365 дней тоски.

День двести семьдесят первый. — Да что ж такое?! Почему?! Почему нас все время преследует адреналиновый демон?! Почему мы в постоянном истерическом тонусе и постоянно не имеем понятия о том, что делать?! — в полголоса ругаюсь. «Да ладно тебе!» «Наслаждайся этим танцем безумия!» «А не об этом ли ты мечтал, покрываясь мхом и плесенью в своём офисе?!» Мой психоз ржёт надо мной. Вместе с ним в глумлении принимают участие рассудок и паранойя. «Наслаждайся жизнью! Наслаждайся дорогой разрушения! Наслаждайся саморазрушением!» - рассудок перебивает психоз, вклиниваясь в его нескончаемые речи. В моей голове приятное покалывание. В моей груди такое количество необходимого для жизни газа, что кровь, пульсирующая чаще и сильнее обычного, не способна вместить в себе такое количество жизненно важных частиц. «Подумай над тем, что будет дальше! Подумай о себе, о своём собственном самочувствии», — нудит и этим глумится надо мной паранойя. Она прекрасно понимает, что меня выводит из себя её поскуливание, она прекрасно знает, что я начинаю нервничать, чем усугубляю своё состояние. — Да где же эта сраная больница?! — рычу я, обращаясь к механическому другу, на руках которого лежит Правда, чьё тело колотит от лихорадки. — Ты точно запомнил направление?! Или мы уже пронеслись мимо и сейчас топим в обратном направлении?! — Мы движемся в правильном направлении, — раздражённо отвечает мой друг, чьё тело достаточно тяжело шуршит подшипниками и клапанами во время бега. — Поднажать можешь?! Ей совсем плохо! Температура по сорокет! — В голосе моего друга страх за Правду и сильное желание помочь. «Давай! Слабак! — моя решимость врывается в праздник, разведённый частью моего расслоенного «я», выбив абстрактную дверь с ноги и раздав пару прямых. — Быстрее, я сказал тебе, ты, гнида бесхребетная!» — это те самые, самые действенные слова, подчиняющие себе волю и использующие все ресурсы ленивого организма. — Дава-а-ай! — вырывается крик из моего горла, и темп бега резко увеличивается. — Пошевеливайся, дровосек! — кричу я своему другу, чьё огромное и массивное тело не тащит такой скорости. — Ищи больницу! — кричит он мне. Я слышу отчаяние в его голосе, и это становится ещё одним поводом, чтобы не сбавлять скорости. «Мы спасём тебя, родная, — не только я, все мои внутричерепные ангелы и демоны думают об этом. — Мы дойдём до конца... вместе!» День двести семьдесят второй. Пустые коридоры, разделённые продольными полу и потолку одной мятной и одной белой полосой. Совершенная стерильность и полное отсутствие потухших или жутко моргающих ламп, и от этого не по себе... это заставляет задуматься и напрячься. Изредка встречаются кью-ар коды, приемлемо вписанные в стиль «минимал» далеко не маленькой больницы. Ещё кое-что интересное, что вводит в небольшой ступор: наличие замков под ключ-карты и интерфейсов для сканирования штрих-кодов. — Как тебе регистрационная? — спрашиваю я у друга, который поспешными шагами идёт в назначенный кабинет с табличкой один-два-три и несёт на своих руках тяжело дышащую Правду. — Изоляция тех, кто работает на первом этаже и постоянно контактирует не с одной сотней больных — это достаточно логичное и, в некоторой степени, прагматичное решение, — отвечает мой друг. — Так сотрудники данного заведения практически не подвергают здоровье опасности. Поэтому удалённый формат работы в регистрационной больницы, как мне кажется, не самое плохое решение. Находим тот самый кабинет. Подношу бумажку, распечатанную на рецепции, комбинацией линий разной ширины к анализирующему устройству. Через секунду раздаётся щелчок, и дверь автоматически открывается, приглашая нас зайти внутрь. — Здравствуйте, — произносим с киборгом в унисон. — Док! Нашей подруге совсем плохо... уже как пару дней, — начинаю рассказывать, не сводя глаз с Правды, которая выглядит совсем плохо. — Хорошо. Кладите на кушетку, разберёмся. — Слышу приглушённый голос врача и поднимаю свои глаза, чтобы изучить источник волновой вибрации. Глаза раскрываются так, будто бы я выспался, будто бы усталость покинула моё тело, захватив с собой психоз и годы тоски, прижитые в городе Грусти. Я вижу кушетку в центре. За ней стеклянная стена и чуть дальше стоит мужчина, завёрнутый в костюм вирусолога с полным комплектом средств индивидуальной защиты. — Оставьте девушку на столе и отойдите в другой конец комнаты, — произносит мужчина, и нам ничего не остаётся, кроме как следовать его указаниям. Мы быстро выполняем его требования и отходим к двери. — Не зря меня напрягли чахлы на обувь, одноразовые халаты и маски, — обращаюсь к киборгу, на котором данные атрибуты смотрятся комично, после чего возвращаю взгляд на Правду. — Ты поправишься, девочка... Мы сделаем всё, чтобы ты поправилась!... — шепчу я. При этом кулак сжимается с такой силой, что линии на ладони заполняются красной юшкой. День двести семьдесят третий. Обследование Правды не заняло много времени и по окончании наша подруга была быстро госпитализирована, а мы были брошены на улицы нового временного места проживания, и это оказалось не такой лёгкой задачей потому что не было никого, у кого можно было бы узнать о том, куда можно пойти, к кому можно обратиться по поводу жилья. — Чет, знаешь, мне не очень доставляет этого город, — сказал я, посмотрев на кибернетического друга, лицо которого содержало вопросительную гримасу. — Этот город полностью соответствует своему названию, — на выдохе ответил андроид. — Я даже не знаю, что придумать... не знаю того, куда мы можем пойти, чтобы спросить о помощи... и в базах данных нет никакой информации! Это очень странно. — У меня есть одна мысль, но я не уверен... — Мои брови скатились к переносице. — Мы можем пойти в местное отделение полиции... такое должно быть здесь... и там попробовать узнать хоть что-нибудь о том, как найти временный ночлег. — Я почесал затылок в попытке понять, нравится ли мне то, что я предложил. — В этом есть смысл — пожал плечами андроид. — Но вот в чем проблема. — Он посмотрел вокруг себя. — Кроме редких витрин магазинов с манекенами... эм... короче, ты хоть что-нибудь видишь, помимо растущих вверх, серых, совершенно одинаковых зданий? Мы стояли посреди пустой улицы... точнее, она была наполнена, с переизбытком... пустотой. А вот мы были переполнены нервами и переживаниями о том, что делать и как быть дальше. Даже все мои сильные слабости замерли в ожидании. Они тоже не понимали, стоит ли им глумиться, поддерживать, становиться на оппозиционную сторону или же разделиться на несколько лагерей в моей голове и развести громкое обсуждение. — Этот город в полной мере оправдывает своё название, — проговорил я, вспоминая название на путевом билете. — Тишина здесь повсюду... — Я развёл руками и тут же понял следующее, что везде, повсеместно, я вижу одно и то же. — Подожди... а что значат все эти аккуратно вшитые в окружение кью-ар коды?! — Я достал телефон и просканировал один из пиксельных шифров. Меня перекинуло в интернет магазин приложений на страницу под названием «Хикикомори». Для интереса я скачал и запустил программу. — И что это? — Андроид решил повторить за мной, и примерно через минуту мы пялились в интерфейс, где была представлена полная и исчерпывающая информация об этом месте. Также, с помощью этого приложения, мы нашли ночлег и даже вызвали такси. Единственное, что меня во всём напрягало: деньги с карты испарялись как кислород, попавший в среду горения. — Ты понимаешь, что мы вернём все, до единой йоты? —спросил я, обратившись к киборгу. Тот посмотрел на меня так, как смотрят на психа за решеткой, после чего согласно кивнул. Он понял, что в этом случае с моей решимостью спор короткий: либо сделать так, как сказано, либо меня придётся закопать. День двести семьдесят четвёртый. Мы, не без труда, нашли квартиросъёмщика и заселились в... боксы... каждый в отдельный. Всего четыре стены, дверь в небольшое пространство из таких же четырёх стен, с унитазом с одной стороны, душем над дверным косяком и дырой в центре этого санузла. Основная комната изобиловала матрацем на полу, столом с компьютером и наушниками, игровым стулом и небольшим окном метр на метр, которое больше напоминало форточку. Ещё под потолком висела небольшая сплит-система, которая, как и всё здесь, отливала белизной. Встреча с арендодателем была крайне странной. Мы приехали по адресу, набрали на домофоне необходимую числовую комбинацию и дождались ответа. — Кто? — Голос звучал нотками испуга и презрения. — Мы к вам по поводу объявления о сдаче в аренду, — ответил я. — Нам нужна квартира на троих. — На самом деле, в объявлении было написано что-то невразумительное о трёх боксах. Я думал, что речь идёт как раз о трёхкомнатной квартире. Плюс я надеялся на скорое возвращение Правды в наши ряды. В тот момент я не догадывался о том, насколько я не прав. — Есть три бокса, — нервно проговорила женщина. — Берёте или нет? — Нам надо остановиться... — проговорил киборг. — Мой аккумулятор скоро передаст привет... и если это случится, я не знаю, как ты будешь таскать все это великолепие на своём горбу. — Мой друг постиг то, как смешивать иронию и сарказм. — Сколько? — скупо спросил я, после чего выслушал небольшую речь про одинаковую стоимость каждого бокса и о том, что у арендодателя больше нет свободного времени на обсуждение. Пришлось согласиться. Только после этого дверь подъездного блока открылась. — Двадцать третий. Чем быстрее, тем лучше. Я подготовлю бумаги, — проговорил одновременно обрадованный и раздражённый женский голос. Мы поднялись на этаж. Там нас ждала девушка средних лет в крайне плохой физической форме и с крайне запущенным внешним видом. Она протянула нам бумажки, это были контракты на временное пользование жилплощадью в городе Тишины. Также девушка потребовала расплатиться с ней на месте, за две недели вперед. Пришлось попросить её немного подождать, чтобы была возможность сгонять к ближайшему банкомату и снять необходимую сумму. «Откуда... Правда... откуда у тебя столько денег?» — вот, о чём думал не столько я, сколько задавались этим вопросом все мои сильные слабости, так как объемы её счета казались безграничными. Меня же это только пугало, так как я вёл точный подсчет того, сколько мы обязаны вернуть ей, и к этому моменту сумма перевалила за две моих годовых зарплаты, которые я получал в своем городе Грусти. День двести семьдесят пятый. Мы нашли подработку. Самую грязную для этого города. Самую тяжёлую. Самую дерьмовую, какую только могут представить себе местные жители, самую не престижную, но за которую неплохо накидывали на карман, причём, после каждой смены, причём, это была наличка, которую мы раскидывали на четыре небольших кучки: всё для Правды; наше, ущербное для нас, проживание; выплата долга; дальнейшее путешествие туда, где нас не ждут, где никто не знает о нашем существовании. Я стал курьером. Примерно девяносто процентов времени из ста я мотался по этому не маленькому городу, состоящему из одинаковых блоков зданий серого цвета. Я слушал тишину, которая пробирала до самых костей и будоражила внутри меня то самое, что я оставил в своём городе Грусти. Я чувствовал одиночество. Тотальное, страшное. Оно пользовалось логикой пустоты и, каждый раз, когда я начинал смотреть в сторону одиночества, оно смотрело вглубь, внутрь меня, и своим стеклянным взглядом, приковывало к себе все мои сильные слабости... в особенности, оно завлекало психоз, который становился сумрачным, тёмным, тяжёлым, наполненным внутренним мраком. «Посмотри на эти Башни Мокши!» «Посмотри на эти замечательные самозахоронения, которые выросли до небес». «Просто посмотри на то, как люди любят закрываться в ящики, чтобы существовать там вплоть до самого последнего своего дня, который ни чем не отличить от множества предыдущих!» Вот, о чём нервно бубнит мой психоз. Он каким-то образом смог подавить и рассудок, и решимость, и нерешительность, и страх, и паранойю, и уселся на трон всевластия над моими мыслями. «Ты вновь пялишься в монитор и смотришь изображения сквозь своё отражение!» «Ты вновь стараешься не замечать самого себя, ты вновь подавляешь свою натуру психопата и смотришь... смотришь сквозь... насквозь...» «И думаешь о самом прекрасном виде йоги, так называемой, йоге в гамаках... Ты помнишь, как пытался начать заниматься такой и каждый раз тебя вытаскивали из петли?!» Мой психоз искусно действует мне на нервы. И я хотел бы избавиться от одиночества, внезапно вторгшегося в мою жизнь, но Правда борется с болезнью, а киборг пропадает в складских помещениях. Сейчас наше трио задыхалось от того замечательного, угнетающего чувства, которое скрутило наши души. День двести семьдесят шестой. «Ты знаешь, что такое синдром ируканджи?» — мой рассудок нервно хихикает, обращаясь ко мне посреди ночи, когда уставшее тело ноет от боли. — Заткнись, — наедине с собой, я могу не скрывать свой голос, поэтому отвечаю вслух своему надоедливому собеседнику, которого нет на самом деле. «В двух словах: чувство обреченности», — практически мурлычет часть меня, заставляя голос слегка шипеть и присвистывать. Такая манера, словно сминает кожу на спине, сокращая расстояние между клетками. — Мне неинтересно, — отвечаю я, заранее предчувствуя, что ничем хорошим этот разговор не окончится. — Моя интуиция редко ошибается... — соскальзывают с моих губ слова, так же легко, как соскальзывают признания о потаённом с пьяных губ. «Многие, кто был подвержен этому синдрому, настолько уверовали в свою смерть, что просили их убить... быстро, одним лёгким движением, а всё из-за того, что мышцы сводило судорогами, а внутри появлялось ощущение, что всё потеряно», — проговорил мой рассудок, и я сразу вспомнил о пленнике и о том, как плохо ему было во время ломки. Мой мозг сразу сопоставил эти факты, не обратив внимания на те, к которым вёл мой рассудок. На некоторое время, мои мысли очистились и воцарилась приятная тишина, в которой я надеялся найти нить, что привела бы меня в царство снов, но рассудок вновь появился, чтобы потравить мою душу. «Подумай... просто подумай об этом... — проговорил голос в моей голове, после чего замолчал на некоторое время, чтобы потом продолжить. — Чувство обречённости, — рассудок решил продолжить раскручивать этот клубок. — ...неужели ты не чувствуешь обречённость... неужели ты не ощущаешь её, в этом городе Тишины?» — Заткнись... — произношу чуть громче, после чего слушаю долгий звон угасающего голоса. — ...не мешай мне отдыхать... Завтра долгий и очень тяжёлый день! Не мешай мне.... Ты всё понял?! — Мои слова направлены к рассудку, который в очередной раз утих в моей голове. — То есть... к самому... себе...? — произношу я шёпотом. — Не-е-ет... ты не сможешь поймать меня в такую простую ловушку, — проговариваю я, после чего в очередной раз погружаюсь в кромешную субстанцию ночи. «Обречённость этого места в каждом сантиметре башен Мокши... в которых обитают местные, которых ты наблюдаешь по долгу своей подработки... и ты тоже находишься на одной из полок, одной из башен, — мой рассудок получает кайф, изводя меня. — ...можно сказать, что ты наконец занял положенное тебе место!» День двести семьдесят седьмой. Мой город Меланхолии воплотился во мне вновь, только иначе... Мой город Меланхолии показывает мне то, как мне привозили жратву, как доставляли те самые послания... цветочные шифровки с тайным смыслом. Я смотрю в пустой потолок, который смешивается со стенами из-за своей совершенной белой монотонности. Я смотрю в одну из стен трёхмерного пространства и ощущаю себя одной из граней... лишней для этого дивного мира. Я смотрю в потолок, подложив руки под свою голову, и вспоминаю то, каким я был, вместо того, чтобы спать и восполнять силы перед очередным днём покатушек, побегушек по пустому городу. По пустому городу, в котором слишком много моих мыслей, что звучат в эфире психоза и других моих сильный слабостей, что кишат во мне. «Послушай... эй, послушай!» «Ты же понимаешь, что на самом деле, в твоей голове есть только ты и я... в твоей голове только я и ты». «Ты же понимаешь, что мы делим одно тело на двоих и мы вынуждены сосуществовать... хочешь ты этого или нет...» Мой психоз вошёл в состояние апатии и вышел на путь, предвещающий дорогу разрушения нас обоих. Я это понимаю, потому что такое уже было раньше... и неоднократно! Поэтому, чтобы в очередной раз не встать перед зеркалом, чтобы в очередной раз не уставиться на своё искажённое моим восприятием отражение, я покидаю куб своего проживания, чтобы увеличить количество измерений собственного гиперкуба ощущений себя и мира, сворачивающегося до точки фокуса. Я иду по идеальным улицам и смотрю в идеальные окна, из которых выглядывает мерцающий палитрой полумрак. Все из-за того, что жители этого места предпочитают находиться в темноте перед широкими полотнами мониторов и всматриваться в виртуальное пространство. «Ведь я был таким же, — думаю я, не наблюдая ни припаркованных машин, ни случайных прохожих. — В сравнении с моим городом Меланхолии, это место — оно как мавзолей... Не зря башни Мокши — это первое, о чём я подумал...» «Как думаешь, — появляется голос рассудка, — кто из вас больше мёртв? — рассудок приготовил какую-то пакость. — Ты или они? — рассудок правит моим телом, рукой проводя по воздуху и поворачиваясь на месте. — Кто из вас больше мёртв: ты или жители этого прекрасного места?!» — спрашивает рассудок, и я знаю правильный ответ, но специально отвечаю так, как этого хочется мне. День двести семьдесят восьмой. На поглотивший нас город Тишины опустился плотный туман, накрыв собой не только мини-мавзолеи утрированного, сконцентрированного человеческого Настоящего в формате сетевого одиночества и аскетства, но и улицы, по которым я вынужден двигаться от точки до точки. От одного креста к другому... Почему-то я чувствую себя смертью, посещая заказчиков жратвы, продуктов, электроники, парфюмерии и фармакологии. Как это происходит: стук в дверь; затем ещё один, громче; третий; четвёртый, на котором, обычно, выползает то, что надо бы назвать человеком, но не получается; перед тем, как показать свой лик, существо аккуратничает, неловко подавая свой голос вопросом: «Кто?»; в ста процентах случаев из ста я отвечаю: «Здравствуйте. Ваш заказ»; череда щелчков открывающихся замков и откидывающихся щеколд звучит автоматной очередью в совершенно белом коридоре, наполненном мной и тишиной; дверь приоткрывается, и из-за куска дерева показывается фрагмент бледного лица с чёрными мешкам под глазами, протягивается рука с крючковатыми пальцами, жадно рыщущими в поисках того, что человек назовёт «мое»; затем дверь закрывается на несколько минут: если это проверка полученной электроники, то мне отдают коробки, если я доставляю белки, жиры и углеводы, то мне отдают пустые бумажные контейнеры... Короче, моя обязанность —дождаться того, когда мне вынесут мусор; после приёмки утиля, я предоставляю документы на подпись и только после этого могу отправиться к следующему кресту. «Я как смерть в Лимбо, что посещает коматозников и проверяет их готовность отправиться дальше. Именно поэтому мои адреса, как кресты на карте, — думаю я, поднимаясь к очередному заказчику. — Символично, не так ли?» — из меня вырывается, возможно, не самая уместная усмешка, которая провоцирует психоз. «Ты не смерть, ты всего лишь кретин, который преувеличивает свое значение в этом мире». «Знаешь, есть такое понятие «превозмогай себя до гения». Так вот, к тебе оно не имеет никакого отношения, потому что ты — всего лишь пустое место, старающееся занять как можно больше места в чужой судьбе». «Нет-нет-нет... это прикольно! Хоронить каждого неудачника, что впитывает в себя холодные гаммы мониторов и жадно пожирает глазами чужую жизнь, лишь мечтая о собственной, настоящей, которую так страшно начать!» День двести семьдесят девятый. Туман обосновался в городе Тишины подобно тому, как тёща в некоторых семьях. Туман обустроил своё местожительства и уже неделю не покидает город немых высоток. Туман погрузил меня в мир виртуальной реальности, запущенной на слабом железе. Такое чувство, что я играю в самый нудный из симуляторов с критически минимальными настройками. Поэтому окружение отрисовывается только на метр и только в той стороне, куда направлена моя дурная головушка — рассадник психологических патологий. В какой-то момент, сквозь эффект размытия и наложения текстуры, откуда-то сверху, посыпались капельки холода, и я мог бы сказать, что это был дождь, но меня не покидало такое чувство, словно жители башен, учуяв погоду своего сердечного ритма, впервые за долгое время решили открыть окна и выглянуть изнутри своих белоснежных камер. Выполнив череду действий из постановки на паузу работы, игры, сериала, трансляции; из отрывания своей задницы от комфортабельного кресла класса люкс; из нескольких шагов в сторону окна; из открывания этого окна... Жители наконец выглядывали из кондоминиумов и делали вдох, всматриваясь в туман. «Они смотрят вглубь своих собственных жизней, — сказал рассудок. — Они смотрят в непредсказуемую серость и видят одну дорогу...» — Какую? — спрашиваю я, не до конца поняв того, что именно хочет сказать мой рассудок. «Дорогу в никогда, в никуда... — сказала моя решимость. — Они никуда не идут, поэтому они смотрят в никуда. И, смотри, эти холодные капли... это не дождь... — А что это? — Я не могу понять свои собственные мысли, что шагами Гулливера обгоняют жалкие потуги лилипутов. «Это... их... слёзы?... Слёзы, — проговаривает моя нерешительность сначала с вопросительной интонацией, а потом с недосказанностью. — Это не дождь, это слёзы пустышек... — проговаривает одна из моих главных и сильнейших слабостей. — Даже проживая семьями, и ты это видел, жители этого города рассасываются, разбиваются по углам, чтобы влачить своё существование, полное недоверия, сомнений и персонального пространства». — Откуда ты знаешь, что это слёзы? — спрашиваю я у своей нерешительности, но она замолкает, оставляя после себя длинную, неловкую паузу. «Если бы ты наткнулся бы на это место в начале своего путешествия, мы остались бы здесь, — звучит голос рассудка. — И попробовали йогу в гамаках по видео-самоучителю о вязании узлов». День двести восьмидесятый. «Я раньше не понимал того, почему у людей рвёт башню от ежедневной монотонной работы. Я раньше не мог осознать того, что такое усталость... моральная, эмоциональная опустошённость, которая образуется в теле от взаимодействия с работой, которая не по душе, или с той, которая приносит искреннее удовольствие, но которой чересчур много. Работа, как губка, как грунт, как бетон под босыми стопами, и она вытягивает из тела и из души всю одухотворенность, весь полёт, спуская с небес на... ну... вот сюда... Я даже не могу подобрать подходящий эпитет, чтобы описать гамму своих чувств, которые испытываю к противоречивой реальности, наполненной парадоксами». «В моей груди клацает мембрана, клапан. Следуя всем тенденциям современной моды, какой-нибудь креативщик мог бы назвать данный механизм смарт-метрономом, запатентовать название и подгребать йоты в свои кармашки... и сколько бы он не пытался туда положить, на дне было бы ровно ноль... я чувствую то, как этот прибор работает. Не так, как кожаные... нет... я чувствую его совершенно отчётливо, осознанно, подконтрольно, на основе показаний датчиков. Все они укомплектованы в оболочку меня там, где у кожаных находится диафрагма... чуть ниже этого места. Там, в сплетении проводов, отходящих от магнитных и пневматических датчиков, я чувствую свою душу. Не знаю, как описать это, но я её чувствую так, словно могу извлечь из себя, положить на стол и забыть там, где и оставил. И теперь, некоторое, пускай не продолжительное время, побыв настоящим человеком, я хочу так поступить... хотя бы на время... и теперь я прекрасно понимаю жителей города Творцов, что хотели и сбежать от депрессии, принимая препараты, и заработать денег на этом... и теперь я прекрасно понимаю жителей города Тишины...» «Они, все — часть собственной матрицы. Они все — ячейки одной многоуровневой платы и все вырабатывают электроны. Они все в круглосуточном режиме питают не только город, впрыскивая в его желудок нектар из денежных единиц, но также своей жизненной силой они накачивают демона сети. «Одиночество» — одно из его имен, и он искусно правит своим тихим миром, создавая миллиарды иллюзий заинтересованности, присутствия... жизни». День двести восемьдесят первый. Я в изоляции. В небольшой белой... палате?... что больше похожа на небольшой персональный офисный кабинет. Белый, как снег. С койко-местом. С офисным стулом. С офисным столом, с компьютером, подрубленным к всемирной сети. То есть, с тем, от чего меня тошнит. Интересно, где бомжара и механический? Они пропали из моей жизни... как-то внезапно. А я оказалась здесь. Не помню как и почему, и до сих пор не до конца понимаю того, что это за больница такая. Моя первая реакция была бесподобной. Я пришла в себя в этой комнате и, конечно же, испугалась. Я почувствовала панику. Её сильные руки взялись за меня и не кисло мотнули в стороны. Я закричала. Через несколько секунд в помещение ворвалось двое мужчин в костюмах биологической защиты. Это, конечно, напугало меня вдвойне, и я постаралась выбежать в образовавшуюся дверь, но мне не дали этого сделать, накачав седативным. Я пришла в себя спустя несколько часов крепкого сна. Голова была лёгкой, словно оттуда ложечкой с силиконовым краями аккуратно достали все мысли. Я очнулась и села на своей постели и посмотрела на монитор компьютера. Было лишь одно желание — размолотить его в мелкие черепки и обломки, но здравый смысл не дал мне этого сделать. Вместо это я лишь попросила прислать ко мне того, кто сможет всё разъяснить. Я уже знала, что за мной наблюдают, и поэтому встала посреди комнаты и просто попросила об этом. — Здравствуйте, я ваш лечащий врач и я готов ответить на любые вопросы. — Как я здесь очутилась? — Вас принесли двое мужчин. Один — совершенно лысый и какой-то мрачный и второй — огромный, молчаливый. — И что я тут делаю? — Вы находитесь на лечении. Вас доставили сюда в крайне плохом состоянии. С того момента прошло несколько дней. — Несколько... это сколько? — Примерно дней десять назад. Всё это время вы спали, вам было совсем плохо из-за лихорадки. Но, я смотрю, вам стало лучше. — Когда ко мне придут? — Кто? — Ну, те, двое... Они же навещают меня? — Что вы! У нас так не принято! Только когда вы будете здоровы, наша регистрация свяжется с ними, чтобы они смогли забрать вас. И, кстати, хочу вас уверить в том, что они думают о вас, так как на следующий день после вашего размещения они устроили грандиозный скандал с требованиями впустить. Мы смогли достичь некоторого консенсуса... Я слушала этого человека в костюме, но не офисном, и мне становилось приятно, что друзья думают обо мне. День двести восемьдесят второй. Мне остается надеяться на Правду. Если она не поторопится, я растворюсь в этом городе Тишины, словно таблетка аспирина в воде. Я рассыпаюсь здесь на атомы и не сможет дефибриллятор реактивировать процесс сокращения моего сердца. Единственное, что заставляет меня держаться на плову, — это телефонные разговоры с механиком, который отказался от комнаты, чтобы не тратить бабки и теперь проводит все время на складах, прерываясь лишь на подзарядку. «Вот она, суровая реальность, в которой, рано или поздно, компанию раскидывает по разным углам». «Почувствуй это тотальное одиночество! Почувствуй то, как оно смешивается с твоей никчемностью и превращается в ненависть к самому себе!» «Как думаешь, для чего в каждой квартире, в каждой такой пенобетонной клетке, есть окно и располагается оно ровно напротив двери?» — А-а-а! — я ору посреди улицы, и это второй мой подобный приступ. Первый случился на съёмной хате, и за это мне вынесли строгое предупреждение с пометкой «Нарушение личного пространства жильцов посредством повышенной громкости своего голоса». Получив такую формулировку, я усмехнулся: «Как бы на это отреагировали мои соседи сверху?... как бы они отнеслись к тому, что им запрещают ругаться, трахаться, двигать мебель, скрести по углам и осуществлять вечный ремонт?». Поэтому я ору посреди улицы и уже жду того, когда ко мне направится наряд правоохранительных органов, которые иногда встречаются мне на улицах города тишины. «Ты прекрасно знаешь...» «Ведь, признайся, ты давно понял!...» «Ты прекрасно знаешь то, почему окно находится напротив двери!» Мой психоз громко смеётся, сводя меня с ума. Мой рассудок тоже смеётся. А та единственная, здравомыслящая черта, что носит гордое имя Решимость, отмалчивается, словно полностью удалив своё присутствие в моем теле. «Как много чёрных мешков ты должен увидеть?» «Скажи, сколько таковых ты встретил сегодня?» «Интересно, как они все ещё поддерживают существование и следят за демографией?» Мой психоз сводит меня с ума, и это учитывая тот факт, что я уже сошёл с ума... — Заткнись! — кричу я, пока мои руки заламывают мужчины в полицейской форме. День двести восемьдесят третий. Здесь нет ни баров, ни кабаков. Здесь нет ни кинотеатров, ни молов. Я впервые сталкиваюсь с явлением гладкой урбанизации и, если сравнивать места и центры увеселения с мозговыми извилинами, то кусок жира и воды этого города похож на совершенно гладкую полукруглую вещь, фактурой похожую на хрустальный шар для гадания. «Какой-нибудь шарлатан может неплохо заколачивать наличку, —подумал я, внезапно посмотрев на жителей, как на однородную творожную массу с плюс-минус одинаковой биографией. — Можно использовать один и тот же шаблон и раскатывать по фантазиям проблемы, недомолвки, сомнения и зарабатывать на этом неплохие грошики! Самое паршивое при этом — это доверчивость и постоянная, неиссякаемая вера человечества в чудеса, которых нет...» «Скажи, а ты веришь в чудо?» «Ты веришь в чудо или просто хочешь верить тому, что ты веришь?» «Ты вообще хоть во что-нибудь веришь?» Мой психоз вновь толкает подвешенную сферу моего сознания, раскачивая мой внутренний маятник. Я чувствую что-то новое, что поднимает голову где-то внутри моего «я». Это что-то, оно готово присоединиться к остальным моим сильным слабостям и уже не может скрывать своего присутствия. Это нечто уже несколько раз пыталось освободиться, но каждый раз, приподняв свою голову, лишь смотрело поверх уже столпившихся психических расстройств и, не желая вмешиваться в общий гомон, ложилось спать дальше. «Вот и все... вот и все, мой друг, — слышу голос этого внутреннего «я». — Вот мы и встретились и готовы к тому, чтобы познакомиться и пожать друг другу руки, — это нечто усмехается, и я чувствую, что и я усмехаюсь вместе с этим нечто. — Я рад познакомиться спустя столько лет! Я — твой гнев! И, мне кажется, пора дать себе капельку воли и поддаться деструктивной стороне себя! — это нечто смеется, не покидая моих мыслей, при этом прекрасно контролируя моё тело. — Смотри, это же так просто!» — снимаю со спины сумку доставщика и начинаю перебирать там в поисках чего-нибудь потяжелее. — Я. Верю. В. Себя, — произношу я и перестаю взвешивать в руке чью-то посылку — Я. Верю. Своим. Друзьям. — Каждое слово подвергается тщательному взвешиванию и громкой критике со стороны психоза. — И я не могу подвести их, поддавшись своему безрассудству и разбив витрину с манекеном, который, по факту, тут вовсе не нужен! — произношу я и внезапно ловлю себя на том, что в этом городе и магазинов практически нет. Только муляжи таковых, с искусственными витринами, только несколько продуктовых гипермаркетов, практически пустых, куда ходят тогда, когда мысли о том, чтобы выйти в оконную дверь, становятся слишком сильными. Я продолжаю взвешивать эту посылку в руке и понимаю, что этот бросок будет подобием точки, границы, перейдя через которую, обратной дороги больше не будет. День двести восемьдесят четвёртый. Меня раздражают эти ровные могильные башни. Меня раздражает их однотонность. Меня бесит всё и раздражает каждый сантиметр этого проклятого города! Я хочу его разнести... взять кувалду и начать разбирать его по камешкам. Я так хочу сровнять его с холодным грунтом! А все потому что, он напоминает мне мой город Грусти в гипертрофированной форме! Мне и мой город нестерпимо неприятен, а этот... Я ненавижу город Тишины! Я чувствую себя так, словно очутился в затянувшемся кошмаре. Все мои самые неприятные иллюзии внезапно воплотились в одном месте, в концентрате безысходности. Здесь и тоска, и одиночество, и всего лишь две двери, между которыми приходится выбирать. Причём та, которая рядом с монитором, которая постоянно норовит показаться на глаза, проверяет на прочность!... Ежедневно ... проверяет меня на ПРОЧНОСТЬ! ...проверяет каждого из нас на прочность... и это путешествие в том числе. Потому что я готов бросить всё, оставить все деньги механическому и бежать... как можно быстрее и как можно дальше от этой медузы, которая накрыла меня полностью и впрыснула свой яд в мою кожу! Я задыхаюсь от синдрома ируканджи, который держит меня в агонии уже несколько дней! Ни в депрессии, ни в унынии, а в состоянии, когда я чувствую, что смерть уже близко, и я готов просить, молить о смерти! — Алло? — Заберёте меня? — Да... когда? — НЕМЕДЛЕННО! Вот этот момент, которого я так долго ждал. Я его ждал так же, как Правда ждала тот, когда мы покинем город Творцов! И так же она ждёт тот, когда выйдет из больницы и тот, когда мы бежим из города Тишины. «Если бы ад мог существовать, он или его часть была бы реализована в таком виде, — мой рассудок впервые за долгое время решает сказать хоть что-нибудь. — И был бы он приближён к тому, который является пристанищем главного из двух... ведь тот не любит гомон, стоны и крики боли, он предпочитает тишину... потому что тишина сводит с ума даже души и делает это совершенно потрясающим способом! Тишина, она как допинг для той частички запретного яблочного плода, что существует в каждом... а плод этот — сознание, которое начинает работать с удвоенной, утроенной силой и подкидывать всё больше мыслей, что не подкрепляются действиями! Такие мысли — именно они и есть яд для души...» День двести восемьдесят пятый. Я бегу по улицам. Они заставлены покрытыми пылью автомобилями. Я бегу и чувствую то, как лёгкие выжигает огнём! И это при том, что лёгкие не содержат тканей, способных чувствовать боль... Трахея, бронхи — да, но не лёгкие, которые горят под моими рёбрами. Я спешу к Правде, которая предзнаменует наше скорое отбытие из этого проклятого города! Из этого города Тишины, который всё больше, всё сильнее раскачивает мой внутренний маятник. — Силиконовый! Давай к больнице! Правду выписали! — произношу я остановившись, упершись рукой о стену, стараясь перевести дух. — Нам надо собираться и валить отсюда! — Ты в этом уверен? — спрашивает мой друг. Телефонные разговоры с ним удерживают меня от глупостей. — Да! Я в этом уверен! — отвечаю я и тут же задаю вопрос. — Что у тебя по бабкам? Посчитай, скажи... может быть, мы уже в состоянии вернуть долг? — Через долю секунды слышу ответ и начинаю складывать и высчитать в уме. Получается, нам совсем немного не хватает для того, чтобы покрыть наше долговое обязательство перед Правдой. — Проклятье! — злобно выдыхаю в трубку. — Немного не хватает... а если вычесть билеты, жратву и оплату проживания в следующем городе, то нам останется примерно половина. — Я уже отдышался и уже иду по пустой улице и слушаю протяжное завывание ветра. — Это лучше, чем уйти в ещё больший минус, — сказал киборг. — Так мы хотя бы будем в половине дистанции к точке баланса. — Мой друг как всегда рассудителен. Мой друг никогда не сможет вывести из себя робота, даже несмотря на обретённую им душу. — Так-то да... — Мой шаг постепенно наращивает темп, заставляя тело бежать. — Ладно, давай быстрее... — Стоп! — Киборг быстро перебивает меня. — Ты за Правдой. Я остаюсь на работе, пока что. Потом ты собираешь все вещи и выдвигаешься ко мне. Я дорабатываю смену, собираю деньги и пожитки и выдвигаемся. Не хочу разрывать смену напополам... тем более, один чёрт, нам нужны средства. — Ты прав, — в моём голосе холод рассудка. — Да... ты совершенно прав... — Я впервые за долгое время в совершенстве чувствую голос самого себя. Без примесей, без психоза, без второй половины меня. День двести восемьдесят шестой. Каждая клеточка моего организма тянется вперёд. Каждый атом жадно впивается в другие атомы, стараясь притянуть их как можно ближе к себе и практически впитать. Я чувствую то, как моя кожа сама собой вытягивается, я ощущаю это лёгкими уколами маленьких иголочек... в то время, как прижимаю и прижимаюсь. В то время, когда объятия Правды поглощают меня полностью, и в городе Тишины наступает подобие вакуума. Я чувствую эту пустоту вокруг только потому, что сам переполнен... счастьем, радостью... чем-то таким, что является обратной стороной одиночества, которого больше нет. «А ведь нам с тобой, наедине, было так хорошо!» «Ты слушал меня... ты слушал и слушал меня... и изредка отвечал, но я не слушал тебя...» «А ты помнишь то, как ты шёл по чернозёму и тащил за собой свою телегу? Ты помнишь то, как ты старался не подохнуть в городе цветов и фруктов?! Ты помнишь, как мы с трудом выбрались со свалки?! И за всё это ты платишь мне предательством?!» Мой психоз несёт какую-то чушь. Он пытается запятнать этот идеальный момент своей искажённой философией, в которой он — единственная моя компания. Вот только есть одно огромное «но»... Не может быть компанией то, чего нет на самом деле. Оказывается, я подумал об этом чуть громче, чем надо было. Теперь я жалею об этом, так как самовлюбленный психоз всё-таки очерняет момент своим нытьём. Слоёный пирог моего сознания, точнее, кусочек такового начинает возмущаться и орать, просто уничтожая моё спокойствие и разжигая ярость, что тихо-мирно спит где-то далеко от основного собрания всех моих сильных слабостей. — Валим отсюда? — спрашивает Правда, и этот вопрос, он как спасительный круг, что вытаскивает меня из бушующего океана собственного безумия, образовавшегося в черепной коробочке. — Да, конечно! — выпаливаю я, и мой голос, настоящий, который затрагивает действие голосовых связок, дыхательного аппарата, мышц и так далее, разгоняет тот балаган, что образовался в голове. — А где механик? — спрашивает Правда, которая изменилась за то время, которое была в больнице. Я это вижу, я это чувствую, но пока что не могу понять того, какие именно метаморфозы произошли с ней. — Ждет нас! — отвечаю я и достаю телефон из кармана, чтобы открыть приложение «хикикомори» и вызвать дорогостоящее такси до места работы киборга. День двести восемьдесят седьмой. Вновь вокзал. Вновь билеты. Вновь усталость. Вновь ломота. Все в очередной раз вновь! Мы замкнуты в бесконечном цикле повторов разделённых интервалами в плюс-минус бесконечность. Мы сами превращаемся в эти интервалы, насыщаясь ими до переполнения, до рвотного спазма, до последующей тотальной пустоты! Наша следующая остановка не сулит ничего хорошего. Я спрашивал, добивался внятного ответа, но у нас было всего два пути: назад, в город Творцов, что не входило в наши планы; вторая дорога проходила через город... в который мы должны были попасть через четыре с половиной дня в плацкарт-автобусе с лежанками по принципу тюремных нар. Сам этот автобус напрягал меня и андроида, сильно напоминая тот мусор, на котором мы приехали на свалку. Также меня напрягали стальные намордники на окнах, плотно обмотанные колючкой. На билетах было написано «Отбытие из города Тишины: время и дата. Прибытие в город Правосудия: время, дата и название автовокзала». — Что значит «общего назначения»? — спросила Правда, которая не понимала значения прочитанного. В прочем, ни я, ни механик не смогли дать ответа, так как тоже залипали и на название города, и на название вокзала, где нас должен был оставить очередной автобус. — Не нравится мне все это, — сказал я, обратившись к киборгу. — Если что, будь готов бежать с Правдой на плече... Думаю, Правде будет очень тяжело в городе Правосудия... как и мне... А вот тебе, с твоим телом, думаю, будет нормально. — Будь готов снести мне голову, — сказал андроид. — У тебя есть оружие? — спросил он у меня, и я понял, что мой друг не шутит. — С чего такой вопрос? — спросил я, примерно догадываясь направление, по течению которого пойдёт разговор. — Я очень боюсь... боюсь, что там моё программное обеспечение либо восстановится, либо... не знаю, что либо... Просто будь готов оставить меня там, — сказал киборг. — Эй! Вы чего несёте?! — спросила Правда, которой не нравилось то настроение, в котором мы прибывали. — Всё нормально будет! Смотри, ведь мы уже через столькое прошли! — Да-а-а... — протянули киборг и я в один голос, но что оставалось неизменным — наше общее предчувствие большой беды где-то впереди. «Как думаешь, докуда вы сможете дойти в таком составе?» «Скажи, ведь ваш отряд в любом случае заметит потерю бойца или спокойно перешагнет через тело?» «Ведь ты готов попрощаться с каждым из компании... ведь ты продолжаешь держаться на расстоянии вытянутой руки, в ожидании того, когда путешествие подойдёт к концу... Ведь так?» Психоз копается в мусорной куче под сердцем, извлекая оттуда то, от чего пока что не получилось избавиться. День двести восемьдесят восьмой. «Проклятые нары... проклятые цепи... проклятущий автобус...» — думаю я, поднимаясь с грязного пола. Моё место не имеет боковой стеночки-подпорки, поэтому на каждом повороте налево меня выкидывает с места, и я оказываюсь под соседними нарами, на которых лежит типичная представительница города Тишины. Её волосы не расчесаны, тело дряблое и это видно даже сквозь серые тряпки, водруженные на непривлекательный каркас. Она лежит, упершись носом в угол между стеной и деревянной лежанкой. Я слышу звук, исходящий из её наушников, и вижу то, как меняются цвета подсветки её мобильного средства. Сидеть на покрытом тонким матрацем подобии койки невозможно, лежать тоже, и всё из-за крайне костляво-жилистой конституции моего тела, которое жёстко упирается, которое бьётся на каждой кочке или вылетает с места по причине отсутствия ограничителя скорости лежащего. Мне остаётся сидеть на полу и рассуждать на тему тщетности бытия. «Мы впахивали-впахивали и всрали на билеты половину всех тех денег, которые с таким трепетом откладывали на долг Правде, что теперь обидно до соплей, — думал я, прислонившись своей головой к тем нарам, на которых возлежала моя соседка. — И город Правосудия не внушает мне никакого доверия... На нашей планете Меланхолии я привык ждать подвоха даже от небольшого квартирного муравья... раздавив такого пальцами, казалось бы, ничего не должно произойти, но стоит понюхать указательный и большой, чтобы учуять запах забытой на время отпуска помойки». — Эй! Пошёл прочь отсюда! — Слышу голос, напоминающий то, как соседи сверху орудуют тонким сверлом по бетону. — Ты меня вообще слышишь?! — На мою облысевшую макушку смачно опускается горячая ладонь. Звонкий щелчок заставляет меня, пусть лениво, но, заставляет поднять голову наверх, чтобы увидеть то чудо, которое шлёпнуло меня по голове. — Мне нельзя вот так просто посидеть? — спросил я, уставившись в опухшее лицо и водянистые глазки, гневно пожирающие меня. — Или я мешаю? — Да! Ты нарушаешь мое персональное пространство! Мне это не нравится! Поэтому п-шел вон отсюда! — Внутри эта девушка была столько же безобразна, сколь безобразной была снаружи. — Давай-давай-давай! Иначе я позову кондуктора! — Она думала, что такая слабая аргументация сможет сдвинуть меня с места. По факту, она несколько минут отчаянно повопила, после чего начала стукать меня по лысине. Я молча сидел и ловил вопросительные взгляды моих друзей. День двести восемьдесят девятый. — Интересно, о чем он думает? — Правда обратилась к киборгу. Их места были в другом конце нашего автобуса, что больше напоминал какой-то самосозданный броневичок из фильмов про апокалипсис после катастрофы биологического оружия с последующим появлением либо новых видов флоры и фауны, либо с эволюцией существующей во что-то не совсем сформировавшееся, без интеллекта, только с основными, животными инстинктами. — Кажется, он просто сидит и бесит эту женщину, что хлопает его ладошкой по макушке. Кстати, по идее, сильно хлопает... Но здесь даже не понятно, кому больнее, — киборг пожал плечами. — В смысле? — Правда перевела свой взгляд с меня на механического и уставилась на него, совершенно не понимая того, что он имеет в виду. — В прямом, — коротко ответил андроид. — Она, по идее, уже отсушила себе руку о гладкий череп, — хмыкнул он. — Так что сейчас она продолжает бить его чисто из вредности и собственной упёртости, испытывая сильную боль... а вот это уже интересно! — механический усмехнулся. Девушка, которая сидела надо мной, перевернулась, чтобы сменить руку, и продолжила хлопать меня по лысине свежей, ещё не отбитой. Не знаю почему, мне было совершенно наплевать на это. Я ничего не чувствовал, хотя понимал, что буду умирать на следующий день после такого массажа. — Слушай, ну отойди ты от неё! Побереги свою голову, — не выдержала Правда, устав слушать и наблюдать. — Ты нам еще живой нужен. Неприкольно будет, если ты внезапно отъедешь! Плюс вы меня вылечили и теперь несёте ответственность за мою спасенную жизнь, — девушка радостно хихикнула. Ей понравилось то, какой красивый аргумент она извлекла из свой головы. — Не понял? — Даже не я, киборг удивился и вопросительно посмотрел на Правду. — Почему мы несём за тебя ответственность? — Наш обретший душу друг напрягся от напряжения, скопившегося в его голове. — Не обращай внимания, — проговорил я, словно подтверждая своё присутствие в автобусе. — Можешь считать это фигурой речи. В остальном, если человеку спасли жизнь, ему просто спасли жизнь. Спасённый, вот тот — единственный, кто в данной ситуации может нести ответственность. — Это почему ты так думаешь? — Правда усмехнулась так, словно у неё был крутой контраргумент. — Потому что мы — друзья, — сказала девушка, — и мы несём друг за друга ответственность. А поскольку вы ещё и жизнь мне спасли, теперь ваша задача оберегать её! Я хотел возразить, или съязвить, или что-нибудь ещё, но решил этого не делать, так как в её словах было и то, с чем я был согласен. День двести девяностый. Звонкое пошлёпывание моей лысины продолжало радовать моих друзей и никак не задевало остальных, отвернувшихся к стене, заткнувшихся наушниками и уткнувшихся в сериалы. Я чувствовал, что удары обеими руками здорово ослабли, так же, как и голоса психоза, рассудка и решимости в моей голове. Мне было совершенно всё равно на девушку, которая пыталась меня прогнать с занятого места, а та шлёпательная терапия, которую она мне оказывала, даже начала благотворно действовать на моё общее состояние. — Да. Когда же. Ты. Свалишь. Отсюда?! — Удары прекратились, и я даже успел подумать о том, что у меня получится уснуть в таком положении, но девушка проявила смекалку. Через несколько секунд меня так сильно наклонило вперёд, что я проявил несказанный талант к растяжке и чуть ли не коснулся лбом пола. Дело в том, что девушка в очередной раз перевернулась, упёрлась спиной в стенку автобуса и со всей мочи влупила мне пятками в спину. Это был хороший, заряженный ненавистью удар. Мои друзья встрепенулись и подскочили со своих мест. — Да ладно... чё вы как маленькие... — пробормотал я, планомерно распрямляя свой позвоночник. — Всё хорошо. Этот удар был не сильнее тех, которые исполняет жизнь... Так что нечего бояться, — мой голос был тих и смешивался с ровным бурчанием двигателя автобуса. — Ты стал философом? — спросил мой друг, который продолжал не понимать того, что я делаю и почему я просто сижу и терплю то, что делает девушка. — Нет, — спокойно отвечаю я. — Нет... ни в коем случае... — Девушка поджидает тот момент, когда я в очередной раз выпрямлюсь и вновь распрямляет свои напружиненные ноги, жёстко упираясь в мои аккуратно сложенные лопатки. Меня вновь сильно бросает вперед и вниз, и я в очередной раз практически касаюсь лбом пола. — А при чём тут удары, которые наносит жизнь? — Правда тоже смотрит на моё странное занятие так, будто бы я внезапно лишился рассудка и несу какую-то околесицу. — О чём ты? — Она складывает пальцы и пародирует шаблонный итальянский жест. — Да всё о том же, — грустно выдыхаю я, поняв, что мои друзья не поймут того, к чему я хотел подвести свою мысль. — Забудьте, — произношу я, готовясь к очередному удару в спину. При этом я думаю примерно следующее: «Я просто несу чушь и издеваюсь над этой девушкой. Без причины. Потому что... просто потому что я могу себе это позволить». Наверное, мои друзья просто не расслышали моего сарказма.