По Брайлю

Несколько дней спустя. Первое, что услышал Флинт, когда дверь за грузчиками закрылась, был звук открываемой банки. Характерный такой хлопок жестяной крышки, еле поддающейся давлению пальцев. А следом — требовательное, возмущённое мяуканье, больше похожее на скрип старого велосипедного колеса. — Прости, она у меня немного… голосистая, — раздался голос Оливера откуда-то слева. Голос был слегка виноватый, но в нём уже звенела плохо скрываемая усмешка. — Знакомься, это Пушина. Она считает, что любое опоздание с кормлением — это преступление против её кошачьего величества. Марк стоял в центре незнакомой комнаты, сжимая в руке трость, и пытался нарисовать в голове карту местности в этом доме. Звук шагов Вуда — мягкий, шлёпающий, наверное, в тапочках. Ушёл на кухню. Звук открываемого холодильника. Шуршание пакета. И снова этот скрипучий вопль, на этот раз более настойчивый. — Она что, у тебя умирает? — спросил Флинт, невольно улыбаясь. — Она у меня гурман. И драматическая актриса. Совмещение двух смертных грехов в одном пушистом тельце. Ты куда тростью тыкаешь? Там коробка. — Я не тыкаю. Я сканирую пространство. — Ты водишь ей как джедай мечом. И примерно с таким же звуком. Вжух-вжух. — Что такое джедай? — Серьёзно что ли? Настолько тебе ненавистны маглы, что ты даже их кино не смотришь? Это же супер-пупер-пушка-фильмы. Марк хмыкнул, но трость опустил. Он ещё не привык к тому, что его слепота может быть поводом для шуток. Ещё спустя пару дней, когда Флинт уже слегка обосновался на чужбине, а на улице погода все ухудшалась и ухудшалась. Лондонское небо плакало уже третий день без перерыва. Дождь барабанил по стеклам мансарды, и этот монотонный звук был единственным, что нарушало ватную тишину квартиры. Оливер Вуд стоял у окна, прижавшись лбом к холодной раме, и смотрел на размытые огни фонарей внизу. Он задержался на тренировке и вернулся позже обычного, надеясь, что Маркус уже спит. Надежда не оправдалась. С дивана в гостиной не доносилось ни звука. Даже привычного раздраженного сопения или тяжелых шагов. Тишина была неестественной, густой, как болотная жижа, и в груди у Оливера мгновенно сжался ледяной ком. Он повесил мокрый плащ на крючок, стараясь не шуметь, и прошел в комнату. Маркус сидел в кресле у телевизора — огромный, ссутулившийся, похожий на раненого зверя, загнанного в угол. Его пустые глаза были широко открыты. Когда-то в них плескалась злая, азартная ртуть, но теперь — только серая, бесконечная пустота. На коленях лежала нетронутая тарелка с остывшим рагу, которое Оливер оставил ему перед уходом. — Флинт? — тихо позвал Оливер, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Ты не поел. Маркус даже не вздрогнул. Его лицо, перечеркнутое старыми шрамами, казалось высеченным из камня. Только желваки на скулах ходили ходуном. Он сжимал в руке пустой пузырек из-под успокоительного зелья. Того самого, которое колдомедики выдали после выписки, строго-настрого запретив превышать дозу в три капли. Оливер сделал еще шаг, и под его ботинком хрустнуло. Он опустил взгляд и увидел на ковре осколки стекла. Второй пузырек, разбитый вдребезги. А рядом — тусклый, мертвый блеск серебряной ложки, погнутой каким-то нечеловеческим усилием. И тогда холод внутри Оливера сменился волной удушающего, первобытного ужаса. Он рывком преодолел расстояние между ними и упал на колени перед креслом, схватив Маркуса за плечи. — Что ты сделал? Флинт, посмотри на меня! Что ты выпил? Маркус попытался отмахнуться, но его движение было слабым, замедленным. Его кожа была неестественно горячей, а губы приобрели синеватый оттенок. Оливер действовал на одних инстинктах, вбитых годами изнурительных тренировок и травм. Сначала обезвредить, потом спасать. — Не трогай меня, Вуд, — прошелестел Маркус. Голос его, всегда низкий и грубый, сейчас был похож на шелест осенних листьев. — Оставь. Я больше не могу в этой чертовой темноте. Я не вижу даже снов. Только голоса. — Значит, слушай мой голос! — рявкнул Оливер, теряя свое хваленое хладнокровие. Он сдернул с шеи шарф и начал энергично растирать ледяные ладони Маркуса, пытаясь разогнать кровь. — Я не для того перевозил к себе все твои манатки, чтобы ты выкинул этот номер снова. А ну, дыши, сволочь! — Зачем? — Маркус вдруг подался вперед, и его слепые глаза оказались пугающе близко. От него пахло зельями и безнадежностью. — Ты же ненавидишь меня, Вуд.Ты притащил меня в свой дом, как побитую дворнягу. Зачем тебе эта обуза? Из-за чувства вины? Так отпусти меня. Там, за чертой, нет ни квиддича, ни слепоты, ни этого дерьма. Оливер, не переставая одной рукой удерживать его за плечо, второй лихорадочно шарил по полкам в поисках антидота широкого спектра. Пальцы наткнулись на ворох пергаментов, на пустой стакан, на пыль. — Ненавижу? — Оливер почти рассмеялся, истерично и зло. — Я ненавидел тебя в школе, Флинт! Я ненавидел твои грязные приемы на поле, твою рожу и то, как ты праздновал каждый забитый гол. Я мечтал размазать тебя по газону, но я никогда не желал тебе смерти! И я не позволю тебе сдохнуть на моем ковре, ясно? Не сегодня. Он нашел пузырек с густой оранжевой жижей, рывком откупорил его и, схватив Маркуса за челюсть, буквально влил зелье ему в рот. Тот дернулся, закашлялся, но Оливер держал крепко. — Пей! Это выжжет дрянь. Будет больно, потерпишь. Ты сильный. Ты самый сильный загонщик, которого я встречал. Маркус захрипел, его тело выгнулось дугой, а потом безвольно обмякло. Оливер подхватил его, не дав упасть лицом вниз. Зелье действовало, вытягивая яд, покрывая лоб испариной. Оливер прижал голову Маркуса к своему плечу, чувствуя, как бешено колотится его сердце. — Ты же сильный, — повторил он уже шепотом, уткнувшись носом в жесткие, темные волосы. — Ты справишься. Прошло две недели. Маркус физически оправился, но внутри стал еще тише. Он перестал огрызаться, что пугало больше всего. В этот вечер Оливер учил его ориентироваться в своей кухонной зоне, и в частности, нарезать хлеб. Нож был тупой, заколдованный, не способный порезать кожу, но дающий иллюзию самостоятельности. Пальцы Маркуса, крупные и неуклюжие скользили по буханке. Оливер стоял за его спиной, почти обнимая, поправляя его руки. Он ненавидел себя за то чувство, которое возникало при этих прикосновениях. Запах Маркуса — кедр и горький табак, — перебивал все остальные запахи в доме. Оливер прятал свои чувства глубоко, на самое дно, как снитч в сундуке. Он не имел права. Сначала Флинт был его врагом, потом подопечным, а теперь — сломленным человеком, зависящим от него. Воспользоваться этим было бы самым подлым фолом в истории. — Я не могу ровно, — глухо произнес Маркус, когда кусок отломился кривой глыбой. — На бладжер это не похоже, но для тоста сгодится, — мягко ответил Оливер, убирая руки. — Сделаем так: ты будешь мазать маслом, а я — следить, чтобы ты не разнес кухню. Маркус слабо усмехнулся. Это был первый проблеск улыбки за много дней. Они сели за стол. А дождь сменился мокрым снегом. Оливер смотрел, как Маркус ест — осторожно, ощупывая тарелку пальцами. И сердце сжималось от нежности, граничащей с болью. — Я должен тебе кое-что сказать, Вуд, — вдруг нарушил молчание Маркус. Он отодвинул тарелку. — Раз уж ты вытащил меня с того света. Ты должен знать, почему именно это меня добило. Оливер замер. Он уже знал из газетных вырезок, что травма была ужасной: бладжер, пущенный по запрещенной траектории, прямо в голову на скорости сто миль в час. Зрители кричали, а лучший загонщик «Пушек Педдл» рухнул с метлы, как подбитая птица. Но о душевной подоплеке он не спрашивал. — Это не только из-за слепоты, — Маркус говорил ровно, глядя в пустоту. — Хотя жизнь во тьме — это ад. Дело в том, что в тот день... тот самый матч, когда я рухнул... я смотрел на капитана другой команды. Я был капитаном своей, я должен был вести игру, но я постоянно отвлекался, искал глазами одного человека. Оливер почувствовал, как пересохло в горле. Маркус никогда не говорил ни о чем таком. — Я был влюблен в него, Оливер. Я никогда не мог признаться в этом ни ему, ни тем более себе. До травмы. Я летел за бладжером, а сам представлял не удар, а его лицо. И пропустил встречный удар. Угадай, кто меня подбил. Маркус замолчал. Оливер не мог дышать. Ревность, острая и неожиданная, полоснула его изнутри. Ревность к человеку, которого Вуд даже не знал. — Кто это был? — спросил Оливер, ненавидя себя за хрипоту в голосе. — Он, этот парень, — Маркус покачал головой. — Когда я очнулся слепым, первое, что я почувствовал — это не боль. Это стыд и облегчение. Стыд, что я проиграл матч и свою жизнь из-за глупой слабости. И трусливое облегчение, что теперь я никогда не увижу его лица и мне не придется ему ничего говорить. Потому что теперь я — урод. Об этом никто не знает. Кроме тебя. Оливер смотрел на его руки, лежащие на столе. Он вспомнил, как в Хогвартсе Маркус всегда был громким, злым, прущим напролом. Таким он скрывал свою уязвимость. Сейчас щитов не осталось. — Ты не урод, — тихо сказал Оливер. Комок в горле мешал говорить. — Ну да, я называл тебя троллем, но это не слабость, Флинт. Это, возможно, единственное, ради чего стоило играть и жить. Он потянулся через стол и накрыл ладонь Маркуса своей. Простое человеческое тепло. Рука Маркуса дрогнула, но он не отнял ее. Он сидел неподвижно, глядя в ту сторону, где, по его ощущениям, находилось лицо Оливера. — Вуд... — прошептал Маркус. — Иногда я боюсь, что начинаю видеть твой силуэт в этой темноте. Но я не могу понять, он реален или это галлюцинация. Оливер сжал его пальцы крепче. За окном шумел огромный, равнодушный город. — Реален, — ответил Оливер, пряча в своей груди тяжелое, невысказанное признание. — Я здесь. И я никуда не уйду. Просто поверь мне и доедай свой тост. Завтра я научу тебя наливать чай. Никакой магии, только мы. Он убрал руку, и в комнате стало чуть холоднее. Оливер поднялся, чтобы убрать со стола, чувствуя спиной невидящий, но прожигающий насквозь взгляд Маркуса Флинта. Быть рядом, каждый день чувствовать эту близость и молчать было мучительно. Оливер не мог поверить в то, что Флинт, сученок эдакий, гребанный любитель мужиков. Утро следующего дня началось с тишины. Не с той гнетущей, ватной тишины, которая душила их последние недели, а с тишины наполненной, словно паузы между ударами грома. Оливер проснулся на диване в гостиной — он уступил Маркусу свою спальню и кровать, убеждая себя, что так быстрее среагирует, если тому станет плохо. Солнце, робкое и бледное, просачивалось сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу косые квадраты света. Он сел, растирая затекшую шею, и прислушался. Из кухни доносился звук — методичный, повторяющийся: тук... тук... тук. Оливер накинул старый свитер и босиком прошлепал по холодному полу. На пороге кухни он замер. Маркус стоял у столешницы, слегка наклонившись вперед. В одной руке он держал яблоко, в другой — нож для чистки овощей. Тот самый тупой нож, но сейчас он казался Оливеру предательски острым. Маркус, закусив губу, пытался срезать кожуру. Получалось криво, куски падали в раковину, а пальцы скользили по мокрой мякоти. На указательном уже алела крошечная царапина. — Флинт! — голос сорвался на окрик. Маркус вздрогнул и выронил яблоко. Оно с глухим стуком покатилось по полу. Он резко повернул голову на звук. — Я сам. Я могу сам почистить себе чертово яблоко, Вуд. — Я вижу. И порезаться ты тоже можешь сам, — Оливер подошел, стараясь унять сердцебиение. — Дай сюда. — Нет. Это «нет» прозвучало тяжело и упрямо. Это был не капризный отказ, а декларация. Маркус нашарил яблоко на полу, поднял, вытер о рубашку и снова взялся за нож. Его руки дрожали — не от слабости, а от колоссального напряжения. Каждое движение давалось ему ценой огромной концентрации. Оливер стоял рядом, замерев, боясь даже дышать. Он понял: если он сейчас вмешается, он украдет у Маркуса эту крошечную победу. И тогда все его разговоры о самостоятельности и силе рассыплются в прах. Маркус закончил через целую вечность. Яблоко напоминало огрызок, побывавший в зубах гигантского Василиска, но оно было очищено. Маркус тяжело выдохнул и откусил кусок. Сок потек по подбородку. — Вкусно, — сказал он с вызовом. Оливер почувствовал, как уголки его губ непроизвольно ползут вверх. — Ты невозможный человек. — Знаю. Ты мне это уже говорил. На третьем курсе, кажется. — На четвертом, когда ты заехал мне локтем в челюсть. — А, точно. Ты тогда так смешно дернулся. Этот обмен репликами, почти мирный, почти дружеский, повис в воздухе. Они впервые говорили о прошлом без злобы. Маркус стоял, прислонившись бедром к столешнице, и лицо его, обращенное к окну, освещалось утренним солнцем. Оливер впервые за долгое время позволил себе просто посмотреть на него. На тяжелую линию подбородка, на темные ресницы, бросающие тень на впалые щеки, на морщину меж бровей — глубокую, как старый шрам. Ему вдруг до боли захотелось коснуться этой морщины, разгладить ее большим пальцем. Залюбовался. Бывает. Он резко отвернулся и начал греметь чайником. — Я сегодня иду в Министерство, — сказал он, стараясь звучать буднично. — Надо уладить бумаги по твоей пенсии и узнать насчет программы реабилитации. Говорят, есть новые разработки, чары эхолокации... — Мне не нужны чары эхолокации, — перебил Маркус. — Мне нужно... — он запнулся. — Мне нужно просто знать, который час и где я. Оливер замер с чайником в руке. Проблема была проще и сложнее одновременно. Магические говорящие часы, которые объявляли время, давно разрядились и лежали в ящике — Маркус их возненавидел за механический голос. Пространство было врагом. Стены, углы, пороги — все они нападали исподтишка. — Хорошо, — медленно произнес Оливер. — Давай сделаем так. Я покажу тебе квартиру. Не просто расскажу, а пройду с тобой каждый дюйм. Ты будешь считать шаги, запоминать повороты. Как на поле. — На поле я видел, — горько усмехнулся Маркус. — А теперь будешь чувствовать. После завтрака они начали. Оливер встал в центре гостиной и взял Маркуса за руку — деловито, без лишней нежности, словно тренер, поправляющий хватку ученика. Ладонь Маркуса была сухой и горячей. — Это центр комнаты. Отсюда три шага прямо — кресло. От кресла два шага влево — книжный шкаф. Книги пахнут пылью, слышишь? Маркус шагнул, вытянув руку. Пальцы коснулись корешков. Он провел по ним, ощущая шероховатость переплетов. — «Квиддич сквозь века», — прочитал он на ощупь вытесненные буквы. — Ты хранишь этот хлам? — Это классика, Флинт. — Это пропаганда. Наглая гриффиндорская пропаганда. Оливер фыркнул. Они двинулись дальше, шаг за шагом. Оливер заставлял Маркуса считать, запоминать, ощупывать. Он описывал цвета, фактуры, расположение мебели. Это было изнурительно — для них обоих. Маркус быстро уставал, начинал путаться, злился на себя. К полудню они добрались до коридора, и Маркус, запнувшись о край ковра, влетел плечом в косяк. Взревел от бессильной ярости и ударил кулаком в стену. — Бесполезно! — прорычал он. — Я как ребенок! Я даже из угла выйти не могу! Оливер не стал его успокаивать пустыми словами. Он просто встал рядом, прислонившись спиной к той же стене, и замолчал, давая ярости выплеснуться. Гнев Маркуса был страшен — глухой, сдавленный, бьющийся о стены, как птица в силках. Но когда он стих, оставив после себя только тяжелое дыхание, Оливер заговорил: — У меня тоже были травмы. Не такие. Но я знаю, что такое, когда тело тебя не слушается. После того удара молнией в отборочном туре я три месяца не мог играть. Я в какой-то момент тоже стал плохо видеть и руки не работали как надо... кисти, они не сжимались вовремя. Я плакал по ночам в раздевалке, Флинт. Я ревел, как девчонка. Маркус молчал, повернув голову в его сторону. — Я тогда придумал себе правило, — продолжал Оливер. — Каждый день делать что-то одно. Всего одно. Что-то, что напоминало бы мне, зачем я вообще играю. Сначала я просто висел на метле в воздухе без движений. Потом кружил у кольца. По чуть-чуть. По шагу. — И что, помогло? — глухо спросил Маркус. — Я здесь. Я играю после этого уже пять лет. Ты тоже будешь. Не в квиддич, так в полноценную, несмотря на недуг, жизнь. Он протянул руку и коснулся плеча Маркуса. Тот не отстранился. Его плечо под ладонью Оливера было твердым, напряженным, но неподвижным. — Ладно, Вуд, — наконец произнес Маркус. — Убедил. Давай дальше. Показывай свою дурацкую квартиру. Они продолжили. К вечеру Маркус мог без посторонней помощи дойти от спальни до кухни и обратно. Он запнулся всего дважды. Это была победа. Крошечная, незаметная постороннему глазу, но Оливер, глядя, как Маркус садится в кресло у телевизора — точно, без промаха, с первого раза, — чувствовал гордость. Гордость, от которой щипало в глазах. Вечером они снова сидели на кухне. Оливер зажег свечи — не для романтики, а потому что Маркус сказал, что так ему легче: он чувствовал тепло и видел смутные очертания пламени. Или ему казалось, что видел. Оливер не уточнял. Он поставил перед ним тарелку с супом и сел напротив, подперев голову рукой. Смотреть на Маркуса становилось все мучительнее и все слаще одновременно. Оливер ловил каждое его движение, каждую гримасу, каждый вздох. Это превращалось в одержимость, и он это знал. Знал и ничего не мог с собой поделать. — Расскажи о нем, — вдруг попросил он, сам не ожидая от себя этих слов. Маркус замер с ложкой на полпути ко рту. — О ком? — О том парне. В которого ты был влюблен. Повисла пауза. Такая долгая, что Оливер уже пожалел о вопросе. — Зачем тебе? — голос Маркуса стал жестче. — Не знаю. Просто... ты сказал, что это был единственный раз, когда ты почти решился. Мне интересно. Каким он был? Маркус отложил ложку. Его лицо окаменело, но это была не злость — глубокая, застарелая грусть проступила сквозь маску. — Он был... симпатичным. Во всех смыслах. Полная моя противоположность. Он был охотником, быстрым и легким. Он летал так, будто не имел веса. А я... — Маркус невесело усмехнулся. — Я был пушкой. Тяжелой, грубой. Я думал, что если я его коснусь, то сломаю. Оливер слушал, и холодок полз по позвоночнику. — Его взяли в основной состав за полгода до того матча. Оливер выдохнул. Крайне неприятно было слушать о том, как Флинт был влюблен в какого-то, судя по описанию, классного парня. — Ты так и не сказал ему? — тихо спросил он. — Нет. А потом ослеп из-за него же. Ирония судьбы, да? Вся моя жизнь — это сплошной промах. Я даже в любви промазал. — Маркус... — Не надо меня жалеть, Вуд. Терпеть этого не могу. — Я не жалею, — Оливер помолчал. — Я понимаю. Маркус горько усмехнулся и покачал головой. — Ты? Ты-то что понимаешь, Вуд? У тебя на лбу написано «счастливчик». Капитан, красавчик, любимец школы. Наверняка девушки толпами за тобой бегали. — Девушки — да, — медленно произнес Оливер, чувствуя, как горло сжимается. — Только я на них не смотрел. Были один раз долгие отношения с одной. Расстались друзьями. С ней было хорошо мне, но не то. Тишина стала звенящей. Маркус замер, и его слепые глаза, казалось, пытались прожечь Оливера насквозь. Оливер сам испугался того, что сказал. Это признание, пусть завуалированное, повисло в воздухе, как неразорвавшаяся петарда. Маркус ничего не ответил, но его лицо изменилось — стало напряженным, изучающим, словно он пытался услышать то, что Оливер не сказал словами. — Поздно уже, — резко поднялся Вуд. — Тебе пора спать. Он сбежал. Позорно, трусливо сбежал на кухню, чтобы отмыть посуду без магии, лишь бы занять руки. Он слышал, как Маркус медленно идет в спальню, отсчитывая шаги — раз, два, три, поворот... Дверь закрылась. Оливер опустил руки в ледяную воду и стоял так, глядя в темное окно, пока пальцы не онемели. Следующие дни потекли по новому руслу. Они установили хрупкий, но работающий режим. Утром Оливер уходил на тренировки — он все еще числился в «Паддлмир Юнайтед», хотя понимал, что век профессионального игрока для него короток, и пора думать о тренерской карьере. Перед уходом он оставлял Маркусу завтрак и обязательно говорил: «Я вернусь в три». Это «я вернусь» стало их якорем. Маркус никогда не отвечал, но Оливер знал — он ждет. Возвращаясь, он часто заставал Маркуса за каким-нибудь занятием. Он мог часами слушать телевизор или маггловское радио, пытаясь различать голоса и интонации. Однажды Оливер застал его стоящим у открытого окна с протянутой рукой. Маркус ловил капли дождя. — Сегодня дождь косой, ветер западный, — произнес он, не оборачиваясь, но зная, что Оливер вошел. — Я чувствую запах с реки. — У тебя талант к метеорологии, Флинт, — ответил Оливер, снимая мокрый плащ. — Если бы в школе ты чаще смотрел на небо, а не на мою метлу, возможно, мы бы реже проигрывали. — Слизерин был лучшей командой. — Да-да, пока не появлялись Гриффиндор и я. Они пикировались по привычке, но теперь в их перепалках не было яда — только старые угли, которые тлели, но не жгли. Это была их форма близости. Единственная безопасная форма. В конце второй недели случилось событие, которое перевернуло все. К Оливеру пришел целитель из больницы Святого Мунго. Сухой, пожилой волшебник с цепким взглядом. Он должен был осмотреть Маркуса, проверить, все ли с ним в порядке. Маркус встретил его с каменным лицом, сидя в кресле, как на троне. Оливер маялся рядом, не зная, куда деть руки. Целитель долго водил палочкой, что-то бормотал, задавал вопросы. Маркус отвечал односложно, сквозь зубы. В конце осмотра целитель попросил Оливера выйти. — Я должен поговорить с пациентом наедине. Оливер вышел в коридор, но дверь оставил приоткрытой. Слышно было плохо, но отдельные фразы долетали. — Мистер Флинт, у вас есть опекун? Человек, которому вы доверяете? — С чего вы взяли, что мне нужен опекун? — рыкнул Маркус. — Потому что вы пытались покончить с собой, — сухо ответил целитель. — И потому что вы живете здесь с человеком, который, судя по всему, взял на себя заботу о вас. Скажите, вы обследовались у ментального целителя? — Я не псих. — Я этого и не говорил. Но депрессия — это болезнь, мистер Флинт, а не слабость характера. Я могу порекомендовать... — Убирайтесь. Оливер вздрогнул. Дверь распахнулась, и целитель вышел с непроницаемым лицом. Заметив Оливера, он задержался. — Мистер Вуд, на пару слов. Они отошли к лестнице. — Я не имею права разглашать детали, но скажу вам как игрок игроку, — целитель слабо улыбнулся. — Я болею за «Соколов», но всегда уважал вашу манеру игры. За этим человеком нужен глаз да глаз. Он очень силен, но его дух... он подрублен. Ему нужна причина жить. Вы даете ему эту причину. Оливер кивнул, чувствуя, как внутри все холодеет. Когда целитель ушел, он вернулся в комнату. Маркус сидел в той же позе, но его кулаки были сжаты до побелевших костяшек. — Я не псих, — повторил он, услышав шаги Оливера. — Я знаю. Оливер опустился на корточки перед его креслом. — Я знаю, Маркус. Но ты не один в этой темноте. Слышишь? Я здесь. И я не боюсь темноты. Рука Маркуса неожиданно дернулась и нашарила плечо Оливера. Пальцы сжались, сильно, почти до боли. — Почему? — хрипло спросил он. — Почему ты это делаешь? Ты должен ненавидеть меня. Ты должен был забыть обо мне еще в треклятой школе. Оливер не мог сказать правду. Не сейчас, не так. — Потому что мы — игроки, — тихо ответил он. — Мы не бросаем своих на поле. Даже если это поле — вся жизнь. А игрок — противоречивый дурик с вражеского факультета. Маркус отпустил его плечо, и его рука бессильно упала на колено. Но прежде чем он успел отстраниться полностью, Оливер накрыл его ладонь своей. Это прикосновение длилось всего несколько секунд, но оно обожгло обоих. Маркус вздрогнул, но не отдернул руки. Просто дай себе время. Оливер поднялся и отошел к окну, потому что не мог больше смотреть на Марка, не выдав себя с головой. За окном дождь сменился мокрым снегом. Зима вступала в свои права. А внутри, в груди Оливера Вуда, зрело и крепло чувство, которое он боялся назвать по имени. Чувство, которое было древним, как сам мир, и невозможным, как полет без метлы. Ночью его разбудил крик. Оливер вскочил с дивана, не соображая спросонья, где он и что происходит. Крик повторился — глухой, сдавленный, полный такого ужаса, что кровь стыла в жилах. Из спальни. Он рванул туда, распахнул дверь. Маркус метался по кровати, запутавшись в простынях. Его лицо было искажено, по вискам тек пот, слепые глаза открыты, но видели они что-то чудовищное. — Нет... не бей... я не вижу, убери бладжер... УБЕРИ! — Маркус! Проснись! Оливер бросился к нему, схватил за плечи, пытаясь удержать. Маркус был силен, нечеловечески силен в своем кошмаре. Он отшвырнул Оливера, как тряпичную куклу, и тот впечатался спиной в стену. В глазах вспыхнули искры. — Убью! — зарычал Маркус, вскакивая с кровати. Он стоял посреди комнаты, дикий, разъяренный, ничего не видящий. — Я тебя достану! Оливер понял — перед ним не Маркус. Перед ним был загнанный в угол зверь, для которого весь мир превратился в один сплошной, смертоносный бладжер. Он вспомнил тренировки, вспомнил, как ловцы учатся уходить от удара в последний миг. И он сделал единственное, что мог. — Маркус, — тихо, но твердо позвал он. — Это я, Оливер. Ты дома. Ты в безопасности. Бладжера нет. Ты здесь. Со мной. Он повторял это снова и снова, медленно, шаг за шагом приближаясь. Маркус замер. Его дыхание, тяжелое и рваное, постепенно замедлялось. Бешенство уходило, сменяясь дрожью. — Вуд? — голос его был слабым, неуверенным. — Да. Я здесь. — Мне приснилось... опять. Это поле. Я лечу, а потом — ничего. Чернота. Я падаю, падаю бесконечно и не могу разбиться. Оливер сделал последний шаг и осторожно коснулся его груди — прямо над сердцем. — Ты не падаешь. Я тебя держу. И тут случилось то, чего он не ожидал. Маркус, этот огромный, грубый, колючий Маркус Флинт, вдруг покачнулся и уткнулся лицом в его плечо. Его плечи затряслись. Он не плакал — он просто дрожал, словно от нестерпимого холода. Оливер обнял его. Сначала робко, потом крепче. Его руки сомкнулись на широкой спине Маркуса, чувствуя, как под тонкой тканью футболки ходят ходуном мышцы. Запах кедра и табака окутал его, и на мгновение Оливер закрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать. Не думать о том, что правильно, а что нет. Просто держать. Просто быть. — Я больше не могу, — прошептал Маркус куда-то в его ключицу. — Я так устал. — Я знаю. Я здесь. Они стояли так долго. Очень долго. Луна ползла по небу, тени в комнате меняли очертания. А Оливер Вуд, держал в объятиях своего бывшего врага, нынешнего сожителя и человека, которого он любил с каждым днем все безнадежнее, и молча молил всех богов, в которых не верил, дать ему сил. Сил не переступить черту. Сил сохранить этот хрупкий, почти невесомый мост между ними. Где-то глубоко внутри он знал — этот мост однажды рухнет. Но не сегодня. Сегодня он нужен Маркусу просто как опора. Как якорь в темноте. И это было важнее всего.