По Брайлю

Две недели до операции прошли как одно смазанное мгновение. Дни наполнились консультациями, обследованиями, бесконечными разговорами с колдомедиками. Маркус держался с каменным спокойствием, но Оливер знал — внутри у него всё дрожит. По ночам он часто просыпался, и тогда они сидели на кухне, пили чай и говорили ни о чём. Утро операции выдалось ясным и солнечным. Небо над Лондоном было голубым, почти прозрачным, и в этом было что-то символическое, как будто мир намекал: сегодня всё изменится. Оливер сопровождал Маркуса до самых дверей операционного зала, сжимая его ладонь. Перед тем как колдомедики увели его, Маркус вдруг повернулся и выпалил: — Если я сдохну там... — Не сдохнешь. — Если я умру, — повторил Маркус с нажимом, — знай: твоя кошатина самая большая катастрофа во всей магической и немагической вселенной. — Ах, вот к чему ты вел, — повторил Оливер, голос его дрогнул. — Понял. Ну, шлепай. Маркуса увезли. Двери закрылись с мягким, окончательным звуком. Оливер остался в коридоре, один, если не считать старой волшебницы, которая дремала на скамейке. Он сел, сжал руки в замок и принялся ждать. Часы тянулись бесконечно. Оливер не мог есть, не мог читать, не мог думать ни о чём, кроме Маркуса. Он вспоминал их первую встречу в Хогвартсе — столкновение на поле, когда Флинт грубо выбил у него квоффл и ухмыльнулся. Вспоминал, как ненавидел его, как мечтал о реванше. И как потом, спустя годы, увидел его имя в списке своей волонтерской программы, как будто сама судьба подшучивала над ним. Как пошёл по адресу, сам не зная зачем. Как увидел его в первый раз в той тёмной, пропахшей запустением квартире — сломленного, озлобленного, отказывающегося от участия и помощи. И как не смог уйти. Теперь он не мог представить свою жизнь без этого человека. Без его ворчания, его редких улыбок и колючих шуток. Без запаха кедра и табака, который пропитал всю квартиру. Без этого ощущения покоя, как будто все так как и должно быть, на своих местах. Двери открылись через восемь часов. Целитель Эштон вышел, снимая перчатки, и его лицо было усталым, но удовлетворённым. — Операция прошла успешно, — сказал он, и Оливер выдохнул так, словно всё это время не дышал. — Теперь всё зависит от него. Нервные волокна прижились, магическое ядро приняло их без отторжения. Но зрение не вернётся мгновенно. На это уйдут недели. Возможно, месяцы. И ему понадобится поддержка. — Она у него есть, — твёрдо ответил Оливер. Первые дни после операции были самыми тяжёлыми. Маркус лежал с завязанными глазами, и целители строго-настрого запретили снимать повязку раньше времени. Он метался во сне, жаловался на головные боли, на странные вспышки под веками — обрывки света, которые его мозг ещё не умел интерпретировать. Оливер был рядом круглосуточно, нарушая больничные правила и собственный график тренировок. А также полностью отказался от волонтерства. — Ты выглядишь ужасно, — заметил Маркус на третий день, когда Оливер, осунувшийся и небритый, поливал свои немногочисленные растения. — Спасибо за комплимент. — Я серьёзно. Иди поспи. Со мной ничего не случится. — Я посплю, когда ты начнёшь видеть. Не раньше. — Упрямый дебил. — От упрямого дебила слышу. Они перебрасывались этими ничего не значащими фразами, и за ними пряталось то, что оба боялись признать. На десятую ночь Маркус проснулся от того, что увидел свет. Не тьму — а смутное, размытое сияние, просачивающееся сквозь веки и повязку. Он разбудил Оливера, трясущимися руками сжимая его запястье. — Я вижу свет, — прошептал он. — Я вижу свет, Вуд. Он есть. Он не пропал. — Мда, надеюсь, это не свет в конце тоннеля. — Идиот. Через три недели повязку сняли. Это произошло в маленьком процедурном кабинете больницы Святого Мунго, где пахло антисептическими зельями и свежим выглаженным бельём. Маркус сидел на кушетке, прямой как струна, сжимая подлокотники с такой силой, что побелели костяшки. Оливер стоял рядом, положив руку ему на плечо, и чувствовал, как напряжены мышцы под его ладонью. — Медленно, — предупредил целитель, разматывая бинты. — Сначала будет очень размыто. Никаких чётких контуров. Мозг отвык обрабатывать визуальные сигналы, ему нужно время. Последний виток бинта упал. Маркус зажмурился, а потом медленно, неуверенно приоткрыл глаза. — Я... — его голос дрогнул. — Я вижу... что-то. Тени. Светлые пятна. Очертания. Вон там, — он поднял дрожащую руку и указал на окно. — Там свет. Это окно? — Да, — выдохнул Оливер. Его горло перехватило, слёзы жгли глаза. — Да, Маркус, это окно. Ты видишь окно. — И... — Маркус медленно повернул голову, щурясь и моргая. Его взгляд блуждал по комнате, натыкаясь на смутные силуэты. — Там... человек. Это ты? — Это я. Маркус поднял руку, потянулся вперёд и коснулся лица Оливера — как делал уже десятки раз. Но теперь к прикосновению добавилось зрение. Смутное, размытое, несовершенное, но зрение. Его пальцы скользнули по щеке, по лбу, по волосам. — Я вижу твой силуэт, — прошептал он. — Я вижу твоё лицо. Пока нечётко. Но я вижу. Оливер не выдержал. Он всхлипнул — глупо, по-детски, но ему было всё равно. Он притянул Маркуса к себе и уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как тот обнимает его в ответ. — Ты видишь, — повторял он сквозь слёзы. — Ты видишь, Флинт. — Идиот, — голос Маркуса тоже срывался. — Зачем ты рыдаешь, как сучка? — Потому что рад за тебя, придурок. Целитель деликатно отвернулся, делая вид, что изучает какую-то диаграмму. За окном светило солнце, заливая маленький кабинет золотым светом. И в этом свете, в этой маленькой больничной комнате, две жизни, сломанные и пересобранные заново, делали ещё один шаг навстречу друг другу. Процесс восстановления занял долгие недели. Каждый день приносил крошечные победы и большие разочарования. Зрение возвращалось неравномерно, капризно — иногда утром Маркус мог разглядеть очертания дерева за окном, а к вечеру всё снова расплывалось в мутное пятно. Целители предупреждали, что так будет. Мозг учился заново, и это было похоже на то, как ребёнок учится ходить — шаг вперёд, два шага назад, синяки и слёзы. Оливер стал его глазами в те моменты, когда собственные отказывали. Он описывал мир заново — но теперь Маркус мог проверять его слова. Прищурившись, напрягая зрение до головной боли, он вглядывался в предметы и пытался сопоставить очертания с описанием. — Это яблоко? — спрашивал он, держа в руке круглый предмет. — Да. Красное. С блестящим боком. — Я вижу, что оно круглое. И... красное? Это ведь красное? — Да, — улыбался Оливер. — Именно красное. Маркус откусывал яблоко с таким торжествующим видом, словно принес решающие десять очков своей команде. К концу второго месяца он уже различал лица. Ещё смутно, без деталей, но мог отличить Оливера от целителя, мог увидеть улыбку. А потом, однажды утром, он проснулся, открыл глаза — и замер. Оливер стоял у окна, спиной к нему. Солнечный свет падал на его волосы, делая их похожими на расплавленную медь, на его плечи, обтянутые простой белой рубашкой. Он ухмылялся чему-то, и его профиль — чёткий, ясный, до боли знакомый — вырисовывался на фоне окна. Маркус смотрел, не дыша. Он видел. Не очертания, не тени, не размытые пятна. Он видел Оливера. Его волосы, его нос с лёгкой горбинкой, его ресницы, его руки. Шрам над бровью, тот самый, от квоффла. Морщинки в уголках глаз. — Вуд, — позвал он хрипло. Оливер обернулся. Его лицо осветилось тревогой. — Что? Что случилось? Болит? — Нет, — Маркус сел на кровати, не отрывая взгляда от его лица. — Я тебя вижу. Чётко. Я вижу тебя. Оливер замер. — Ты... правда? — Правда. Твои волосы... я забыл, какого они цвета. Я думал — просто русые. А они... с рыжиной. И у тебя веснушки на носу. Я не помнил про веснушки. Оливер медленно подошёл к кровати. Его глаза блестели, губы подрагивали. — Это всё солнце, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Веснушки вылезают только весной и летом. — Я запомню, — Маркус протянул руку и коснулся его щеки — теперь сверяя ощущения от прикосновения с тем, что видел. — Я запомню каждую чёртову веснушку. — Марк, ты… — Иди сюда. Оливер опустился на край кровати, и Маркус, всё ещё неуверенный в том, что его глаза не лгут, обхватил его лицо ладонями. Он разглядывал его жадно, пристально, как умирающий от жажды пьёт воду. Каждая ресница, каждая пора, каждая крошечная деталь, которую он боялся забыть. Глаза — карие, тёплые, с золотыми искорками у зрачка. Брови — светлее волос, чуть неровные. Губы — полные, с маленьким шрамиком в уголке. Он видел всё. — Ты ещё красивее, чем я помнил, — тихо сказал он. — Это нечестно. Оливер фыркнул, но в его глазах стояли слёзы. — Ты мне льстишь. — Я слизеринец. Я не умею льстить. Только констатировать факты. И тогда Оливер, больше не сдерживаясь, поцеловал его. Долго, глубоко, с такой нежностью, на какую только способен вратарь, который наконец-то пропустил удар — не в ворота, а в самое сердце. За окном бушевала весна. Цвели каштаны, дрозды выводили трели, и солнце заливало маленькую спальню светом. Темнота отступала — медленно, неохотно, но неумолимо. И два человека, которые прошли через неё вместе, теперь стояли на пороге нового мира. Мира, в котором они наконец-то видели друг друга. По-настоящему.

***

Июнь в Лондоне — это всегда лотерея. Город либо задыхается от духоты, либо мокнет под бесконечным дождём. Но в то утро погода решила быть милосердной: небо над Ислингтоном раскинулось бледно-голубое, подсиненное у горизонта, а воздух был прозрачен и лёгок, словно весь город протёрли влажной тряпкой. В открытое окно кухни тянуло запахом скошенной травы из сквера напротив и чуть-чуть — речной водой, хотя Темза была в миле отсюда. Оливер Вуд стоял у плиты и жарил бекон. Настоящий, маггловский, из мясной лавки за углом, а не тот ужасный, который продают в «Дырявом котле» под видом деликатеса. Бекон шипел на сковороде, пузырился жиром и пах так, что желудок сводило. Оливер перевернул полоски, стараясь не задеть раскалённый край, и покосился на дверь спальни. Маркус ещё не выходил, но уже не спал — Оливер слышал, как скрипнула кровать и раздалось знакомое ворчание. Утро у Маркуса всегда начиналось с ворчания. Когда-то это раздражало, теперь — казалось почти уютным. За последние недели зрение Маркуса восстановилось почти полностью. «Почти» — потому что по краям поля всё ещё оставалась лёгкая размытость, а в сумерках он видел хуже, чем при дневном свете. Но он различал лица, читал заголовки в «Ежедневном пророке» (хотя и жмурился), и — что важнее всего — больше не нуждался в поводыре. Он всё ещё ходил по квартире, иногда касаясь стены рукой, но это была скорее привычка, чем необходимость. Оливер замечал, что в особенно хорошие дни Маркус забывал о своей трости, которую ему выдали в Мунго. Она так и стояла в углу прихожей, покрываясь тонким слоем пыли. Дверь спальни отворилась. Маркус вышел, щурясь от яркого утреннего света. Он был босиком, в мятой футболке и пижамных штанах, с отпечатком подушки на щеке. Волосы торчали в разные стороны, и весь его вид был таким нелепо-домашним, что Оливер невольно улыбнулся. — Что ты лыбишься? — буркнул Маркус, нашаривая на столе кружку. — У тебя бекон горит. — Не горит, а приобретает золотистую корочку, — возразил Оливер, ловко снимая сковороду с огня. — Садись. Чай сейчас будет. Маркус сел, всё ещё щурясь. Его глаза, которые когда-то Оливер помнил злыми и азартными, а потом — пустыми и страшными, теперь снова обрели цвет. Не прежний, ртутно-серый, а более тёплый, с зеленоватым отливом у зрачка. Такой эффект дала операция, объяснили целители: нервные волокна были выращены заново, и пигментация слегка изменилась. Маркус долго не мог привыкнуть к тому, что его собственное отражение выглядит иначе. Оливер же находил этот новый оттенок удивительно красивым. — Что сегодня? — спросил Маркус, наливая себе чай. — У тебя тренировка? — Нет, — Оливер сел напротив, подперев подбородок рукой. — Сегодня я свободен. И у меня есть план. — План? — Маркус подозрительно приподнял бровь. — Твои планы обычно заканчиваются тем, что я должен куда-то идти. — Именно. Мы идём в маггловский Лондон. В Сохо. Там есть одна кафешка, о которой мне рассказывала Анджелина. — Джонсон? — Маркус поморщился. — Она меня недолюбливает. — Она всех слизеринцев недолюбливает. Но кафешку рекомендовала отличную. Ты идёшь. Это не обсуждается. Маркус открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Он откусил кусок бекона, прожевал и только потом сказал: — Ладно. Но если там будет хоть одна живая картина, которая на меня уставится, я ухожу. — Это маггловское кафе. Там вообще нет живых картин. — Тогда договорились. Оливер почувствовал, как в груди разливается тёплое, почти детское предвкушение. Это было их первое свидание. Настоящее. Не посиделки у телевизора, не больничная палата, не прогулка вокруг дома, которую Маркус когда-то назвал «выгуливанием калича». А нормальный выход в город — вдвоём, без целителей, без повязок, без трости, без страха. Он не говорил Маркусу, что это свидание. Боялся, что тот напряжётся, замкнётся, начнёт острить. Но про себя Оливер решил: сегодня они переступят невидимую черту. Сегодня он скажет всё, что так долго носил в себе. После завтрака они собирались неспешно. Маркус долго стоял перед шкафом, перебирая рубашки — теперь он мог видеть их цвета, и это было для него всё ещё в новинку. Он выбирал придирчиво, хмурясь и отбрасывая одну за другой. — Что не так? — спросил Оливер, заглядывая через его плечо. — Я не знаю, что надеть. Раньше я просто хватал первое попавшееся. Теперь я вижу, что вот эта — болотно-зелёная, и я в ней похож на жабу. — Ты в ней не похож на жабу. Вообще-то ты всегда был похож на тролля. Раньше. Но если хочешь, надень тёмно-синюю. Она тебе идёт. — Идёт? — Маркус обернулся с кривой усмешкой. — Ты мне модные советы даёшь, Вуд? — Кто-то же должен. Не всё же тебе ходить в одних пижамных штанах. Маркус фыркнул, но тёмно-синюю рубашку взял. Час спустя они вышли из дома. Солнце уже поднялось выше, и улицы Ислингтона наполнились той особенной субботней ленцой, когда люди никуда не спешат. Мимо проплыла молодая пара с коляской, пробежал мальчишка с воздушным змеем, старушка у подъезда напротив высаживала петунии. Оливер шагал легко, почти подпрыгивая, и ловил себя на том, что улыбается без причины. Маркус шёл рядом — чуть медленнее, но уже не на полшага сзади, как раньше. Его рука иногда задевала руку Олли. — Ты нервничаешь, — заметил Маркус, когда они свернули на главную улицу. — С чего ты взял? — Ты молчишь. Ты никогда не молчишь, Вуд. Обычно ты комментируешь всё подряд — погоду, прохожих, цвет неба, ворон на проводах. — Я просто наслаждаюсь моментом, — Оливер бросил на него короткий взгляд. — Разве это запрещено? — Не запрещено. Просто подозрительно. Оливер усмехнулся, но ничего не ответил. Он действительно нервничал — самую малость, но достаточно, чтобы Маркус это заметил. Они оба чувствовали: сегодня что-то изменится. Эта мысль висела в воздухе, недосказанная, но явственная, как запах дождя перед грозой. Они сели на маггловский автобус — Маркус всё ещё с опаской относился к каминной сети и трансгрессии после операции, — и тот повёз их через весь город. За окнами проплывали улицы: сначала тихие, зелёные, потом всё более людные и шумные. Маркус прилип к стеклу, как ребёнок, впервые попавший в Лондон. Оливер смотрел на него, и сердце сжималось от нежности. Он помнил, как Маркус говорил: «Я скучаю по цветам». Теперь цвета вернулись — все разом, яркие, кричащие, переполняющие. И Маркус впитывал их жадно, ненасытно. — Ты смотришь на меня, — сказал Маркус, не оборачиваясь. — Смотрю, — признался Оливер. — У тебя взгляд, как у гиппогрифа перед прыжком. — Это комплимент? — Это констатация факта. Что ты задумал, Вуд? — Ничего. Просто рад, что ты видишь. Маркус обернулся. Их взгляды встретились — впервые за всё время, по-настоящему, глаза в глаза. И в этом взгляде было столько всего, что Оливер на мгновение забыл, как дышать. — Я тоже рад, — тихо сказал Маркус. — Хотя всё ещё боюсь, что проснусь — и снова темнота. — Не проснёшься. Это не сон. — Откуда ты знаешь? — Потому что я здесь. И я бы не позволил. Автобус дёрнулся, останавливаясь. Двери с шипением открылись, впуская шум улицы. Сохо встречал их запахами кофе, выпечки, маггловских духов и нагретого асфальта. Пёстрая толпа текла по тротуарам, и Маркус на мгновение замешкался на ступеньках — слишком много движения, слишком много цветов. Оливер, не думая, взял его за руку. — Идём. Я знаю дорогу. Маркус посмотрел на их сцепленные пальцы, но ничего не сказал. И руку не отдёрнул. Кафе называлось «У Фрэнни» — маленькое, уютное, с клетчатыми скатертями и полкой старых книг у стены. Оливер выбрал столик у окна, откуда открывался вид на узкую улочку с цветущими кадками. Маркус сел напротив, оглядывая зал с тем острым, изучающим вниманием, которое выработалось у него за месяцы слепоты. Теперь, когда зрение вернулось, он всё ещё полагался на слух и осязание, но теперь подкреплял их взглядом. — Мило, — признал он. — Джонсон знает толк в кафе. — Она сказала, здесь лучшие круассаны в Лондоне. — Ты привёл меня сюда ради круассанов? — Не только. К ним подошла официантка — молодая маггла с розовыми волосами и серьгой в носу. Оливер заказал два капучино и корзинку круассанов, а Маркус неожиданно попросил ещё и лимонный тарт. — Сладкого захотелось? — удивился Оливер, когда официантка отошла. — Я не ел лимонный тарт пять лет, — ответил Маркус. — Всё время казалось, что я не заслужил. Глупость, да? — Глупость, — согласился Оливер. — Ты заслужил всё, что хочешь. И даже больше. Маркус отвёл взгляд, и на его щеках проступил лёгкий румянец. Он всё ещё не привык к тому, что кто-то говорит ему такие вещи. За этим было что-то трогательное — в том, как этот огромный, суровый человек терялся от простых слов поддержки. Кофе принесли быстро. Оливер обхватил чашку ладонями и смотрел, как Маркус пробует тарт — осторожно, словно боясь, что вкус окажется не таким, каким он его помнил. — Ну как? — Лучше, — сказал Маркус с набитым ртом. — Гораздо лучше, чем я помнил. — Это потому что еда всегда вкуснее, когда ты счастлив. — Ты сейчас процитировал «Ведьмин досуг»? — Может быть. Не помню. Но это правда. Они ели и пили кофе, и разговор тёк легко, как ручей после дождя. Говорили о пустяках: о том, что в парке возле дома высадили новые розы, о предстоящем сезоне по квиддичу, о том, что «Пушки Педдл» опять были замешаны в политическом скандале. Маркус язвил, Оливер отшучивался, и в этих пикировках было больше тепла, чем в самых нежных признаниях. А потом Маркус вдруг замолчал. Он вертел в пальцах чайную ложку, и его лицо стало задумчивым. — Вуд, — сказал он наконец. — Что ты хочешь? — В каком смысле? — Ты и я. Мы живём вместе. Ты держишь меня за руку на улице. Но мы ни разу не говорили о том, что происходит. Я не знаю, как это назвать. Оливер поставил чашку на стол. Сердце забилось чаще, но голос остался спокойным. — А ты как хочешь назвать? — Не переводи стрелки. Я спросил первый. — Хорошо, — Оливер выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза. — Я хочу, чтобы мы встречались. Как пара. Официально. Чтобы не прятаться, не притворяться соседями, не придумывать оправдания. Просто быть вместе. Маркус выдержал его взгляд. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие ложку, чуть дрогнули. — Я подозревал, что ты из этих. Ты понимаешь, на что идёшь? — спросил он негромко. — Втюрился в меня ещё со времён школы? — Остряк, — Оливер подался вперёд, — ты — Флинт, как всегда. Ты — человек, который выжил после такого мощного удара, который убил бы любого другого. Ещё и смог вернуться к нормальной жизни. Да ты самый удачливый сукин сын в мире. Считай, что я неравнодушен к твоей удачливости. Он замолчал, переводя дыхание. Маркус смотрел на него с выражением, которое Оливер не мог расшифровать — смесь удивления, недоверия и чего-то ещё, глубокого и тёплого. — Ты репетировал ответ что ли? — спросил Маркус наконец. — Вовсе нет! — Врёшь. У тебя уши покраснели. Оливер машинально схватился за ухо, и Маркус, не выдержав, рассмеялся. Смех у него был низкий, грудной, немного хриплый — такой, каким смеются люди, которые долго разучивались это делать. Оливер смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то отпускает. — Ладно, — сказал Маркус, отсмеявшись. — Давай попробуем. Но с одним условием. — Каким? — Мы никому не говорим. Пока. Я не хочу, чтобы на нас глазели, как на диковинных зверей в зоопарке. Особенно твои гриффиндорские друзья. — Анджелина всё равно узнает. — Пусть узнает позже. Когда я буду готов. — Договорились, — Оливер протянул руку через стол. — Партнёры? Маркус посмотрел на его ладонь, хмыкнул и пожал. — Партнёры. В этот момент Оливеру захотелось перегнуться через стол и поцеловать его. Прямо здесь, при всех. Но вместо этого он просто улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается спокойное, уверенное тепло. Они никуда не спешили. У них было всё время мира. Из кафе они вышли, когда солнце уже начало клониться к западу. Дневная жара спала, и улицы Сохо наполнились вечерней прохладой. Они шли, не торопясь, мимо магазинчиков с винтажными пластинками, мимо книжных лавок и крошечных галерей. Маркус останавливался у каждой витрины, разглядывая то, что пропустил за годы слепоты. Оливер терпеливо ждал, иногда комментируя, иногда просто любуясь тем, как меняется его лицо — от напряжённого, замкнутого к открытому и почти мальчишески любопытному. — Ты когда-нибудь думал, что мы будем вот так ходить по маггловскому Лондону? — спросил Маркус, разглядывая афишу какого-то фильма. — Никогда, — честно ответил Оливер. — Я думал, ты до конца жизни будешь мне сниться в кошмарах после матчей. — А теперь? — Теперь ты мне снишься. Но кошмары уже не те. Маркус хмыкнул и двинулся дальше, но Оливер заметил, как уголки его губ тронула улыбка. Ближе к вечеру они оказались на набережной. Темза блестела в закатном свете, вода казалась расплавленным золотом. По реке скользили прогулочные катера, и где-то вдалеке играла музыка — уличный скрипач выводил что-то меланхоличное и прекрасное. Они остановились у парапета, глядя на воду, и Оливер чувствовал, как внутри нарастает что-то важное. Словно весь день вёл к этому моменту. — Маркус, — позвал он. — Что? — Иди сюда. Маркус повернулся, и Оливер, не дав себе времени передумать, шагнул вперёд. Его ладонь легла на затылок Маркуса, пальцы зарылись в тёмные волосы. Он потянул его вниз — Маркус был выше на полголовы, — и поцеловал. Оливер целовал его и чувствовал, как Маркус на мгновение замер, а потом ответил — так же жадно, так же сильно. Его руки легли на талию Оливера, притягивая ближе, и на мгновение весь мир сузился до них двоих — до вкуса кофе и лимона, до тепла губ, до стука сердец, бьющихся в одном ритме. — Вот теперь, — прошептал Оливер, когда они отстранились, тяжело дыша, — это официально. — Ты сумасшедший, — выдохнул Маркус, но его глаза сияли. — Мы на публике. — Тут никого нет. Только чайки. А чайки не сплетничают. — Ты знаешь, что чайки — это, возможно, незарегистрированные анимаги? — Ты сейчас серьёзно? — Нет, — Маркус вдруг улыбнулся широко, открыто, так, как Оливер никогда не видел прежде. — Я просто пытаюсь придумать повод, чтобы не признаваться, что мне понравилось. — Признайся. Тебе понравилось. — Иди к чёрту, Вуд. — Флинт, ты невыносим. — Я знаю. Они снова поцеловались — на этот раз короче, но не менее нежно. А потом стояли у парапета, плечом к плечу, и смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт. Небо из золотого стало розовым, потом алым, потом тёмно-фиолетовым. Зажглись первые звёзды. На набережной загорелись фонари. — Знаешь, о чём я жалею? — тихо сказал Маркус. — О чём? — Что я не ослеп раньше. Оливер поперхнулся. — Что?! — Не в том смысле, идиот. Я имею в виду — если бы я потерял зрение раньше, я бы раньше понял, что всё, что я считал важным, — статус, деньги, слава, — не имеет значения. И что единственное, что имеет, — это... — он запнулся, подбирая слова. — Это когда кто-то видит тебя, даже если ты сам себя не видишь. Когда кто-то остаётся, даже если ты сам от себя хочешь сбежать. Мне была нужна причина снова повстречать тебя. И она нашлась. Оливер ничего не сказал — просто взял его за руку и сжал. Крепко. Так, что костяшки хрустнули. И Маркус сжал в ответ. Они вернулись домой поздно. Квартира встретила их привычной тишиной и запахом старого дерева. Маркус первым делом скинул туфли и упал в кресло, вытянув ноги. Оливер прошёл на кухню, налил два стакана воды и протянул один Маркусу. — День был долгий, — сказал он, садясь на диван. — День был хороший, — поправил Маркус. — Давно у меня не было таких дней. — Будут ещё. — Ты так уверен? — Абсолютно. Маркус допил воду и поставил стакан на стол. Потом наклонился вперёд, опершись локтями о колени, и посмотрел на Оливера долгим, изучающим взглядом. — Ты всё ещё хочешь быть со мной? — спросил он. — Теперь, когда ты знаешь, какой я на самом деле? — Я всегда знал, какой ты на самом деле, — ответил Оливер. — Ещё будучи твоим противником на поле, я видел в этом что-то предзнаменующее нечто большее, понимаешь о чём я? Как будто чувствуешь долгое время напряжение, и только сейчас его отпустило, и это чертовски приятно. Маркус долго молчал. Потом встал, подошёл к дивану и сел рядом — так близко, что их плечи соприкоснулись. — Я понимаю о чём ты, — сказал он, и голос его дрогнул. — Потому что чувствовал то же самое. Мне казалось раньше, что это бред. Судьбы хитросплетений не бывает. Ничего не предрешено. И все такое. Оливер повернулся к нему. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Он видел морщинки в уголках глаз Маркуса, видел неровную линию шрама на виске, видел зелёные искорки в новом цвете его радужки. И он знал, что хочет видеть это лицо каждый день на Земле. Маркус обнял его, притягивая ближе, и они сидели так, в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов на каминной полке. Окно было приоткрыто, и в комнату вливался ночной воздух — прохладный, пахнущий травой и далёким дождём. — Завтра воскресенье, — сказал Оливер сонно. — Я никуда не иду. — Я тоже. — Тогда утром я приготовлю оладьи. С вишнёвым джемом. — Я не люблю вишнёвый джем. — С каких пор? — С тех пор, как мне было восемь, и я объелся им на Рождество. — Тогда с черничным. — Вот это заебись. Оливер тихо рассмеялся, и его смех эхом отозвался в груди Маркуса. Они засыпали прямо на диване — одетые, уставшие, но бесконечно счастливые. И в эту ночь ни одному из них не снились кошмары. Прошло два месяца. Август выдался жарким и пыльным. Лондон плавился под солнцем, асфальт пузырился, а магглы изнывали в офисах без кондиционеров. Оливер и Маркус спасались тем, что по вечерам выходили на крышу своего дома. Там, среди старых труб и антенн, Оливер обустроил маленькое убежище: два шезлонга, зонтик и переносной холодильник с лимонадом. Они сидели там, глядя на звёзды, и разговаривали обо всём на свете. В один из таких вечеров Маркус вдруг сказал: — Я думаю вернуться к квиддичу. Оливер, потягивавший лимонад, едва не поперхнулся. — В каком качестве? — Тренерском. Меня пригласили в академию «Холихедских Гарпий» консультантом по защите. Не полноценная должность, но... — «Холихедские Гарпии»? — Оливер сел прямо. — Это же женская команда! — И что? Их загонщицы бьют сильнее, чем половина мужиков в лиге. Я смотрел их матчи, — Маркус запнулся и уточнил: — Слушал, пока не видел. А теперь пересмотрел. Им нужен хороший тренер. — И ты согласился? — Пока нет. Сказал, что подумаю. Но я склоняюсь к «да». Оливер отставил лимонад и повернулся к нему. В сумерках лицо Маркуса было серьёзным, но не напряжённым. Он не спрашивал разрешения — он делился. Это был новый этап. — Это потрясающе, — искренне сказал Оливер. — Ты будешь отличным тренером. Строгим. Справедливым. Игроки будут тебя бояться и уважать. — Ты так думаешь? — Я знаю. Ты был лучшим загонщиком, которого я видел. И если ты сможешь передать хотя бы половину своего опыта, «Гарпии» выиграют лигу. Маркус хмыкнул, но было видно, что ему приятно. Он откинулся на спинку шезлонга и закинул руки за голову. — А ты? Ты всё ещё думаешь о тренерской карьере? — Да. «Пушки» предложили мне место помощника тренера молодёжного состава. Платят немного, но я согласился. — Когда ты собирался мне сказать? — Сегодня. Ты опередил. Они посмотрели друг на друга и расхохотались. Два бывших соперника, два бывших врага — теперь они оба становились тренерами. Жизнь определённо обладала чувством юмора. — Получается, мы будем конкурентами, — заметил Маркус. — Получается, да. — Тогда имей в виду: я буду беспощаден. — Я тоже. Никаких поблажек. — Договорились. Они скрепили это рукопожатием — крепким, как в старые времена. Только теперь за ним стояли не вражда, а нечто совсем иное. Неделю спустя Оливер пригласил на ужин Анджелину. Он предупредил Маркуса заранее, и тот, к его удивлению, не стал возражать — только пожал плечами и сказал: «Пускай приходит». Анджелина пришла с бутылкой вина и коробкой пирожных. Она оглядела квартиру, заметила трость, всё ещё стоящую в углу прихожей, и бросила на Оливера долгий, всё понимающий взгляд. — Значит, Флинт теперь живёт здесь? — спросила она, понизив голос. — Да. Уже полгода. — И ты ничего не сказал? — А что я должен был сказать? — Оливер, — Анджелина скрестила руки на груди, — ты понимаешь, что это выглядит... подозрительно? — Что именно? — Вы не просто соседи, — она прищурилась. Оливер открыл рот, чтобы возразить, но понял, что врать Анджелине бесполезно. Она всегда была слишком проницательной. — Мы вместе, — сказал он просто. — Я знала! — Анджелина хлопнула его по плечу. — Знала с того самого момента, когда ты спросил меня про кафе для свиданий. Ты никогда не спрашивал про романтические места, Вуд. Ни разу. — Это было так очевидно? — Было очевидно, что ты счастлив. По-настоящему. Я давно не видела тебя таким. В этот момент из гостиной вышел Маркус. Он надел ту самую тёмно-синюю рубашку и даже причесался. Увидев Анджелину, он коротко кивнул: — Джонсон. — Флинт, — она окинула его оценивающим взглядом. — Выглядишь лучше, чем в школьные годы. — Ты тоже. В школе у тебя была ужасная причёска. — Спасибо за честность. — Пардон, не умею льстить. Анджелина рассмеялась, и напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось. Вечер покатился по рельсам лёгкого, непринуждённого общения. Они ели, пили вино, вспоминали школьные матчи и спорили о том, кто был лучшим капитаном в истории Хогвартса. Маркус язвил, Анджелина рассказывала истории о своих тренировках с «Гарпиями», и Оливер сидел, откинувшись на спинку стула, и думал о том, как всё изменилось. Когда-то эти люди враждовали — иногда даже доходило до драк в стенах школы. А теперь они сидели за одним столом, смеялись и спорили без злобы. Это было похоже на настоящее взросление. Без прикрас и детских глупостей. Когда девушка ушла, Маркус убрал посуду и задержался у раковины, глядя в тёмное окно. Оливер обнял его со спины, прижимаясь щекой к широкой спине. Маркус замер на мгновение, а потом накрыл его руки своими ладонями. — Ты как? — тихо спросил Оливер. — Не устал? — Немного. Но было... приятно. Странно признавать, но приятно. — Я рад. Они стояли так, пока вода в раковине не остыла. А потом Маркус повернулся в кольце его рук и поцеловал Оливера — медленно, нежно, с той особенной бережностью, которая появляется, когда больше не нужно спешить. — Спасибо, — сказал он едва слышно. — За что? — За всё. За то, что не бросил меня. — Да не бери в голову, я больше для себя старался. Надо идти спать, а завтра всё-таки обсудим тактику тренерского искусства с утра пораньше. — Твоя тактика — это просто стоять и ловить всё лицом. — Моя тактика ни разу не подвела. — Потому что у тебя крепкая голова. — Спокойной ночи, Флинт. — Спокойной ночи, Вуд. Привычка называть друг друга по фамилиям никуда не делась.