставил себя закончить с мыслительной жвачкой, приостановил работу над зельем, чтобы лечь спать, и желательно без сновидений. Так и сделал. Он благодарил высшие силы перед тем, как упасть в пленительные объятия сна за такие особенные вещи в его жизни, как мягкое теплое, но легкое одеяло и горячий чай с лимоном. Такое простое, но нужное в бытовом обиходе. Пробудиться ему помог будильник и кошка, которая уже проголодалась и посматривала на него слегка недовольным укоризненным взглядом. Вуд собрался и завершил свою утреннюю рутину как никогда быстро. Не без помощи волшебной палочки, конечно. Задумался о том, что ему снилось. Он, кажется, говорил всякую несуразицу своей бывшей девушке, что-то о том, что она — это тьма, о том, что она тянет его на дно, а он хочет быть на высоте, выше всех. Она же кидала в него в отместку за это различные предметы, которые попадались под руку в той небольшой комнате, в которой у них был разбор полётов. Проснулся с ужасным чувством опустошенности и безысходности. Он попал в Мунго ближе к четырём часам, когда там было не так уж много посетителей и медработники лениво слонялись по коридорам в ожидании окончания рабочего дня. Стоило Вуду заглянуть в нужную палату, он почувствовал толику умиротворения. Глаза Марка были открыты и направлены куда-то в пустоту, в потолок. Оливер вошёл, задержался у двери немного и прочистил горло. Каким-то образом говнюк сразу понял, кто стоит рядом с ним. Видимо, к нему совсем никто не приходил больше. — На кой черт притащился, как щенок блудливый? Вуд! — упёртый засранец фыркает, как будто до него ещё хоть кому-нибудь есть дело. — Спокойно, Флинт, у меня есть разрешение быть здесь. В ответ на это — гробовое молчание и этим уже много сказано. Очень много всего сказано в каждом молчании бедного слепого сукина сына. Как бы не пытался он поговорить с ним. Просто в итоге замолчал и сам после длиннющего рассказа о том, как провёл свой день. Марк так и молчал, как будто проглотил колючего ерша. А память подкидывала редкие картинки того, как он некогда был остр на язык и не преминул ляпнуть что-нибудь едкое или забавное. В давно забытые годы, конечно. — Ладно, чтобы ты не волновался так по поводу моих приходов, я буду немногословен. Принес тебе фруктов и пуддинг, не шибко много, но всё же. Зайду еще завтра. Усталый вздох слизеринца ознаменовал его обреченное в этот момент состояние. Оли почему-то испытал желание как-то утешить, сказать ему, что все будет хорошо, только нужно подождать. Но не стал. Понимал, что это не нужно, не здесь и не сейчас. Немного потупив у прохода, поставил пакет у прикроватной тумбы и бросив короткое: "До встречи", покинул палату и Мунго в целом. Задерживаться было бы глупо, потому что молчание бы затянулось, а сказать как будто бы было больше нечего. Глупый упрямец в конечно счете все равно успокоится, чуть подостынет и тогда они разберутся с этим. Обязательно.