Истории их жизней

(Май, настоящее) — Уверен, что не хочешь печенек? Перед носом у Ацуши появилась тарелка полная песочных звёздочек с зелёными вкраплениями специй, использование которых в сладкой выпечке он считал богохульством относительно французских трав. Из-за Дазая его ещё месяц будет воротить от любимой приправы, которую нерадивый повар решил добавить ради эксперимента. Очевидно провального. — Убери это пожалуйста от меня. — Сморщив нос, сказал Накаджима. Сегодня от собирался доделать до конца работу по Теории Клиффрда и только этого с виду идеального монстра со слишком специфичным ароматом, убивающим всё желание оставаться на месте, а не бежать куда подальше ему не хватало. — И открой окно. — Да ладно, они не так уж и плохи. — Сказал мужчина, не без усилий проглотив ещё один кусок своего творения. «Поглядите, кто запивает это чёрным, наверняка сладким чаем?» Пробы нового в выпечке Осаму не всегда бывают катастрофой. Просто порой вместо чего-то очевидного, его сознание заносит в невиданные, никем еще не познанные кулинарные дали, от которых с кухни всегда веет чем-то потрясающе ужасным. И нет, они не горелые, не пересушенные, в меру солёные и сладкие, но то, что идет внезапным ингредиентом вызывает безумное желание оплакать потраченные в пустую продукты. Потому, чтобы такого больше не происходило, они договорились о простом маленьком условии — Осаму съедает всё, ни смотря ни на что. Потому, теперь он сидит на кресле, скрестив ноги в позе лотоса и давится очередным шедевром, пока одним глазом Накаджима печатает текст, а другим тщательно следит, чтобы ни одна крошка не упала на обивку. Он и так уже отдраил кухню, потому что Дазай то ли не видит тонкий слой муки на всех поверхностях, то-ли притворяется. — Куда-то завтра направляешься? — Заметил мужчина. — Не собираешься идти спать. Ты то поборник режима, если сломаешь, пиши пропало. — Да, завтра кое-куда собираюсь. Нужно доделать, иначе одногруппник меня убьет. — Ацуши правда не хочет испытывать на себе праведный гнев Акутагавы за невыполнение презентации к докладу при наличии целых свободных выходных. — Так ты наконец завел себе девушку?! Ну что, она хорошенькая, готова если что совершить с тобой двойной суицид? — Спросил Осаму, под шумок убирая в сторону тарелку с печеньем. — Дазай-сан! — Воскликнул парень, ненароком вспоминая Рюноске. — Хватит шутить, я ни с кем не встречаюсь! — Значит идешь заниматься глупостями? Такой исход событий тоже уважаю, давно пора. Так с чем ты там так долго возишься? Шатен решил поменять свою локацию с кресла, на место рядом с Накаджимой на диване. Как ни странно, жуткой выпечкой от него не пахло, крошки не сыпались, потому парень не имел ничего против. Чтобы определиться с происходящим мужчине не потребовалось много времени. На слайдах были написаны и имена, и фамилии, и формулы, ставящие простых смертных в тупик. — А, Гипотеза Грина. Навевает воспоминания о моих выпускных экзаменах. Профессор Торияма всё ещё преподает? — Вроде бы да. На старших курсах. Вы её знаете? — Ха, ты бы знал, как весело было разрушить её уверенность в выставлении неуда студенту, ни разу не появившемуся на её предмете. Она хотела вышвырнуть меня вон, когда я начал на практике доказывать верность использования Гипотезы Грина для производных кривых. Диплом я получил только благодаря вступившемуся за меня ректору. «И он называет это весельем.» — И вы почти не посещали занятий? — Знаешь, Ацуши. — Поднял тот палец, словно бы собираясь произнести нечто важное. — В отличии от тебя, моя юность прошла по большей мере на свиданиях. — Дазай-сан. — Строго сказал юноша, которого немного достали комментарии об отсутствии у него личной жизни. — Не заставляйте печенье ждать.

***

У Акутагавы было дурное предчувствие. Если Накаджима опаздывает, это означает неприятности в любом случае. При том, что пара уже началась, а место рядом пустует, сомнений оставалось всё меньше и меньше. И только лишь наличие в его списке контактов номера с подписью «Джинко» успокаивало, напоминая, что после занятия можно не ограничиваться одними лишь неумело напечатанными сухими сообщениями, больше похожими на угрозы. К сожалению, Рюноске нельзя было назвать спокойным человеком, он и сам это понимал. За холодной маской постоянно пряталось раздражение: на мир, на людей, на обстоятельства и, в конце концов, на себя. Парень даже не может сказать, в какой год точно проявилась эта черта характера. Скорее всего, типичная наследственность, ведь все известные ему родственники не были до конца адекватными, это точно. Из-за подобного находиться в обществе просто невыносимо. По рекомендации врача он пару лет посещал среднюю школу, но несколько затеянных драк с другими детьми и сломанная рука одного из них повлеки за собой не только разбирательства, но и переход на домашнее обучение, чему тот был рад до поры до времени. Не нужно было тратить время на бесполезные занятия, он посвящал себя единственному стоящему делу — музыке, с упоением перенимая умения у своих родителей, которыми он восхищался. Когда приходила пора экзаменов Рюноске проводил ночи на пролёт, чтобы всё наверстать, после чего возвращался к скрипке — инструменту, умеющему передавать эмоции лучше него самого. Это было потрясающе, пока однообразные стены квартиры не начали на него давить. Жизнь стала слишком однообразной и сознание подстёгивала мысль о том, что Акутагава словно бы умирает. И вот, снова в школу и снова… разочарование. Он полукровка, с белыми прядями волос, с редкими, почти отсутствующими бровями, а его глаза блестят сталью. Несмотря на престиж школы его пытаются запугать и унизить уже на первой неделе. Мокрая сменная обувь, ругательства на доске и гадости на парте. Только вот Рюноске всегда знал, что он лучше остальных, и стоило после школы паре парней дать знать, что они к этому причастны, как на следующий они пришли в школу, скрывая синяки под рукавами рубашек и огромными пластырями на лице. Нужно ли говорить, что после этого Акутагава сам бы не начал ни с кем общаться, даже найдись такие смельчаки? Но даже это не продлилось долго. Четыре года назад обнаружился рак лёгких. Жизнь для парня внезапно стала ярче, но цвета имели блевотные оттенки. Ему говорили, что можно жить после сложной операции, стоит только найти врача. Только вот это не отменяло мыслей: «А что, если я не успею? Если моя жизнь прервётся до того, как я оправдаю ожидания, достигну чего-либо?» Он спал беспокойно, чувствуя явный дискомфорт в груди, навеянный событиями последних недель. Даже так, парень продолжал посещать школу, ненавистное место, отбирающее у него оставшееся время на музыку, на семью и дающее в ответ лишь косые взгляды окружающих. Однако, спустя две недели, приходя домой, он встречает Чую, одиноко пьющего вино у камина. И несмотря на очевидные покрасневшие глаза и влажные дорожки на щеках, его лицо искажено гневом. Накахара всегда был легко воспламеняемой спичкой, однако его гнев на неудавшееся выступление, новую композицию, которую тот переписывал сотню раз, а та его все не удовлетворяла и семейные ссоры ни в какое сравнение не шел с тем, что происходило в тот вечер. Акутагава впервые боялся его и за него. — Рюноске, — произнес тот, не оборачиваясь, — можешь больше не ждать его дома. В тот день мир брюнета раскололся на до и после. Главное вдохновение жизни исчезло, но что еще важнее, само сознание начало разваливаться по кускам. И из руин оного выстроилась новая, всепоглощающая мысль. «Я разочаровал его.» «Я болен, я бесполезен, я недостоин его музыки.» С этого момента горячо любимая скрипка, единственная страсть, единственная вещь, с помощью которой тот мог испытывать что-то кроме раздражения и гнева была отложена. Если отвергли, пока он шел этой дорогой, то Рюноске ступит на другую, состоящую из цифр и задач, но, если и этот путь окончится тупиком, он ступит на третий. Самый холодный, бесчувственный и жестокий, связанный с другой стороной его отца. Акутагава сделает всё ради признания. Его положили в частную клинику, принадлежащую его семье, был найден врач, всё было готово к операции, только вот похоже парень расплачивался за некоторые утаённые секреты своей жизнью. Всё сорвалось. Ему не сказали в чем дело, но мир ещё не был готов лицезреть Акутагаву на операционном столе. Ещё полгода ожиданий, за время которых дышать становилось сложнее, а дед недвусмысленно намекнул, что третий путь для него отныне закрывается навсегда. Рюноске был подростком — всего четырнадцать лет, но он уже разочаровался во всём кроме цифр на бумаге. Они тебя не подведут, в отличии от собственного тела. После операции по удалению части лёгких швы не хотели заживать, также как и раны, оставленные ушедшим отцом. Вернувшись перед университетом в старшую школу, парень не редко затеивал драки с теми, кто его бесил. И даже тогда, когда не было пропущено ни одного удара, он харкал кровью, проклиная людей и свое бесполезное тело, которое он ненавидел, глядя в зеркало. Только лишь укрываясь отцовским плащом, он переставал постоянно видеть свои тонкие бледные руки, скрывал угловатые ноги. Глядя в зеркало на фигуру в чёрном, он переставал чувствовать себя парнем, неспособным пробежать стометровку. Из отражения на него смотрел сильный и гордый человек с величественным силуэтом. В плаще брюнет приближался к тому, кем хотел быть. Говорят, люди меняются. Акутагава был бы одним из тех, кто утверждает обратное. Четыре года назад он заявил бы, что изменения это лишь надстройки над комплексами, скрытые желания, маски и истинные лица. Но молодой человек видел, что сделал уход отца с Чуей. Что делает любовь с людьми. И будем честны — самым ужасным кошмаром для него было найти того, к кому бы Рюноске испытывал чувства. Ведь боль от разлуки перебивает всё остальное, это того не стоит. Только вот судьба всегда поступает наоборот. Акутагава просто хотел тихо-мирно получать себе знания, не обращая внимания на остальных. Его целью было просто на просто стать лучшим — как и всегда, но ещё в самый первый день личное пространство нарушил Накаджима Ацуши. И если бы он просто оставался одной из шумных помех, от которых можно просто закрыться, но нет. Парень напросился заниматься вместе проектом, а потом… Рюноске понял, что рядом с ним словно бы другие звуки заглушаются. Более того, блондин словно бы светился приятым мягким светом. Он был глотком воздуха в череде гнилых людей. Он раздражал своим присутствием, а всё потому, что брюнет боялся сблизиться и быть однажды покинутым. Рядом с Накаджимой он дышал полной грудью, чувствовал, как дверь в его склеп открылась, напоминая, что он жив и может выйти наружу, исследовать мир, насладиться ветром, небом и свободой. Ацуши не делал ничего особенного. Просто был приветливым, добрым, проводил с ним время в университете, словно бы они обычные друзья, как и куча других парочек в группе, но Акутагава считал иначе. Больше всего на свете он боялся, что путает возникшее чувство с дружбой. Но ведь друзей не должно хотеться заставить стонать в собственные, распухшие от поцелуев губы? Определённо нет. Только вот, что думают о нём? Глупый Джинко ведь улыбается всем подряд, весь такой милый и добрый, а рядом с ним… спокойный, порой задумчивый, и улыбка другая. Непринуждённая, честная и возможно даже нежная. А может быть это всё его домыслы и желание принять желаемое за действительное. В любом случае Ацуши опаздывал и это выводило из себя. Кажется, обратись к нему кто-либо присутствующий и тот лишь зашипит в ответ. И то, что два раза двери открывались, а в аудиторию заходил очередной безмозглый оболтус его не радовало. Наконец, на пятнадцатой минуте в дверь аккуратно постучали и та отворилась. — Куросава-сенсей, прошу прощения, можно пройти? — Вымолвил непривычно одетый юноша. — Накаджима! Почему опаздываете? — Да так, приболел немного. Можно я останусь в маске? — Проходите. Но лучше бы вам было отдохнуть. В итоге парень аккуратно проскользнул на привычное место рядом с Акутагавой, у которого явно были вопросы. Первое, что бросалось в глаза — внезапная смена гардероба. Серая водолазка, медицинская маска на лице, но самое главное — сидя рядом, Рюноске мог лицезреть наличие на щеке не шибко подходящего по тону тонального крема, а так же безуспешно скрываемый под длинными рукавами эластичный бинт на запястье левой руки. «Какого чёрта он делал на выходных?!» Но на вопросительные взгляды в ответ была послана ненавистная, лживая улыбка, в уголках глаз, говорящая «всё нормально, не стоит беспокоиться». Она выводила из себя.

***

— «Джинко, после пар пойдем в библиотеку.» — Таковыми были слова Акутагавы после пар, после чего тот делал вид, что не замечает все сегодняшние странности. Не может быть, чтобы тому и впрямь не было дела до всего этого, по крайней мере, он на это надеялся. Потому, идя вместе с тем в библиотеку, Ацуши уже приготовился к неприятному разговору. Читальный зал был одним из самых бесполезных мест в университете. Никто из студентов не берёт физические копии литературы, когда их все можно найти в интернете. Более того: книжные полки создавали эффект приватности, скрывая то одних, то других студентов от посторонних глаз. Удобно, ничего не скажешь. В конце концов только очень редкие индивиды решают использовать это пространство в своих собственных целях, одними из них конечно был самопровозглашенный кружок эзотерики, состоящий из меньше, чем десятка человек, но занявший все самые приятные кожаные диваны в центре. Оглядываясь на них, Накаджима заметил, как кто-то из них читает книги, пара девушек раскладывает таро, а парень во главе всего этого безобразия играется с маятником и картой. Правдивы ли все эти штучки или нет, Накаджима не знал. Да и предложи ему кто-то погадать на судьбу, он бы отказался. Знать, что тебя ждет в будущем, конечно, полезно, однако, если предрешенную судьбу нельзя изменить, он бы предпочёл никогда не узнавать о ней. Так, к примеру, он точно не хотел бы видеть свой любовный расклад на Рюноске. Они вместе шли к дальней части библиотеки, рядом с запасным выходом, который, естественно, был закрыт. Тут практически не было слышно голосов, да и прямое освещение отсутствовало. Такой маленький закуток, в котором приятно прятаться от толп коридоров и шума буфетов. Только он и Рюноске, который был явно не в духе. И только тут блондин заметил, что бежать в общем-то некуда. Сзади — ироничный запасной выход с зелёным человечком, а впереди Рюноске, загораживающий проход. Мда, похоже их ждет серьёзный разговор. — Ацуши. — Произнёс брюнет строгим голосом. Однако из колеи блондина выбивал именно тот факт, что его назвали именем, а не глупым прозвищем, чего раньше не случалось. — Скажи на милость, что это за хрень. — Не понимаю о чём ты. — А глазами то Накаджима уже ищет выход, которого нет. — Не строй из себя идиота. Внезапно надел на себя водолазку, медицинскую маску… — Обычная простуда! — Перебил парень. — И от простуды в добавок получаешь растяжение руки? Рассказывай и показывай. «Ничего не поделаешь.» — Решил Ацуши. Да, будет стыдно за глупость, но и прятать не имеет смысла. Рюноске меняется в лице, когда парень снимает маску, а под ней оказывается разбитая губа, идущая в комплекте с замазанным тональником синяком на щеке. — Скажешь, что упал? О, хотел бы Накаджима объясниться именно так. Потому что настоящая причина, назови её вслух будет казаться ещё тупее. Но деваться некуда, верно? Особенно, когда Рюноске смотрит на тебя так, словно бы с одной стороны готов убить, а с другой хочет узнать, кто или что сделало с это с его лицом, а потом пойти и прикончить. — Нет, скажу, что вчера ездил в Токио… Глаза напротив так сверлили, в ожидании продолжения. — Я искал тех парней, с которыми мы с тобой встретились. Похоже, что Акутагава решил, что в данной ситуации смерти от тупости заслуживает именно Ацуши. — У меня к тебе только два вопроса: зачем и нахрена? Хотел, чтобы тебя избили, а может всё же пырнули ножом? Я не вижу других объяснений! «Вот поэтому мне и не хотелось начинать разговор.» — Акутагава…просто… Послушай. Те парни конечно обычная столичная гопота, но после того раза они определённо хотели бы выместить на ком-то свой гнев, тем более, у того, с кем ты дрался как минимум сломан нос или в добавок сотрясение, ты его не слабо о стену приложил. Потому я решил, что лучше бы им некоторое время посидеть под арестом. Не успел парень что-либо сделать, как рядом с лицом в дверь впечаталась чужая ладонь. — Серьёзно Джинко? Ты дал себя избить ради такой херни? Акутагава чувствовал, как он буквально закипает во всех смыслах. Этот идиот дал себя избить ради того, чтобы случайный прохожий не наткнулся на тех придурков. Это отвратительно. Блондин всегда такой добрый ко всем без исключения, а именно исключением хочет быть Рюноске. На него смотрят фиалковые глаза, совершенно уверенные в правильности поступка, рядом с ним губы, которые лучше бы он сам искусал до крови, дыхание, которое хочется чувствовать ближе. И эти раннее ненавистные, нежеланные чувства кажутся уже такими правильными, от чего Ацуши хочется защищать, хотя тот явно не принцесса в беде. — Вообще я заранее позвонил в полицию, как только их нашел. Конечно я не хотел, чтобы меня и впрямь избивали, потому подождал достаточно времени и только потом появился перед теми парнями. Как я и ожидал, они были с друзьями, потому за пару минут, блокируя их удары я некоторые пропустил, но так даже лучше — они были занесены в протокол, так что теперь всё в порядке, думаю, ты не встретишь никого из них в ближайшее время. И всё же подсознание Накаджимы вынудило его ляпнуть лишнего. — Эй, Ацуши. Внезапно расстояние между этими двумя сократилось еще сильнее, а всё благодаря Рюноске, прижавшему блондина к стенке. Тот всё смотрел в стальные глаза, затаив дыхание, пока его сердце билось с бешеной силой, перегоняя кровь по телу. Ему оставалось надеяться лишь на три вещи: что он не заболел, а то температура тела явно поднялась выше нормы; что в этом тенистом закоулке его лицо не выглядит до нелепого алым; и, что сейчас что-то произойдет. Похоже, что спусковым крючком стал тот момент, когда взгляд фиалковых глаз невольно спустился на губы Акутагавы, тонкие и сухие, но крайне заманчивые. И именно эти самые губы впились в его собственные. Был ли кто-то из них удивлён происходящему? Скорее нет, чем да. Уж точно не Рюноске, заставляющий Накаджиму поморщиться от лёгкой боли в разбитой губе и не блондин, охотно, без раздумий принявший поцелуй. Это длилось всего несколько мгновений, проведённых с пустой головой, в которой то и дело как пузырьки шампанского взрывались мимолётные идеи и образы, тут же тухнущие, под ощущением чужих губ, казавшихся такими далёкими ещё десять минут назад. — И что теперь будешь делать? — Спросил Акутагава, щекоча кожу Ацуши своим тёплым дыханием. — Если предложишь, буду твоим парнем.