По Брайлю

Ночь никак не желала заканчиваться. Тени в спальне то сгущались, то отступали под лунным светом, сочившимся сквозь незашторенное окно, а Оливер всё сидел на полу, привалившись спиной к кровати. Маркус заснул только час назад — провалился в тяжёлое забытьё без сновидений, измученный кошмаром и собственной яростью. Оливер не рискнул уйти. Он остался рядом, прямо на жёстком ковре, поджав ноги и укрыв плечи старым клетчатым пледом, который пах пылью и немного — кедром, потому что Маркус ранее кутался в него. Он смотрел на спящего слизеринца и думал о том, как странно повернулась жизнь. Когда-то они стояли по разные стороны поля: Оливер — в кольце ворот, сжимая древко метлы так, что костяшки белели, а Маркус — напротив, тяжёлый, злой, соперник и враг номер один. Оливер помнил каждый его финт, каждую грязную ухмылку перед ударом. Он ненавидел Флинта с той особенной, чистой ненавистью, которую может питать вратарь к агрессивному охотнику, чьи бладжеры всегда находили цель. И вот теперь этот самый слизеринский тролль лежал перед ним — сломленный, слепой, но всё ещё несгибаемый, как старое железное дерево. Оливер потёр глаза, прогоняя сон. Мысли текли вяло, как речная вода в феврале. Он привык защищать ворота. Привык, что в него летят квоффлы, иногда — бладжеры. Но ничто на тренировках не учило его, как защитить человека от собственного разума. И всё же он стоял. Как в воротах. Зная, что следующий удар может оказаться решающим. И, разумеется, последним. Под утро Маркус зашевелился. Его рука скользнула по одеялу, наткнулась на пустоту и замерла. — Вуд? — голос был хриплым, сонным, но уже не паническим. — Здесь, — отозвался Оливер. — Ты в порядке. — Ты всю ночь... на полу? — Тут удобно. Плед тёплый. Пушина приходит ластится, что тоже неоспоримый плюс. Маркус повернул голову на звук. Его слепые глаза смотрели куда-то чуть левее Оливера, но выражение лица изменилось: что-то дрогнуло в жёсткой линии губ, что-то похожее на растерянность. — Ты придурок, Вуд, — произнёс он без обычной злости. — Зачем тебе это? Ты же вратарь, а не сиделка. — Вратарь тоже стоит до конца, даже если счёт безнадёжен, — пожал плечами Оливер, поднимаясь. Затёкшие колени отозвались болью. — Завтракать будешь? — Буду. Только... дай мне пять минут. Просто посидеть. Оливер кивнул, хоть Маркус и не мог этого видеть. Он вышел, тихо притворив дверь, и направился на кухню — готовить овсянку с бананами и шоколадом, и варить кофе. За окном занимался поздний зимний рассвет. Серый, разбавленный молочной мутью облаков, он медленно наползал на черепичные крыши маггловского Лондона. В доме напротив зажёгся свет, кто-то начинал свой обычный день без магии. А здесь, в маленькой квартире на четвёртом этаже, два бывших врага варили кашу и пытались собрать себя по кусочкам. Прошла неделя. Маркус стал заметно спокойнее. Он больше не просыпался с криками — по крайней мере, Оливер их не слышал. Он начал выходить из спальни без напоминаний, освоил путь к ванной и даже научился заваривать чай, хотя сахар всё равно просыпал мимо кружки. Оливер находил эти белые дорожки на столешнице и молча вытирал, пряча улыбку. Однажды вечером, когда дождь наконец сменился сухим морозцем, Оливер решился на авантюру. — Одевайся, Флинт. Мы идём гулять. Маркус, сидевший в кресле с волшебной книгой, которая читала сама себя вслух, поднял голову. В мире магглов такие книги называются аудиокнигами, кажется. Оливер не помнил точно. — Ты спятил? На улице холодно. — Именно. Свежий воздух. Ты слишком долго сидишь в четырёх стенах. — Я не инвалид, чтобы меня выгуливать, — ощетинился Маркус. — Я и не говорю, что ты инвалид. Я говорю, что мы идём гулять. Ты и я. Как два старых приятеля. Или старых врага, — Оливер усмехнулся. — Выбирай сам. Маркус помолчал. Его пальцы теребили край страницы, которую он не мог прочесть. Потом он резко захлопнул книгу и встал. — Дай мне пальто. И шарф. Я не хочу заболеть. Это была ещё одна маленькая победа. Они вышли на улицу, когда фонари уже зажглись. Воздух был колючим, пах мокрым асфальтом и приближающимся снегом. Оливер взял Маркуса под локоть — не потому что тот нуждался в поддержке, а просто чтобы обозначить направление. Маркус напрягся, но руку не вырвал. Они шли медленно. Оливер описывал всё, что видел: витрину булочной с золотистыми круассанами, старую маггловскую машину, припаркованную у тротуара, кошку, крадущуюся вдоль ограды. Маркус слушал молча, иногда задавая вопросы. — Какого цвета машина? — Тёмно-зелёная. Почти чёрная, но на свету отливает бутылочным стеклом. — Красиво, — задумчиво произнёс Маркус. — Я скучаю по цветам. В парке они сели на скамейку. Ветви старых вязов чернели на фоне серого неба. Вдалеке играли дети, их смех долетал приглушённым эхом. Оливер украдкой смотрел на Маркуса. В профиль, в воротнике поднятого пальто, с выбившейся прядью тёмных волос, он был похож на персонажа старинного романа — трагического, сурового, бесконечно одинокого. И красивого. Оливер уже давно перестал спорить с собой по этому поводу. — Вуд, — вдруг сказал Маркус. — Тот целитель... он советовал мне обратиться к ментальному лекарю. Ты тоже так думаешь? Оливер моргнул. Этот вопрос был неожиданным. — Я думаю, что это может помочь. Не вместо, а вместе. Понимаешь? — Возможно. — Глухо отозвался Маркус. — Я подумаю. Это было большее, на что Оливер мог надеяться. Вечером после прогулки Оливер хлопотал на кухне, готовя горячий шоколад — с корицей и щепоткой кайенского перца. — Садись уже, — проворчал Маркус. — Твоя беготня меня нервирует. — Сейчас, — Оливер разлил шоколад по кружкам и сел в соседнее кресло. Их разделял только маленький столик с лампой. Маркус взял кружку обеими руками, поднёс к лицу, вдохнул. Его губы чуть тронула усмешка. — Ты запомнил. — Я вратарь, у меня хорошая память на детали, — соврал Оливер. Дело было не в профессии. Просто он действительно запомнил зачем-то вкусовые предпочтения своего злейшего врага. И дело это было однажды в Хогсмиде во время празднования Рождества. Вуд не уехал к родным на каникулы, Флинт — тоже. Это был единственный раз, когда они позволили друг другу просто посидеть за соседними столиками, Вуд со своей компанией, а Марк со своей. Не кидаясь друг на друга и не сбивая спесь из-за вражды на поле. Сейчас они пили молча, и в этом молчании было что-то новое. Не прежнее натянутое безмолвие, а спокойная, почти эстетически приятная атмосфера. Маркус грел руки о керамическую кружку на которой был изображен Биг Бен, и его лицо в отблесках пламени казалось вылепленным из меди и бронзы. Как у античной прекрасной статуи. — Расскажи о себе, — вдруг попросил он. — Ты всё знаешь обо мне. А я о тебе — почти ничего. — Что именно ты хочешь знать? — Почему ты один? Вопрос ударил под дых. Оливер сжал кружку крепче, чувствуя, как тепло обжигает ладони. Он не хотел рассказывать о неудачах в своей личной жизни. Ни об одной из них. — Я не один, — осторожно ответил он. — У меня есть команда, друзья, бывшие однокурсники... — Я не об этом. Почему ты не женат? У тебя есть кто-то? — Маркус повернул голову в его сторону, и на мгновение Оливеру показалось, что слепые глаза смотрят прямо в душу. — Ты красивый парень, Вуд. Я помню твоё лицо. Ты был вечно окружён поклонницами. Должен же кто-то быть. Оливер молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Он мог бы соврать, придумать историю, отшутиться — но почему-то не хотелось. — Я не нашёл того, кто согласился бы терпеть мои тренировки и мою одержимость квиддичем, — сказал он, и это было правдой. Но не всей. — Ты всё ещё играешь? — В основном составе. Думаю, через год закончу и пойду в тренеры. — Ты будешь хорошим тренером. Строгим, но справедливым, — неожиданно сказал Маркус. — Ты всегда был таким. Бесил до зубного скрежета. — Ты тоже бесил. Особенно когда целился в мою голову. Маркус фыркнул. — Ты сам виноват. Слишком хорошо защищал ворота. Приходилось выбивать тебя из игры. — Признайся, ты просто не выносил проигрывать. — Как и ты. Они оба усмехнулись. Старая вражда сейчас казалась чем-то далёким и почти нелепым. Как детская драка в песочнице. — Можно мне... — Маркус замялся, что было на него совсем не похоже. — Можно мне потрогать твоё лицо? Оливер замер. Сердце пропустило удар. — Зачем? — Я хочу вспомнить, как ты выглядишь. Я помню черты, но они размываются. Как старая фотография. Я хочу... обновить память. Оливер поставил кружку на стол. Руки чуть дрожали. Он пододвинулся ближе, так что их колени почти соприкоснулись. — Хорошо. Маркус медленно поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы были тёплыми от кружки, немного шершавыми — следы старых мозолей от древка метлы никуда не делись. Он провёл по скуле, по линии челюсти, легко коснулся уголка губ. Оливер затаил дыхание. Это прикосновение было невыносимо интимным. Каждое движение рождало электрические разряды, пробегающие по коже, и Оливер боялся, что Маркус почувствует, как горит его лицо от смущения и внутренней паники. — У тебя всё та же дурацкая чёлка, — пробормотал Маркус, проводя пальцами по лбу и отодвигая прядь в сторону. — И шрам над бровью. Я помню этот шрам. Это не я тебе поставил? — Нет. Это на тренировке, квоффл рикошетом. — А нос... прямой. Ты всегда был симпатичным. Слишком симпатичным для гриффиндорца. Оливер не выдержал. Он перехватил руку Маркуса и на мгновение прижался к ней губами — быстро, почти невесомо. Маркус замер. Его слепые глаза расширились. — Что это было? — тихо спросил он. — Ничего. Извини, — Оливер попытался отстраниться, но Маркус вдруг сжал его пальцы. Крепко, до боли. — Нет, не «ничего». Я слепой, но не идиот. Ты дрожишь, Вуд. Твоё дыхание изменилось. Ты сейчас смотришь на меня, да? — Да, — выдохнул Оливер. Голос сел. — И как давно? — Что «как давно»? — Как давно ты на меня так смотришь? Оливер закрыл глаза. Бежать было некуда. Вратарь в нём знал: иногда нужно просто принять мяч, не пытаясь отбить. — С тех пор, как ты поселился здесь, — честно сказал он. — И, наверное, раньше. Гораздо раньше. Просто я не позволял себе думать об этом. Маркус медленно отпустил его руку, но не отодвинулся. Его лицо было напряжённым, но не злым. Скорее, ошеломлённым. — Ты же понимаешь, кто я, — глухо сказал он. — Слепой калека с депрессией. Я даже не могу сам выйти на улицу. Что ты во мне нашёл? — Я не искал, — ответил Оливер, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — И не выбирал. Маркус молчал долго. Очень долго. Оливер уже решил, что всё испортил, что сейчас его попросят уйти, что это конец их хрупкому миру. Но вместо этого Маркус вдруг тихо, почти неслышно произнёс: — Я ведь тебе не рассказывал. О том парне. — Ты не обязан. — Я думал, что люблю его, — продолжал Маркус. — Я жил с этим и ненавидел то, какой я есть. Что я втюрился не в какую-то офигенную девчонку, а в парня. А потом я ослеп, и всё, что у меня осталось — это темнота и воспоминания. И все остальное стало казаться такой херней. А потом появился ты. Со своими дурацкими пирожными. Со своим дурацким голосом. Со своим дурацким упрямством. И я начал путаться. Я всё ещё вижу его лицо в памяти, но... — он запнулся. — Но твой силуэт в темноте стал ярче. Я не знаю, что это значит. Оливер смотрел на него, и в груди разливалось что-то тёплое, похожее на надежду. — Это значит, что ты несносный с виду грубый тролль, — сказал он. — С добрым сердцем, вопреки всему. Он просто протянул руку и положил ладонь на плечо Маркуса — крепко, по-товарищески. Маркус взял кружку. Его губы тронула тень улыбки — настоящей, не горькой. — Ты невозможный человек, Вуди. — Ты мне это уже говорил. И фраза тогда была грубее. — Повторю ещё. И не раз, наверное. Комната погрузилась в мягкий, уютный полумрак с одним источником света. За окном начинал идти снег. Крупные хлопья кружились в свете уличного фонаря, оседая на подоконнике белой пеной. Лондон засыпал, укрываясь зимним покрывалом. Утро после того разговора началось с неестественной, звенящей тишины. Снег, начавшийся ночью, приглушил все звуки: шаги прохожих, гул машин, даже привычное гудение ветра в старой водосточной трубе за окном. Квартира словно погрузилась в ватный кокон, отрезанный от всего мира. Оливер проснулся на диване, как обычно, но что-то было иначе. Он чувствовал это кожей — лёгкое покалывание, как перед грозой, хотя небо за окном было ровного, молочного оттенка. Он сел, спустил ноги на холодный пол и прислушался. Из спальни не доносилось ни звука. Это было плохим знаком. Обычно к этому часу Маркус уже ходил по квартире — его тяжёлые шаги служили Оливеру своеобразным будильником. Но сейчас — тишина. Густая, плотная, тревожная. Оливер быстро натянул свитер и прошёл в коридор. Дверь спальни была приоткрыта. Он заглянул внутрь и замер на пороге. Маркус стоял у окна. Слишком прямая спина, слишком напряжённые плечи. Он стоял босиком на холодном полу, в одной футболке и свободных пижамных штанах, и держал руку у стекла. Пальцы касались ледяной поверхности, по которой снаружи ползли снежные разводы. Он не шевелился, не говорил, но в этом застывшем жесте было столько тоски, что у Оливера сжалось сердце. — Маркус? — тихо позвал он. — Я чувствую холод через стекло, — ответил тот, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, почти отстранённо. — Снег идёт? — Да. Крупный и мокрый. За ночь намело, наверное, дюйма три. Маркус кивнул. Его пальцы скользнули вниз по стеклу, оставляя след на запотевшей поверхности. — В детстве я любил снег, — сказал он задумчиво. — Мы с братом строили крепости в саду и кидались снежками. А потом отец подарил мне первую метлу, и я стал летать даже зимой. Холод не был помехой. Теперь я стою тут и не могу понять, идёт ли снег, если я его не вижу. Оливер медленно подошёл и встал рядом. Их плечи почти соприкасались. — Крупные хлопья. Как лепестки. Они падают медленно, кружатся. Одна снежинка только что села на карниз. Если бы ты мог её видеть, ты бы заметил, что она похожа на крошечную звезду. Маркус повернул голову в его сторону. Лицо его было непроницаемым, но в углу рта дрогнула жилка. — Ты всегда так красиво описываешь, Вуд. Где ты этому научился? — Не знаю, — честно ответил Оливер. — Наверное, просто пытаюсь представить, что бы я хотел услышать, если бы оказался на твоём месте. Маркус ничего не ответил, но его плечи немного расслабились. Он отнял руку от окна и неожиданно нашарил локоть Оливера. — Пойдём. Я голодный. Этот простой жест — почти интимный, почти привычный — сказал Оливеру больше, чем любые слова. Они вместе вышли в коридор, и на кухне Оливер усадил Маркуса за стол, а сам принялся готовить завтрак. Яичница с беконом, тосты, горячий чай. Маркус сидел, подперев голову рукой, и слушал, как шкворчит масло на сковороде. — Ты не опаздываешь на тренировку?— вдруг спросил он. Оливер замер с лопаткой в руке. — Неа. Сегодня отменили. — Чего так? Оливер медленно перевернул яичницу, стараясь не разорвать желток. — Да там свои заморочки, не вникай. — Какие-то проблемы? — Да не совсем, просто тренировки пока ни к чему, пару игр против Соколов отменили и все, — пожал плечами Оливер. — Скоро возобновятся. Маркус хмыкнул. Это был странный звук — не насмешливый и не горький. — Ты действительно вратарь до мозга костей, Вуд. Ты готов стоять в воротах, даже если мяч не летит. — Это и есть смысл моей жизни, — усмехнулся Оливер. — Принимать удары и не отступать. Он разложил завтрак по тарелкам и сел напротив. Маркус нашарил вилку и принялся есть — аккуратно, но уже без той мучительной скованности, что была несколько недель назад. Оливер смотрел на него и думал, как много изменилось за это время. И как много ещё предстоит изменить. После завтрака Маркус вдруг сказал: — Я хочу позвонить тому целителю. Ментальному. О котором говорил доктор из Мунго. Оливер чуть не поперхнулся чаем. — Правда? — Правда. Я думал всю ночь. О том, что ты сказал. И о том, что я чувствую. Если я хочу когда-нибудь... — он запнулся, подбирая слова, — вылезти из этой ямы, мне нужна помощь. Твоей помощи недостаточно, Вуд. Ты держишь меня на плаву, но ты не можешь вытащить меня на берег. Это я должен сделать сам. — Я помогу, — быстро сказал Оливер. — Всем, чем смогу. Хочешь, я запишу тебя на приём? — Нет, — Маркус покачал головой. — Я сам с ним свяжусь. Мне легче будет трансгрессировать к нему и поговорить на нейтральной территории. Я уже и забыл как это делать, если честно. Оливер нашёл визитку, которую оставил целитель, и вложил её в руку Маркуса. Тот провёл пальцами по картонке, ощупывая вытесненные буквы. — «Доктор Чарльз Вэнс, специалист по посттравматической ментальной магии», — прочитал он на ощупь. — Звучит солидно. — Хорошо. Тогда я звоню сейчас. Можешь пока уйти? Я хочу побыть в одиночестве. Оливер кивнул, хоть Маркус и не мог этого видеть. Он оделся, накинул шарф и вышел на улицу, оставив его одного. Сердце сжималось от тревоги и надежды одновременно. Снег продолжал идти. Пушистые хлопья оседали на волосах и ресницах Оливера, пока он брёл по заснеженному парку, пиная носком ботинка маленькие сугробы. Он думал о том, что Маркус сейчас делает. Оливер гулял почти час. Он замёрз, продрог до костей, но не спешил возвращаться. Он давал Маркусу время. Пространство. Уважение. Когда он наконец вернулся, в квартире пахло ромашковым чаем. Маркус сидел в кресле, его лицо было задумчивым, но не мрачным. — Я записался, — сказал он, услышав шаги Оливера. — На завтра. В десять утра. — Это отлично, — Оливер стянул мокрый шарф и присел на подлокотник дивана. — Горжусь тобой. — Не гордись раньше времени. Я ещё могу передумать. — Не передумаешь. Ты упрямый, как гиппогриф. — А ты — как целое стадо гиппогрифов, — парировал Маркус, но в его голосе слышалась улыбка. Вечером они снова сидели в гостиной. Снег за окном прекратился, и небо расчистилось, явив тонкий серп луны и несколько робких звёзд. Оливер читал вслух — он взял «Квиддич сквозь века» и начал перечитывать главу о легендарных вратарях. Маркус слушал, иногда вставляя язвительные комментарии о том, что вратари — это всего лишь «последний рубеж для тех, кто не умеет летать». Оливер в шутку запустил в него диванной подушкой, и Маркус, к его полному изумлению, поймал её одной рукой. Чисто рефлекторно. — Ты поймал! — выдохнул Оливер. Маркус замер. Он, кажется, сам не ожидал от себя такой реакции. Подушка выпала из его пальцев. — Я... я услышал шорох, — сказал он растерянно. — И движение воздуха. Я даже не подумал. — Рефлексы, — Оливер не мог сдержать улыбки. — Они никуда не делись, Флинт. Ты всё ещё игрок. Маркус долго молчал. Потом он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую паутину. — Я не думал, что это всё ещё со мной, — тихо сказал он. — Я думал, что вместе со зрением потерял всё. Всё, что делало меня мной. — Ты — это не только твоё зрение, — возразил Оливер. — Ты — это твои руки, которые помнят древко метлы. Твои уши, которые слышат полёт бладжера. Твоё сердце, которое гонит кровь быстрее, когда ты чувствуешь азарт. Ты — это всё, Маркус. Не только глаза. Маркус ничего не ответил. Он сидел, опустив голову, и его плечи мелко вздрагивали. Оливер не сразу понял, что происходит. А когда понял, почувствовал, как в горле встаёт ком. Маркус плакал. Беззвучно. Скупо. Слёзы текли по его щекам, застревали в щетине, падали на сжатые кулаки. Он не пытался их скрыть — возможно, просто забыл, что кто-то может его видеть. Оливер не стал говорить банальностей. Он просто встал, подошёл и опустился рядом с креслом на корточки. Его рука легла на плечо Маркуса, а потом, осмелев, обняла его за спину. Маркус вздрогнул, но не отстранился. Он подался вперёд, уткнувшись лбом в плечо Оливера, и замер так, тяжело дыша. — Я не знаю, как мне жить дальше, — глухо сказал он в ткань свитера. — Но ты делаешь это возможным. Ты, чёрт тебя побери, почему-то делаешь это возможным. Оливер гладил его по спине, чувствуя под ладонью напряжённые мышцы, и молчал. Слова были не нужны. Всё уже было сказано. Оставалось только быть рядом. Ночь прошла спокойно. Вуд снова уснул на диване, но на этот раз — без тревоги. Утром он приготовил завтрак, и они вместе позавтракали, почти не разговаривая, но это молчание было тёплым. Потом Маркус ушёл в спальню готовиться к визиту целителя, а Оливер взял метлу и отправился на тренировку. Тренировка прошла отвратительно. Он пропустил три квоффла из пяти, и тренер, старый ветеран Фрэнк Дженкинс, хмуро заметил, что у Вуда «голова где-то не на поле». Оливер не спорил. Голова его действительно была не на поле. Она была в маленькой квартире на четвёртом этаже. Когда он вернулся, Маркус уже закончил. Он сидел в кресле и вертел в руках пустую чашку из-под чая. Вид у него был вымотанный, но не подавленный. — Как прошло? — осторожно спросил Оливер, снимая плащ. — Странно, — признался Маркус. — Он не давал советов. Только слушал. И задавал вопросы. Очень много вопросов. О школе, о родителях, о квиддиче. И о тебе. — Обо мне? — Да. Он спросил, кто ты для меня. Я сказал — не знаю. Бывший враг. Нынешний сосед. Единственный человек, который не бросил. А, наоборот, вернулся. Оливер почувствовал, как краска приливает к щекам. Он отвернулся, делая вид, что развешивает плащ. — И что он сказал? — Он сказал, что это хороший знак. Что привязанность к кому-то — это не слабость, а ресурс. Но предупредил, что я должен научиться стоять сам, прежде чем опираться на кого-то ещё. — Это мудро. — Я тоже так подумал. Я пойду к нему снова. Через три дня. Оливер не смог сдержать улыбки. Он подошёл и сел на подлокотник дивана, лицом к Маркусу. — Я рад. Правда рад. Маркус поднял руку и нашарил его плечо. Пальцы скользнули выше, по шее, к подбородку, задержались на щеке. Оливер затаил дыхание. — Ты гладко выбрит, — заметил Маркус. — А у меня, наверное, щетина как у дикобраза. — Есть немного. — Поможешь мне побриться? Оливер моргнул. — Ты серьёзно? — Вполне. Я пробовал сам — порезался трижды. Мне нужен кто-то, кто видит. И кому я доверяю. Это «доверяю» прозвучало просто, без пафоса. Но оно ударило Оливера в самое сердце. Он кивнул и, спохватившись, произнёс вслух: — Да. Конечно. Они перешли в ванную — маленькую, тесную комнатушку с голубой плиткой. Оливер усадил Маркуса на табурет и достал бритвенные принадлежности: кисточку, мыло, опасную бритву, которую он предпочитал магическим аналогам. Маркус задрал подбородок, подставляя горло, и в этом жесте было что-то беззащитное, почти жертвенное. Оливер взбил пену и начал наносить её на щёки и подбородок Маркуса. Его пальцы скользили по жёсткой коже, по шрамам, по линии челюсти. Маркус сидел неподвижно, прикрыв глаза — или ему так казалось, потому что открывать их было бессмысленно. Его дыхание было ровным и глубоким. — Холодно, — тихо сказал он, когда пена коснулась кожи. — Сейчас согреется, — пообещал Оливер. Он взял бритву и начал осторожно, короткими движениями снимать щетину. Лезвие скользило по коже, оставляя за собой чистые полосы. Оливер работал предельно сосредоточенно, высунув кончик языка, как делал всегда, когда сильно концентрировался. Маркус не дёргался, не вздрагивал — он доверял. И это доверие было весомее любых признаний. Когда бритьё было закончено, Оливер смыл остатки пены влажным полотенцем. Его пальцы задержались на щеке Маркуса дольше, чем требовалось. Кожа под ними была гладкой и тёплой. — Готово, — сказал он хрипло. — Спасибо. Правда, спасибо. Маркус помолчал. Потом встал — они оказались лицом к лицу, так близко, что Оливер чувствовал его дыхание на своих губах. Чувства обоих всё ещё были похожи на кашу. Боль, благодарность, тоска по прошлому и странная, пугающая тяга к настоящему. Руки Оли легли на плечи Маркуса, и тот напрягся на мгновение, но тут же расслабился. Он тяжело дышал, его слепые глаза блестели в свете лампы. Вечер опустился на Лондон тихо и незаметно. Сумерки сгущались постепенно, словно кто-то медленно заливал мир чернилами. Квартира погрузилась в уютный полумрак, рассеиваемый только светом от одинокой масляной лампы на столе. Оливер и Маркус сидели на диване — не так, как раньше, на расстоянии вытянутой руки, а рядом, почти касаясь друг друга. Пушина посапывала на коленях у Вуда. Она ещё не признала Флинта как соседа или сожителя своего горячо любимого хозяина, но уже заметно оттаяла, когда видела его. — Расскажи мне о том матче, — вдруг попросил Оливер. — О том, где ты получил травму. Что ты помнишь? Маркус долго молчал. Его пальцы чуть сильнее сжали колено. — Я помню звук, — сказал он наконец. — Странно, да? Не картинку, а звук. Бладжер, который летит, издаёт свист. Я знал, что меня подобьют. Я чувствовал это всей кожей. Но я не увернулся. — Почему? — тихо спросил Оливер. — Я засмотрелся. Всего на секунду. Этого хватило, — голос Маркуса стал жёстче, но не злым — скорее, усталым. Оливер накрыл его ладонь своей. — Ты не виноват. — Я знаю. Но я всё равно злюсь на себя. День закончился на слегка меланхоличной ноте. Все же Оливер был рад присутствию такого человека как Марк в своей жизни, но не мог не думать о том, что будет дальше. И как его собственная жизнь поменяется.

***

Весна пришла в Лондон робко и неуверенно, словно извиняясь за затянувшуюся зиму. Снег сошёл, оставив после себя мокрый асфальт и чавкающую грязь в парках, но воздух уже пах иначе — сырой землёй, набухшими почками и чем-то смутно обещающим. Оливер стоял у распахнутого окна в гостиной и смотрел, как солнечный луч, пробившийся сквозь облака, рисует золотые полосы на выцветших обоях. Маркус сидел в кресле и слушал птиц. Дрозды вернулись раньше срока и теперь оглашали окрестности своими трелями. — Они громкие, — заметил Маркус, поворачивая голову к окну. — Раньше я не замечал, как громко поют птицы. Было не до этого. — Раньше у тебя не было времени их слушать, — отозвался Оливер. — Какие уж там птицы. Люди часто не замечают окружающих их красот и чудес, в суете своих жизней. — Спасибо, капитан очевидность, я бы не догадался, — съязвил он. Маркус хмыкнул, и в этом хмыканье Оливеру послышалась улыбка. За последние недели Маркус стал улыбаться чаще — не широко, не открыто, но уголки его губ всё чаще подрагивали вверх. Сеансы с доктором давали плоды: он стал спокойнее, ровнее, хотя приступы глухой тоски всё ещё накатывали — обычно по ночам или в дождливую погоду. Оливер научился их чувствовать заранее: по тому, как тяжелели плечи Маркуса, как он начинал теребить край рубашки или замолкал посреди разговора. В такие моменты Оливер просто садился рядом и молчал. Иногда этого хватало. Иногда нет. Маркус поднялся и, отсчитав шаги, подошёл к окну. Оливер посторонился, давая ему место. Маркус высунул руку наружу, ловя пальцами тёплый воздух. — Пахнет весной, — сказал он. — Я и забыл, как пахнет весна. — Мокрой землёй и червяками, — подсказал Оливер. — Иди ты к чёрту, Вуд. Весна пахнет надеждой. Это метафора. — Ого, Флинт использует метафоры. Доктор Вэнс, определённо, творит чудеса. — Он сказал, что я должен учиться выражать свои чувства словами, а не кулаками. — И как, получается? — А ты как думаешь? Оливер почувствовал, как тёплая волна поднимается в груди. Он хотел сказать что-то в ответ — может быть, бросить какую-нибудь колкость, — но в этот момент в дверь постучали. Стук был негромкий, но чёткий, деловой. Три быстрых удара, пауза, ещё два. Оливер переглянулся с Маркусом — разумеется, тот не мог ответить на взгляд, но повернул голову с немым вопросом. — Я открою, — сказал Оливер. На пороге стоял тот самый целитель из больницы Святого Мунго. Высокий, сухой, в неизменных очках-половинках и длинном тёмно-зелёном сюртуке, который видал лучшие времена. В одной руке он держал саквояж, в другой — свиток пергамента, перевязанный официальной фиолетовой лентой Министерства магии. Оливер узнал его сразу, и сердце тревожно сжалось. Последний визит целителя не принёс ничего хорошего. — Мистер Вуд, — целитель коротко кивнул. — Прошу прощения за непредусмотренный визит. Я могу войти? — Конечно, — Оливер посторонился, пропуская его. — Что-то случилось? — Случилось, — целитель вошёл в прихожую и огляделся с тем особым профессиональным прищуром, который свойственен только врачам и следователям. — Но, возможно, не то, о чём вы подумали. Мистер Флинт дома? — Я здесь, — раздался голос Маркуса из гостиной. Он стоял, опершись рукой о спинку кресла. — Кто это? — Целитель Эштон, — представился гость, проходя в комнату. — Я осматривал вас несколько месяцев назад, мистер Флинт. Мы ещё говорили о ментальной терапии. — Помню, — лицо Маркуса окаменело, приняв привычное оборонительное выражение. — Что на этот раз? Новые рекомендации? Я уже посещаю ментального целителя, если вы об этом. — Я в курсе, доктор Вэнс держит меня в известности. Но я здесь по другому поводу, — целитель положил саквояж на стол и развязал фиолетовую ленту на свитке. — После нашего последнего разговора я решил провести дополнительное исследование. Пересмотрел ваши снимки, провел анализ остаточного фона от того удара. Полностью изучил анамнез. И кое-что... привлекло моё внимание. Оливер замер у двери. Маркус стоял неподвижно, но его пальцы, сжимавшие спинку кресла, побелели. — Что именно? — спросил он глухо. — Аномалия, — ответил целитель и развернул свиток. С пергамента сорвалась голубоватая дымка — диагностическое заклинание, которое сложилось в объёмную схему человеческой головы. Схема пульсировала, и в районе зрительного нерва виднелись крошечные светящиеся точки. — Видите, мистер Вуд? А вы, мистер Флинт, позвольте мне описать. В области затылочной доли сохраняется минимальная магическая активность. Меньше пяти процентов от нормы, но она есть. Когда я проводил первичный осмотр, эта активность отсутствовала полностью. Я списал это на последствия травмы — так бывает, магический фон затухает. Но он не затух. Напротив, за эти месяцы активность немного возросла. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как тикают старые часы на каминной полке и как за окном перекликаются птицы. — Что это значит? — голос Маркуса прозвучал хрипло. — Это значит, что зрительный нерв не полностью атрофирован, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнёс целитель. — Более того, магическое ядро, которое отвечает за обработку визуальной информации, пытается восстановиться. Самостоятельно, без внешнего вмешательства. Случай редчайший, но не уникальный. Я консультировался с коллегами из Бостона и из больницы Святого Франциска в Неаполе. Они подтвердили: существует вероятность — я подчёркиваю, вероятность — что зрение может частично или полностью вернуться. Оливер почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он вцепился рукой в косяк, боясь, что колени подогнутся. В голове шумело, сердце колотилось где-то в горле. Вернуться? Зрение? Маркус молчал. Его лицо, обращённое к целителю, было абсолютно неподвижным, словно высеченным из серого мрамора. Только желваки на скулах ходили ходуном. — Вы шутите, — произнёс он наконец. — Это какая-то проверка? Тест на мою адекватность? — Никаких тестов, — спокойно ответил целитель. — Это медицинский факт. Я не обещаю вам полного восстановления, мистер Флинт. Возможно, зрение вернётся лишь частично — очертания, светотени, размытые силуэты. Возможно, ничего не выйдет. Но активность есть, и она растёт. И если провести операцию сейчас, пока процесс не остановился, шансы возрастут кратно. — Операцию? — переспросил Оливер. — Да. Магическая реконструкция зрительного нерва с использованием выращенных волокон. Процедура сложная, требует участия трёх специалистов и длительного восстановления. Но она существует, и у меня есть все основания полагать, что мистер Флинт — подходящий кандидат для исцеления. Маркус опустился в кресло. Не сел — именно опустился, тяжело, словно ноги перестали его держать. Его слепые глаза были широко открыты, руки безвольно легли на колени. Оливер видел, как подрагивают его пальцы. — Вы говорите мне, — медленно, раздельно произнёс Маркус, — что все эти месяцы... весь этот ад... что я мог надеяться? Что зрение может вернуться? — Я говорю вам, что такая возможность появилась, — поправил целитель. — Не «могла» — она появилась сейчас. Три месяца назад её не было. — Но почему? Почему именно сейчас? — Этого мы до конца не понимаем. Возможно, сыграло роль отсутствие стресса. Возможно — ментальная терапия. Возможно — то, что вы находитесь в стабильной, поддерживающей среде, — целитель бросил короткий взгляд на Оливера. — Магия, связанная с нервной системой, во многом зависит от эмоционального фона. Это не научно, скорее — эмпирическое наблюдение, но пациенты, которые чувствуют себя в безопасности, восстанавливаются быстрее. Оливер смотрел на Маркуса и видел, как на его лице сменяются эмоции. Недоверие. Потрясение. Проблеск чего-то похожего на надежду — пугливой, робкой, как дикий зверёк, который боится выйти из норы. — Я не верю, — сказал Маркус глухо. — Я не могу поверить. Слишком много раз я обжигался. Слишком много раз надеялся, а потом падал. Вы хотите сделать из меня чертова подопытного кролика. — Мистер Флинт, — целитель свернул свиток и положил его на стол, — я не прошу вас верить. Я прошу вас подумать. Вот копия результатов. Вот контакты коллег в Неаполе, которые проводили аналогичную операцию. Изучите. Обсудите с доктором Вэнс. Примите решение, когда будете готовы. Но не затягивайте: магическая активность может быть временной. Окно возможностей открыто, но никто не знает, как долго. Он поднялся, взял саквояж и направился к двери. Оливер проводил его до порога. — Спасибо, — тихо сказал он, пожимая целителю руку. — За то, что не забыли о нём. Целитель поправил очки и едва заметно улыбнулся. — Всегда уважал вашу манеру игры, мистер Вуд. До свидания. Дверь закрылась. Оливер медленно вернулся в гостиную. Маркус сидел в кресле, сжимая в руках свиток с результатами. Его лицо было серым, как грозовое небо. — Марк. — Не надо, — перебил он. — Не надо говорить, что всё будет хорошо. Ты не знаешь. Ты не можешь знать. — Не могу, — согласился Оливер и сел на подлокотник кресла, рядом с ним. — Но я знаю другое. Я знаю, что ты самый упрямый человек, которого я встречал. Ты выжил после удара, который убил бы любого другого. Ты пережил слепоту, депрессию, попытку самоубийства. Ты здесь. Ты дышишь. И теперь тебе говорят, что есть шанс. Пусть маленький. Пусть ничтожный. Но он есть. И ты будешь сидеть тут и говорить, что не веришь? — Именно, — огрызнулся Маркус. — Именно это я и говорю. Потому что если я поверю, а потом ничего не выйдет... я не переживу этого снова, Вуд. Второго падения я не выдержу. — Выдержишь. — Откуда ты знаешь?! — Потому что я буду рядом, — просто ответил Оливер. — Потому что ты больше не один. И я помогу тебе пережить удары судьбы. Маркус замер. Его лицо исказилось — боль, надежда, страх смешались в одно невыносимое выражение. — Ты всегда это говоришь, — прошептал он. — Как ты можешь быть так уверен? Откуда ты берёшь эту чёртову уверенность? — Я просто, видимо, такой человек, — Оливер мягко коснулся его плеча. Маркус опустил голову. Свиток выпал из его пальцев и покатился по полу. Оливер поднял его, аккуратно свернул и положил на стол. — Я не могу сейчас решать, — глухо сказал Маркус. — Дай мне время. — Сколько угодно. Они просидели так до вечера. Маркус — в кресле, Оливер — рядом, на диване. Солнце медленно ползло по стене, тени удлинялись, птицы за окном смолкли. Оливер не торопил. Он знал, что внутри Маркуса сейчас происходит битва, страшнее любой квиддичной схватки. Надежда боролась со страхом, желание увидеть свет — с ужасом перед новым разочарованием. И никто, даже он, не мог выиграть эту битву за Маркуса. Когда совсем стемнело, Маркус зашевелился. — Оливер. — Да? — Если я соглашусь... — Маркус запнулся. — Если я соглашусь на операцию, и она провалится... ты ведь не бросишь меня? Оливер поднял голову и посмотрел на него. На шрамы, на подрагивающие губы, на пустые глаза, в которых сейчас, казалось, зажёгся какой-то внутренний свет. — Никогда, — сказал он твёрдо. — Даже не думай. Маркус протянул руку и нашарил его лицо. Пальцы скользнули по щеке, по виску, зарылись в волосы. — Тогда я согласен, — выдохнул он. — Я сделаю это. — Мы сделаем это вместе.