365 дней тоски.

День двести девяносто первый. Дорога в город Правосудия бесконечна. Мы словно движемся по совершенно гладкой поверхности, которая петляет вокруг гор и полей, вокруг речек и лесов. Я иногда ложусь на свои нары, иногда сползаю вниз и подсаживаюсь исключительно к соседке, которая уже смирилась и практически не реагирует на моё меланхоличное вторжение в её личное пространство. Конечно, девушка пододвигается как можно ближе к стене, но меня это не волнует. Почему-то, словно ведомый каким-то импульсом, я делаю это, просто чувствуя, что это правильно. Мне кажется, что так мы спасём одну тоскливую душу, которая закрыта на чудовищное количество замков-комплексов... Мне хочется в это верить. — Слышь, лысый, — она обращается ко мне, как к свояку. — Свали от меня, а! Ну... ну вот реально, сил уже нет тебя терпеть, отморозь, ты... — В голосе её просьба вперемешку с жалостью к самой себе. — Вот скажи мне, лысый... Яем я тебе не угодила, а? — Её голос, что скребёт ушные перепонки так, как камень ранит стеклянную гладь, каждым звуком-паразитом вгрызается в мой мозг и заглушает фрик-шоу в моей голове. — Дальше ты пойдёшь с нами, — говорю я отрешённым голосом. Через миг чувствую на себе вопросительные взгляды моих друзей. Я чувствую их мысли, которые ломятся в мой персональный дурдом и вопрошают: «Какого хрена?!». Я чувствую взгляды своих друзей, но не слышу ни единого слова от девушки, которая замерла подобно тому, как замирает хамелеон. — Потому что тебе стало интересно и ты не сможешь сопротивляться этому чувству, — проговариваю я. Моя голова чуть запрокинута назад. Глаза закрыты. Я смотрю в глубь тех, кто направлен своими взглядами в глубь меня, и для этого совершенно не нужно зрение. В ответ на мои слова — тишина, которая может быть содержательнее разговора и куда более жёсткой, нежели целая книга, пересказанная наизусть. Тишина — это субстанция ответа и эссенция, которая содержит в себе безразмерную тяжесть и абсолютную невесомость. — Потому что тебе стало интересно, — произносит киборг, а после, так же задумчиво, эту фразу произносит Правда. Больше у них нет никаких вопросов ко мне. У них только лишь ответы, которые не требуют слов... и вновь тишина. Многозначительная, всеобъемлющая, всезнающая тишина. День двести девяносто второй. Пятиэтажные ветхие квадраты, зашитые рабицей и прошитые колючкой. Люди в сером и чёрном с потемневшими от усталости лицами, опущенными под ноги глазами. Разбитые дороги, на которых, в диком контрасте, стоят в пробках древние, проржавевшие развалины и новые, дорогие автомобили. Сразу видно соотношение, согласно которому живут здешние люди. Никакого среднего класса. Две касты, чётко отделенные друг от друга пластиковой картой. — Куда это мы попали? — спросила Правда, выглядывая в окно, закрытое стальным, грубо сваренным намордником. В её зрачках отражался длинный, высокий, бетонный забор, который тянулся с одной стороны дороги, как раз напротив тех старых пятиэтажек, татуированных из аэрозолей. — Город Правосудия, — сказал киборг, который тоже смотрел в окно и считывал содержание текстов с цитатами из песен чьими-то личными мыслями и редкими замечаниями о репутации тех или иных жителей. Я смотрел в пол автобуса, на котором сидел в данный момент. Мои сильные слабости играли в теннис выяснениями отношений, перекидываясь лёгкой руганью и помыслами о дальнейшем... о нашей дальнейшей судьбе. Даже безымянная особа, с отсушеной о мою лысину ладошкой, смотрела не в экран телефона, а вместе с моими друзьями пялилась в окно и изучала высокую стену, увенчанную короной из прутьев и все той же колючки. И, да, я не видел того, что она делает, но я это прекрасно чувствовал всем своим нутром. — Думаю, нам опять будет тяжело, — сказал я. — Думаю, этот город, как рубеж, который содержит в себе коллаборацию, коллекцию, сочетание всего того, что встречалось нам раньше. — Мой голос тяжелый, глубинный, как звук колокола из церковной башни. — Так что, мои дорогие друзья, предлагаю с самого начала установить настройку «осторожность» в параметр «максимальная» и почаще оглядываться назад. — Моё настроение напоминает то, которое было у меня перед моим отъездом из моего города Грусти. — С тобой все хорошо? — Голос Правды, такой мягкий, такой тёплый, хватает мою душу обеими руками. — Ты не в меру мрачный последние несколько дней. — Слышу беспокойство в её голосе. — Что с тобой происходит? — Всё в порядке, — сказал я, пытаясь заглушить голоса в моей голове. — Просто усталость... она имеет свойство накапливаться, после чего долго рассасываться по организму... А я чертовски устал от города Тишины. День двести девяносто третий. Большой, чистый, сверкающий свежестью и хромом вокзал, разделённый на две части: авто и жд. Охранные службы, напоминающие косяки рыб или перелётных птиц, курсируют из стороны в сторону в строгом молчании. Камеры, норовящие зафиксировать лица приезжих и уезжающих. Аппараты для дактилоскопирования, жаждущие впитать в свою базу знаний уникальные рисунки. Люди, праздно болтающие, и, вроде, даже беспечные, и это меня удивляет из-за всей той серости, которую мы наблюдали последние полчаса в пути. Я пытаюсь обличить подвох в самом начале, но мои усилия и попытки тщетны. Мы идём вслед за приезжими из города Тишины, что напоминают стаю пингвинов, суетливо косолапящих до гнёзд. «Что думаешь?» «Как тебе этот пейзаж?» «Каково твоё впечатление?» Мой психоз затаился в ожидании в поиске ответа на вопрос: «Какую сторону мне занять в этот раз? Быть против или за меня?». «Мне не нравится это место, — мой рассудок громко сплёвывает сгусток густой слюны и делает это, не покидая мыслей. — Я вижу лицемерие... Не знаю, почему я вижу лицемерие...» «Всё будет хорошо, если мы не будем переть на рожон, — моя решимость присоединяется к общему, первому, впечатлению. — Но я согласен с рассудком, я уверен в лицемерности этого города». «Я вы точно не хотите уехать отсюда?... М-м-может быть, свалим отсюда, пока не успели вступить в... дерьмо... по самые уши, а?» — моё глубинное воплощение меня в своей персональной манере начинает отстаивать своё мнение, и, с одной стороны, мне нравится предложение нерешительности, но меня связывает по рукам и ногам моё обязательство и желание выплатить долг Правде. Это желание поддерживают рассудок и решимость. — Куда дальше? — поступает вопрос из-за спины, когда наша скромная компания покидает стены замечательного, величественного вокзала. — На поиски работы и ночлега, — отвечаю я, проглатывая обиду от осознания следующего: начальные растраты откинут нас ещё дальше от выплаты долга... Если быть точным, к самому началу пути... как будто бы мы с киборгом не продвинулись ни на шаг вперёд... словно эти несколько долгих и тяжёлых недель в городе Тишины прошли в полном забвении и анабиозе. Словно это время можно выбросить в мусорное ведро, залить бензином для зажигалки Зиппо и поджечь этой самой зажигалкой, выбросив её в пламя под ногами. День двести девяносто четвёртый. — Что нам известно об этом месте? — спросила Правда. — Давайте сядем, обдумаем и попробуем составить план действий. Потому что мне не хотелось бы задерживаться здесь. — Да... не самое приятно место, и я уверен, что то, что мы знаем, что нам стало известно за последние сутки, — это лишь самая верхушка айсберга, — проговариваю я. — Плюс мы не обошлись без проблем... больших проблем... — Как будем вызволять механика? — спрашивает Правда. — Нас... точнее, его не пропустили через турникет, а потом обнаружили, что он двусоставный андроид, причём, примерно девяносто процентов его тела принадлежит городу Правосудия. — Я так и знал, что ничем хорошим наш приезд сюда не увенчается. — Мои зубы скрипят от обиды. — Надо было сразу пересаживаться и ехать дальше! — Назад не отмотаешь. — Мерзкий голос ещё одной спутницы вонзается в мою голову. Она сидит поодаль от нас, забившись в самый угол, завернувшись в широкий плед. Девушка наблюдает за нами через небольшую, специально оставленную дырочку. Её голос приглушен благодаря такой укутанности и не так сильно пронизывает мой мозг. — Итак, что нам известно? — Правда повторяет свой вопрос, обращаясь к собравшимся. — Это город Правосудия, — проговаривает Гарпократа. — Мне доподлинно известно, что это самый коррумпированный город разбитый на касты... Город заключённых; надсмотрщиков; обеспечивающих тюрьмы; обслуживающего персонала, что работает на город; всесильных властей. — За-ши-бись, — в голосе Правды понимание, абсолютное знание. — Значит... — Она замолкает и зависает в неловком молчании. Здесь её фантазия иссякает. У меня тоже нет никаких мыслей. Гарпократа выговорила свою суточную дозу слов. Так, некоторое время каждый из нас изучает какие-то удивительные точки, которые появляются в поле зрения и отпечатываются на сетчатке. — Я пошёл искать работу, — сказал я. — Думы-думами, а кушать хочется всегда. — Я поднялся с небольшого табурета, который принёс с одной из комнат той квартиры, которую мы сняли на шару. Я пытался предугадать то, куда мне удастся податься на заработки, но я даже представить не мог того, что на складах и в гиперах, что в компаниях, занимающихся чисткой помещений, и в курьерских организациях не только полный штат, но и крупная очередь. Единственным местом, где всегда не хватает рук оказалась, зона. «Настало время спуститься в ад», — мой рассудок, все мои сильные слабости, мой страх в один голос произносят эту фразу с затаённым дыханием. Никто из нас не хочет идти на эту работу. День двести девяносто пятый. От звонка до звонка. От вспыхивания красной лампы до вспыхивания этой же жуткой лампы под высоким потолком. А это не просто лампа. Она из алого, как венозная жидкость, стекла и обшита тонкой коркой стального намордника. И она висит где-то под потолком и счётчиком считает смены. Две смены в этом месте считаются семнадцатью часами. Две по восемь и час на смену одних сотрудников другими. Некоторые просто уходят, некоторых уносят. Есть те, кого вывозят в мешках. Я наблюдаю за этим, и три моих внутренних монстра поднимают голову. Имена их: страх, ярость и решимость. Именно такой набор я выбрал своими всадниками. Именно этот набор стоит перед психозом, что в свою очередь стоит перед оставшимися нерешительностью, паранойей и рассудком. Две смены работы в обслуживающем персонале огромной зоны — это не просто испытание... нет... Это как попасть в гениальную кинопостановку... Потому что, наблюдая за происходящим, возникает такой вопрос: «Неужели такое может быть на самом деле?». Я устроился грузчиком. Опять грузчиком... Но мне нравилась эта работа, потому что я находился достаточно далеко от заключённых. То есть, они были близко, но нас разделяло большое количество стен. Этот факт ограждал меня от лишних проблем. Конечно, всё равно было страшно, но я никогда не покидал, никогда не заходил дальше самого крайнего круга этого ада. — Так... нам надо достучаться, дойти до мэра и поговорить с ним о том, чтобы он отпустил механического, — сказал я одним вечером, когда Правда, Гарпократа и я собрались за столом. — Мы должны объяснить случившееся недоразумение... что мистер Мамона из города Казино сделал нам такой подарок и восстановил моего друга, наделив его таким телом. — Мои рисунки не так хорошо продаются... — сказала Правда. — Я целыми днями рисую на улице, но люди не подходят и смотрят на меня так, словно я умалишённая. — В голосе девушки была тревога. — Думаю, моё занятие нелегально в этом месте... Конечно, бывает, ко мне подходят редкие заказчики, но крайне редко, — сказала она и посмотрела на Гарпократу. — Что у тебя с заработком? — Ничего... — Пальцы девушки быстро прыгали по клавиатуре, таким образом отдавая честь мелкой моторике пальцев. — Если ты примкнула к нам, придется работать сообща со всеми, — сказал я. — Так что принимай участие и вкладывайся в общак, либо проваливай отсюда ко всем чертям! — Я был груб, строг. — Иждивенцы нам не нужны! — Девушка посмотрела на меня с укоризной. Встала, собрала ноутбук, который она привезла с собой в своей сумке, и ушла. Гарпократа пробыла с нами не так долго... Теперь Правда смотрела на меня как на гомно... Впрочем, чувствовал себя я ровно так же. День двести девяносто шестой. Интересно, о чём он думал в тот момент, когда звал идти вместе с нами хикки...? Интересно, о чём он думал, когда прогонял её? Интересно, могу ли я стать следующей, кто останется в полном одиночестве в этом страшном путешествии, конечной точкой которого до сих пор является неизвестность... Интересно, как там наш дровосек... Надеюсь, ему ещё не промыли его мозги... Не перезагрузили или что там делают с киборгами, вышедшими из строя?... Надеюсь, что его не выключили. Я надеюсь, что мы сможем найти способ, чтобы вызволить его и... покинуть этот замечательный город комендантского часа для маленьких людей, которым просто хочется жить... но просто не получается. Интересно, с кем необходимо поговорить?... К кому надо обратиться, чтобы узнать информацию о механическом?... Смогут ли мне помочь в этом мои рисуночки и разговоры с жителями этого города? Интересно, как долго я смогу заниматься этим делом в бизнес-части города Правосудия... Сдадут ли меня в участок?... Отправят ли меня в квадрат, стены которого обвиты стальным терновником? Мне страшно. Я боюсь того, что может случиться со мной так же сильно, как переживаю за бомжару. Ведь он каждый день уходит на зону прощаясь, как в последний раз. Я знаю, он мне рассказывает слишком мало... Я знаю, он рассказывает мне то, что может себе позволить... Я знаю, на самом деле, он мне ничего не рассказывает, чтобы не расстраивать, чтобы я не волновалась. Возможно, это правильно, потому что я бы не отпустила его, если бы знала о том, что творится на самом деле. «Политических много... тех, кто сидит за пустую бумажку или строчку, выдернутую из контекста. Много тех, кто поставлен наблюдать за такими заключёнными...» — вот, что рассказывал мне бомжара, если у меня получалось вывести его на разговор. В остальном, и без того тяжёлый его взгляд стал свинцовым, медленным, уставшим. Кажется, ему нужен хороший сон и освобождение от голосов, которые поселились в его голове и вырываются из грудной клетки... Особенно по ночам... Особенно в полной темноте... Особенно когда его сознание в полной отключке, и он общается с собой так, как разговаривал бы со мной или с механическим. Самое страшное, когда он начинает смеяться. Посреди ночи, внезапно, без остановки, надрывно, истерически смеяться, до изнеможения, до хрипоты, до самой лютой одышки, которая только может случиться от смеха. Я боюсь, что от таких приступов его сердце остановится. От этого ночью страшнее вдвойне. День двести девяносто седьмой. Меня приковали к... какой-то странной стойке. Мне задают странные, но логичные вопросы. Меня пытаются проверить на мышление, и я не могу определиться с тем, как мне вести себя. Либо полностью соответствовать протоколу, который вшит в обеспечение моего скелета и притворяться дурачком, играть роль, либо быть собой... Либо просто быть собой... то есть, делать то, чего сами люди, в большинстве своём, делать не умеют. Я пытаюсь понять, просчитать, предугадать то, чего хочет тот кожаный, что приходит и задает мне вопросы о том, где и как я получил это тело... почему на этом каркасе моя голова. Эти вопросы, в которых местами меняются слова, а смысл остается прежним. Он пытается поймать на вранье меня... человек пытается поставить в тупик машину, играя в игры разума. И кто из нас лишен рассудка? Кто из нас глуп? Или... или в этом есть какой-то сакральный смысл, согласно которому я сам сдам себя со своей гипер-человечностью... с приобретенной мной душой?! Я чувствую то, что называется «паранойя». Мне кажется, что ради вселения этого чувства и повторяются допросы с периодичностью в несколько часов и с поддержанием моих батарей на минимальном уровне заряда. Мне кажется, что меня в любом случае заставят запутаться... Мне кажется, что я уже сдал себя, и это чувство давит... давит... давит так, что хочется заорать. «Да! Меня убили на свалке! Мой друг оторвал голову и пёр с ней через... не знаю сколько... до города, где большой дядька, выкупивший это тело для забавы, присобачил мою голову к скелету и реактивировал меня из бесконечности!» — вот то, о чём я уже беззвучно кричу, слушаю эту речь и понимаю, что если это вырвется из меня, то отключения не избежать. Теперь меня держат в темноте... Свет включается только тогда, когда заходит следователь. Он заходит, присаживается на стул, пододвигается к столу, аккуратно кладёт свою папку на деревянную поверхность, достаёт уже перепечатанные моими показаниями листы и начинает повторять мне мои слова, чтобы после, заново, задать те вопросы, которые он неоднократно задавал... Теперь я знаю, что такое день сурка, что такое рекурсия. Мне кажется, что мир превратился в череду самого себя и сузился до масштабов этого помещения. Мне кажется, что город Правосудия, в полном объёме, сконцентрирован именно тут, в этой комнате длительного заключения и интервального допроса. Мне кажется, что в этом и заключается неотвратимое правосудие. День двести девяносто восьмой. «Общение — вот то, что способно создавать и разрушать связи между людьми, что поднимает на самый верх социальным лифтом и что способно жёстким ударом ноги в спину скинуть на самое дно. Общение — это то, что позволяет мне выжить в этом страшном месте... Общение и рассудок, который подсказывает мне только правильные ответы... Пока что только правильные ответы», — вот, о чём думаю я, пока толкаю перед собой тележку, содержащую в себе продукты. Сегодня меня записали в грузчики. Вчера я был в охране. Что будет завтра — это большой вопрос, но я стараюсь не вступать в выяснения отношений. Держаться максимально отстранённо, при этом быть человеком как с другими сотрудниками, так и с заключёнными. Многие из них — обычные горожане, которые попали сюда из-за других горожан... Это в человеческой натуре — вытеснять неугодных, идти по головам в стремлении достичь своей цели... Механический был прав, говоря об этом. «Нам нужен тюремщик... — говорит моя уверенность. — Этот человек в любом случае должен знать о том, где спрятан андроид, — я обдумываю эти слова и одобрительно киваю самому себе. — Вопрос в другом... как на него выйти?» «Через отдел кадров? — мой рассудок подключается к обсуждению. — Я думаю, что просто так к нему не попасть и просто так его не застать на месте... Что же делать?» «Мы уже несколько недель пытаемся выйти на кого-нибудь выше обычного менеджера, но такое ощущение, что Правда единственная, кто хоть как-то общается с людьми, стоящими чуть выше прислуги... Но и тут свои подводные камни... Я боюсь за неё», — думаю я. «Я тоже думал о том, что ей пора прекратить рисовать на улицах. Пару раз за ней уже гонялись полицаи, и это не самое хорошее, что могло бы с нами случиться». В этот миг мобильный телефон издаёт жалостливый стон, тем самым втискиваясь в мой разговор с самим собой. «Меня поймали. Везут в суд. Спасай» — прочёл я с экрана мобильного телефона. Внутри произошло возникновение мироздания. Даже дыхание спёрло, а освещение померкло. Вместе с этим я увидел, как наяву, увидел Правду, закованную в наручники. Бегом я дотолкал тележку до кухни. Оставил спецовку и также бегом покинул зону. Не доработав несколько часов, я ничего не получил за две смены, но мне было наплевать на это. Задыхаясь, я бежал к зданию суда. Сердце колотилось, как молот, что сминал кусок раскалённой стали моих чувств о наковальню. Мне было страшно за друзей. Я боялся, что не смогу помочь им... и боялся чувства вины, которое подняло свою голову и посмотрело прямиком в душу. День двести девяносто девятый. — За ведение незаконной коммерческой деятельности и неуплату налогов вы приговариваетесь к штрафу. — Здесь судья сделал длинную, многозначительную паузу, после чего обозначил баснословную сумму, настолько же огромную, насколько сказочным кретином тот был. — И двум месяцам исправительного заключения в колонии общего режима женского исправительного центра. — Мужчина так сильно задирал свою небольшую и совершенно лысую голову, что практически смотрел в высокий потолок здания суда. — Но я же просто рисовала! И я сознательно не брала денег... То, что мне давали, было благодарностью! Чёрт! Неужели вы не слушали адвоката?! — Правда практически срывается на крик. Вены на её шее вздуваются и пульсируют. Кожа наливается красным, а глаза — слезами от несправедливости. Её адвокат молча сидит рядом, раскинувшись на своём стуле, и ногтем мизинца чистит под остальными ногтями. Ему нет дела до своей подопечной, потому что ему ни копейки не заплатят за это заседание... потому что приезжему не дают возможности самостоятельно нанять адвоката. — За неуважение к суду, в поучение, срок вашего заключения увеличивается на семьсот двадцать часов. — Чтобы сказать это, судья встаёт со своего места, упирается руками о прекрасный, дубовый, резной стол и заваливается вперёд. Его небольшие острые глазки сужаются до размера еле видных щёлочек, которыми тот сверлит Правду. «Всеки ему!» «Давай! Влупи меж глаз!» «А потом познакомь его голову с крышкой стола!» Мой психоз настолько взбешён, что не может сдерживать своих чувств. Моя ярость сжимает кулак до боли, до крови, и это второй раз в жизни, когда я случайно, самостоятельно режу кожу ладони. Я изо всех сил сдерживаю балаган, который царит в моей голове, понимая, что если тот вырвется, плохо будет всем. Особенно Правде... особенно механическому... И я не могу позволить этому случиться... Я могу лишь способствовать тому, чтобы наша чаша вновь перевесила, и мы продолжили наш путь. Правда смотрит на меня и в этом взгляде я читаю «Прости... спаси». И я бы махнул ей рукой, но страх остановил меня. Я внезапно понял, что лучше не высовываться вовсе. Я внезапно ощутил, что меня могут закрыть как подельника, объединив нас в преступную группу и увеличив наказание моей спутницы за то, что она покрывала меня. И неважно, в чём... причина сама нашлась бы. —... — Я сижу на ступеньках огромного здания суда и потихоньку ругаюсь отборнейшим матом, обругивая несправедливую систему справедливости города Правосудия, в котором Правда оказалась за решеткой... В котором мой молчаливый друг канул без вести. День трехсотый. Я проследовал на работу вне смены. Кое-как, с большим трудом. Дёргая тонкие, хрупкие ниточки знакомств, я смог найти Правду. Она была испугана и не понимала... она ничего не понимала и была готова проклинать систему и устои города Правосудия, в котором правосудие однобоко. Я пообещал ей, что всё будет нормально... что я приложу к этому все усилия! После время нашего свидания подошло к окончанию, и я был вынужден вернуться в конуру на троих, где остался только я, сам-на-сам. «Чувак! Всё рушится! Твоё путешествие как начиналось, так и катится на колеснице Ра к закату!» — кричит мой страх, который позвал паранойю, и теперь они вместе капают мне на мозги в пустых квадратах, которых слишком много для одного. — Что же мне делать?! — кричу в подушку, наученный горьким опытом города Тишины. — Что! Мне! Делать?! — Чувствую то, как звук пилит связки и каждым зубчиком больно задевает сухожилие и мышцу. «Искать возможность связаться с мэром... с тюремщиком... прокурором или судьей...» — мой рассудок ставит чайник и присаживается на стул. Он закидывает ногу на ногу и принимает позу мыслителя. Всё это рассудок проделывает с моим телом, заставляя меня наблюдать за телом со стороны. — Хорошо! Ладно! Я согласен! — Меня возвращает в собственное тело. — Но как?! — спрашиваю я у обшарпанных стен. — Как мне найти дорогу к тем, к кому меня никогда не пропустят?! — Звучит очень странный вопрос, который подкреплён неопровержимыми доказательствами того, что вопрос задан правильно. Ведь найти этих людей не проблема. Каждая собака знает о том, где они находятся, но практически никто не может подобраться к ним из-за высоты сидений, на которых те восседают... практически нет тех, чья социальная стремянка позволяет подниматься так высоко и спускать до уровня муравейника. «Деньги здесь вряд ли помогут... — думаю я. — Свобода в городе Правосудия обходится столь же дорого, сколь дорого обходится увеселительный курорт с любовницей для среднестатистического политика среднего класса. Связи... связи могли бы сыграть свою роль, но у меня их не так много и они не такие прочные, чтобы...» «У нас ничего нет, — раздражённо выдыхает рассудок, которому надоело слушать мои бессмысленные размышления о собственном бессилии. —Как всегда... совсем ничего! Ты... мы... один сплошной неудачник!» — разочарованно произносит рассудок, после чего пропадает из поля видимости моих мыслей. День триста первый. Минула неделя моих тщетных попыток найти хоть кого-нибудь, кто знал бы кого-нибудь из тех, у кого есть информация... Неделя аккуратных разговоров, копания в переплетении жизненных нитей. Ощущение при этом столь же мерзкое, сколько мерзким оно может быть, если засунуть руку в банку, заполненную опарышем... «Такое ощущение, будто бы все хвосты обрываются, не начавшись... Как будто есть специальный человек, который специально, веничком, подчищает дорожки, по которым ходят те, кто мне нужен! — чувствую отчаяние и, чтобы перестать накручивать свои мысли на этот коловрат, перевожу размышления в третью плоскость. — Интересно, как там Гарпократа? — чувство вины борется с чувством... правосудия в моей душе. Да... теперь, правосудие — имя нарицательное в моем понимании, и значение его в словосочетании «отсутствие... справедливости» — вот, о чём думаю я, пытаясь понять, прав ли я был, прогнав девушку, которую сам пригласил встать на наш отступнический от обычных устоев путь. «Где она... как она? — спрашивает моя нерешительность. — Есть ли смысл попробовать найти её... для начала?» — моя нерешительность намекает на телефонный звонок, но я не могу сделать этого. «Ты чего?! Если мы позвоним той ленивой заднице, мы признаём свою ошибку! А ведь всё, что было сказано, неудобная истина!» — моя решимость негодует. Моя решимость готова накинуться на неуверенность и раз и навсегда выяснить то, кто сильнее в нашем теле. «Да... но... это же девушка...» — мямлит моё самое глубинное, самое мерзкое из чувств. «И что?! Это не повод лезть под каблук! Тем более в нашей ситуации! А в нашей ситуации так вовсе каждый должен вносить свою лепту! Посмотри на Правду! Она рисковала всем и... но она делала своё дело!» — моя решимость орёт на меня настолько сильно, что я машинально закрываю уши, но это действие совершенно бессмысленно, так как звук внутри, а не снаружи. Внезапно, я слышу звон... это мой мобильный телефон. Он проигрывает свою тупую, навязчивую мелодию, сообщая о входящем сообщении. Он выводит меня из состояния внутренней борьбы... он в полном объёме концентрирует моё внимание на себе и это срабатывает. Моё жилистое тело скрюченной тенью бросается к средству связи, чтобы прочесть с небольшого экрана следующее: «Ратуша. Через час. Жду». День триста второй. Всего несколько часов назад температура была терпимой, сейчас же я чувствую то, как пробирает до костей. Город Правосудия, состоящий из красного кирпича и серого бетона никогда раньше не казался столь леденящим. Особенно сильно это ощущалось около здания городского управления, где мне была назначена встреча. «Опаздывает». «Как всегда приходится ждать». «Да, но, возможно, это единственный способ вытащить и Правду, и механического из тех проблем, в которых погрязла наша небольшая компания». Мой психоз борется сам с собой сочетая в себе недовольство и надежду, которой до этого момента не было. Мой психоз тоже хочет верить, что мы не сбежим, а гордо покинем это место... так же, как это было с городом Казино. Я тоже хочу верить в это. «Купи себе куртку! — кричит мой рассудок, который уже посчитал йоты и прикинул примерную стоимость какой-нибудь пуховой фуфайки. — Иначе ты окоченеешь и останешься здесь! — в голосе рассудка издёвка. — Подумай... ты действительно хочешь остаться здесь? Это то место, куда ты хотел прийти?» — рассудок знает, как заставить, принудить к принятию важного решения. «Сегодня уже слишком поздно, — зубы выбивают строевой марш, кости, как ксилофон, переливают множеством волшебных звуков лаборатории кудесника. — Завтра после смены зайду в магазин спецодежды и возьму себе что-нибудь... — согласно киваю самому себе и тут же вспоминаю о Правде. — Завтра надо встретиться и узнать... надеюсь ей выдадут тёплую куртку...» «Сколько можно ждать?!» — от лютого мороза и двадцатиминутного сверхурочного ожидания проснулась моя ярость. Она согревает меня изнутри, заставляет дёргаться. Она водит меня за ручку по кругу, ругается моими губами и думает... думает над тем, как сделать жизнь опаздывающего чуть более экстремальной и короткой. — Эй! Бомжара! — Слышу голос из-за спины, резко оборачиваюсь, но никого не замечаю в островках света. — Бомжара, чё ты на ступень выперся, кретин?!... И да, сюда иди! — Голос свежий, озорной, а обладатель явно молод, юн и беспечен. — Да господи! Спустись вниз! Не пали контору! Про комендантский час забыл, да?! — Последние слова приводят меня в чувства. «Не хватало мне присесть за нарушения предписания для жителей города Отсутствующей свободы слова и тотальной цензуры», — думаю я, поспешно делая шаг вниз и во тьму между островками фонарного света. День триста третий. Холод. Ветер. Яркие фонари. Длинные пустынные проспекты, по которым с периодичность в пятнадцать-двадцать минут циркулируют нарядные служители не правового правосудия. Она ведёт меня, как тень во тьме. Она поворачивается, пристально изучает меня своими маленьким глазками, отворачивается и продолжает следовать за ночью, практически сливаясь с ней, практически воплощая собой ночь. На ней длинный чёрный плащ до самых пят. Она на высоком каблуке с металлической набойкой, что как сонар в бездвижном космосе десяти тысячи лье под водой. Она курит одну за другой и показывает мне навязчивую алую точку огонька, и я вспоминаю о Гале, что пела блюз в своём баре «Сигарет-ка» в городе Женщин... Я не узнаю ту, что передо мной. Мне холодно. Ветер проходит сквозь меня, но выхода нет, и я должен следовать... хотя бы потому что, мне интересно... хотя бы потому, что она вернула мне мою монету, помножив её номинал минимум в два раза. Эта девушка, я никогда бы не подумал о том, что она так преобразуется за столь непродолжительный временной интервал, и сейчас я смотрю на неё снизу вверх, а не сверху вниз. — Шевели своими культями быстрее, бомж. — Даже голос её преобразовался и звучит... уверенно, тихо, низко и приятно... так, словно передо мной то, во что превратился гадкий утёнок после того, как вырвался из добровольного заточения в норе. — Куда ты ведёшь меня? — спрашиваю я, стараясь сдержать то количество чувств, которое переполняет меня так же сильно, как взболтанную бутылку игристого переполняет газ. Такое чувство, будто бы она долгое время обманывала, претворяясь не тем, кем она является на самом деле, но, при этом, я безгранично рад такому обману. — Следуй молча. Иначе я потеряюсь от тебя в лабиринте и будешь расхлёбывать все самостоятельно. — В голосе крайняя степень раздражения. — Так что можешь считать, что после этого мы квиты. — В голосе смесь из полного отсутствия желания помочь, благодарности и презрения. Дальше мы идём пешком и я думаю лишь о холоде, который начал сводить меня с ума, который заставил меня перестать чувствовать пальцы на руках и ногах, который трясёт меня подобно тому, как ребёнок трясет тряпичную куколку. День триста четвертый. — На, выпей, — она протягивает мне кружку чего-то горячего. Примерно двадцать минут назад мы вошли в небольшую квартирку где-то на самом отшибе города, прямо на самой границе с зоной. Кажется, в таких местах живут только самые отчаянные люди, которым больше нечего терять. Делаю глоток и чувствую, как тепло стекает сначала по пищеводу вниз, а затем растекается по каждой промерзшей жилочке моего измученного холодом и долгой дорогой тела. Делаю ещё один глоток и теперь чувствую странный, не самый привлекательный привкус того пойла, которое мне вручила девушка. Делаю третий глоток, чтобы продолжить оттаивание тонких корочек льда и инея внутри меня и чтобы понять, что же находится внутри большой кружки. — Полегче? — Девушка присаживается напротив меня, скрещивая свои ноги. Она смотрит все с той же смесью пренебрежения, ненависти, презрения и благодарности. Этот дикий коктейль сбивает меня с толку. Я никак не могу понять того, о чём она думает на самом деле. — Да, спасибо, — отвечаю я, внезапно для себя залипнув на том, как же прекрасно на ней сидит то небольшое платье, которое она надела этим вечером. — Что с тобой случилось? Ты не выглядишь той, которую я запомнил. — Смотрю ей в глаза и ловлю блики отражений. Слышу странный звук, и в следующий миг лампочка в плафоне над нами притухает, погружая нас в частичное, очень напряженное освещение. — Опять перепад напряжения, — девушка отмахивается рукой. — Как я стала этой? Хм... Всё очень просто, — она хмыкнула, немного помолчала, но так и не отвела своих глаз от моих. — Я стояла у зеркала. Смотрела в лицо, которое было заплывшей пародией моего. Потом я разделась, чтобы увидеть своё тело, которое было залито жидкостью, которое содержало в себе пускай не так много, но столь отвратительного подкожного жира, что мне захотелось разнести все в клочья!... Но за миг перед тем, как влупить с кулака по отражению, я обратила внимание на свалявшиеся волосы... На те небольшие узелки, в которые они были запутаны... Попытки расчесать закончились тем, что я взяла бритву и... — Я только сейчас заметил, что всё это время девушка была в тоненькой, плотной шапочке. Гарпократа молча стянула её со своей головы, показав мне бритый череп. Я молча смотрел. Смотрел и думал о том, как же сильно она изменилась. И эта прическа. Она мне нравилась! И обновлённая Гарпократа мне нравилась тоже. День триста пятый. Делаю очередной глоток того напитка, который мне предложила Гарпократа. Мои мысли начинают плыть, лицо наливается теплом, руки и ноги тоже. Делаю ещё один глоток, больше предыдущего, и теперь не обращаю внимания на странный вкус напитка, но любопытство берет своё. — Что... что это? — Язык слегка заплетается. — Не пойму... Ты меня опоить хочешь? — хихикаю как дурак. Мне тепло. — Это пиво, — сказала девушка и посмотрела на меня, как на кусок дерьма на асфальте. — Горячее пиво. Отличный способ прогреть весь организм. Только много такого употреблять нельзя... развозит по полной, — она говорила тихо, вкрадчиво, усидчиво управляя своим голосом, каждой ноткой. — Так что допивай и слушай меня внимательно. — Она вновь бросила свой беглый взгляд на меня. — Если ты хочешь спасти своих друзей, придётся рискнуть... нами обоими, — сказала девушка и на несколько секунд замолчала. — Я знаю как попасть в кабинет прокурора. — Откуда? — спросил я совершенно спокойно, предвкушая, что мне не понравится то, что я услышу. — Я с ним познакомилась, — сказала она. — Правда... он не самый приятный и не самый общительный человек. Поэтому вероятность того, что это будет опасным мероприятием, равна девяносто пяти процентам. — Но вы ведь знакомы? В чём проблема-то? — спросил я, потому что файлы в моей голове не состыковались. — Повторяю. Он не самый общительный персонаж, а это значит, что если я приведу тебя в кабинет, то ты однозначно попадёшь под удар, во всяком случае, когда тот увидит тебя, а вот я — не факт, но скорее всего... Так что, нам надо подумать над аргументацией того, почему я тебя привела. — Она была серьёзной, она была сфокусированной на своих мыслях. Я задумался. Мой психоз замолчал. Моя решимость не знала что предложить. Моя нерешительность, страх и моя паранойя также замолчали и не знали, как себя вести в этой ситуации. Моё нутро замерло в ожидании знака сверху, свыше. — А ты не можешь поговорить, спросить о том, чтобы я пришёл, нет? — спросил я, посмотрев на Гарпократу со всей серьёзностью. — Нет. Мы видимся по расписанию... — Она замялась. — Неважно. Не задавай лишних вопросов... Поэтому с трудом, с огромным трудом я смогу провести тебя в кабинет и таким образом устроить встречу, а там дальше — по обстоятельствам... Единственное, в чём я действительно уверена, — это в рискованности данной затеи. — Девушка пожала плечами. Я не до конца понял того, что она имела в виду, и решил это оставить на потом. До того момента, когда мои сильные слабости придут в движение. День триста шестой. — Что с тобой случилось? — спросил я, не выдержав давления тишины. — Крайний раз ты была совершенно другим человеком. — Я смотрел на неё прямым, открытым взглядом. — Я немного изменилась, — ответила Гарпократа. — Внутренне, затем внешне. Самую малость. — Она попыталась показать застенчивость и скромность, но получилось неумело, нелепо, но очень мило. — Нет, родная, не немного, — сказал я, продолжая впитывать тепло от горячего пива. — Ты изменилась, кардинально... Сейчас передо мной другой человек, моральные принципы которого так же... — Рот закрой, — сказала она. — Ты ничего не знаешь о моих моральных принципах, чтобы пытаться поставить мне их в укор... или чтобы рассуждать о них! — Девушка взметнулась со своего места. — Хорошо... хо-ро-шо. — Внезапно, я понял следующее: она сказала, что встречается с прокурором по расписанию, и эта информация не даёт мне покоя. — Скажи, что значат твои слова про назначенные встречи с... — А ну-ка... мальчик... поведай мне... что ты там себе придумал? — спросила она. Скулы девушки напряглись, губы чуть вытянулись вперёд в невероятно привлекательной улыбке так и кричащей «давай, ошибись!». Гарпократа смотрела на меня, как на кусок дерьма. — Ладно, я был не прав... в своих помыслах... — ответила моя решимость за меня. Мой рассудок согласно кивнул. Я не понимал происходящего, но и не пытался помешать самому себе. — Ты знаешь о том, кто я по профессии? — ухмыльнулась девушка, продолжая сверлить меня своим тяжелым взглядом. Этим вопросом она поставила меня в тупик. — Хотя бы одной из профессий?... — Нет, — спокойно ответил я, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Расскажи мне, пожалуйста. — «Вежливость... вежливость в общении — то, что может стать самым главным в этом проклятом мире», — мелькает в моей голове. — Имидж: терапевт высокого уровня. Также специализируюсь на хиропрактике и миофасциальном массаже... и кинезиологии, — Гарпократа говорила об этом с гордостью присущей человеку, который влюблён в свое дело, для меня же эти слова были пустым, пускай сложным, звуком, но я сделал вид, что это что-то стоящее и уважительно кивнул головой. «Что она имела в виду?» «Хиропрактика... миофасциальный массаж... кинезиология?» «Терапевт? Это значит, что она какой-то врач... Но вот чем конкретно она занимается — вот это уже другой вопрос...» Мой психоз пришел в движение большим количеством вопросов. День триста седьмой. — Что ты предлагаешь? Как ты меня проведёшь в кабинет того, к кому пройти практически нереально? — спросил я, совершенно не представляя того, как можно реализовать проникновение в... — Кстати, а где находится кабинет прокурора? — спросил я. — А вот это самый главный вопрос, — девушка хмыкнула. — У него их два. Первый — в участке, и мы ни в коем случае туда не попрёмся. Второй — его частный. — Что это значит? — Я мотнул хмельной головой, допивая пиво, ставшее чуть тёплым и вызывающим рвотный рефлекс. — Он детектив... ищейка. И у него есть небольшой офис, в котором он самостоятельно принимает заказчиков, — Гарпократа говорила об этом чуть ли ни шёпотом. — Так, подожди! — Моя решимость подняла руку в жесте «стоп». — А почему я не могу прийти к нему в кабинет как клиент? — Все мои сильные слабости подняли оживлённый гомон. Каждая из сторон моего расслоения личности была согласна с такой формулировкой. — Потому что он тебя запомнил, — буркнула девушка из города Тишины. — Он запомнил и тебя, и Правду и, кажется, ходит вслед за тобой по пятам, стараясь выяснить о том, как бы тебя упрятать, — девушка говорила спокойно, размеренно. — Подожди! За что?! — Меня трухнуло от таких новостей. — Я ж веду порядочный образ жизни! — И это его бесит вдвойне. — Гарпократа пожала плечами. — Поэтому стоит тебе оступиться или зазеваться — и тебе настанет конец. Кстати, ему также не нравится то, что ты пытаешься выяснить, как связаться с кем-нибудь из глав. — Так а какая причина?! Почему он охотится на меня?! — спросил я, совершенно ничего не понимая. — Он считает, что вы верхушка какого-то местного синдиката, который и за крышу не платит, и деньги заколачивает, и живет автономно от трёхглавого монстра Правосудия, — сказала она и тут я понял, что все очень плохо. — То есть, надо нанести удар до того как удар будет нанесен. — Я почесал лысый затылок. — Плохо... очень плохо... Не совсем понятно, и от этого совсем плохо. А откуда ты об этом знаешь? — спрашиваю я у девушки напротив. — Любой терапевт ещё и психолог. — Девушка вздёрнула свой носик в сторону потолка. — Иногда необходимо идти по пути наименьшего сопротивления, чтобы одним крохотным вопросом всполошить улей мыслей и высвободить торнадо слов. День триста восьмой. Гарпократа сказала о том, что у неё есть ключ от кабинета и о том, что встреча назначена на послезавтра. У нас было примерно тридцать шесть часов, чтобы подготовить план, который ставил на кон всё: жизни наших друзей, наши собственные жизни, жизнь прокурора города Правосудия. В головах не было никаких мыслей. Я даже не мог понять того, почему мой психоз умолк и не пытается вступить в дискуссию, предлагая большое количество бредовых вариантов и тупо глумясь надо мной. Это было странно. Мы рисовали на бумажке блок-схемы того, как можно поступить, с чего можно начать разговор, как и каким образом подступиться к тому, у кого безграничная власть. — Ты знаешь иерархию власти в этом городе? — спросила Гарпократа за несколько часов до выхода из её квартиры и начала выполнения условного плана. — Откуда бы мне об этом знать? — спросил я с лёгким налётом презрения по отношению к себе и моей собственной бесполезности. — Я работал в составе персонала, обслуживающего зону. Каждый день кого-то из наших убивали ради забавы или в попытке побега. — Ладно... смотри... — Она неловко откашлялась. — Судья, тюремщик, мэр, прокурор, — девушка говорила практически шёпотом, словно боясь спугнуть редкого, дивного зверька. — В первой тройке мэр практически ничего не значит тут. Прокурор та ещё тёмная лошадка, которая ненавидит вообще всех, кто находится у власти, хоть сам имеет практически безграничный доступ к... плюс все они обоюдно ненавидят друг друга сквозь беспросветную эм... любовь... — Что? — Я не понял её формулировки, которая была слишком кучерявой и даже несколько парадоксальной. — Они лучшие друзья и заклятые враги. Причём ненависти друг к другу больше, чем дружбы, но и нельзя сказать, что они ненавидят друг друга. У них вечное противостояние в рамках дружеского соревнования. Теперь понятно? — Гарпократа посмотрела на меня с вызовом. — Это плохо или хорошо? — Вот, что меня волновало, потому что я надеялся выдавить по полной из этой информации. — Это хуже, чем просто плохо... это ху... до... — закашлявшись, сказала девушка, пришедшая мне на помощь в моей беспроглядной тьме. — Спасибо, — сказал я. Это произошло тогда, когда она отперла дверь личного офиса прокурора. В этот миг наш план окончательно пришёл в действие. Отменить его исполнение было невозможно. Было страшно, но мы решили пройти этот путь под нашими ногами до самого конца... по одной общей дороге. День триста девятый. Душный узкий шкаф. Тьма. В иных обстоятельствах я назвал бы это место душегубкой, но сейчас это единственный вариант спасения. Я внимательно слушаю голоса. То, о чём разговаривают девушка из города Тишины и прокурор, является ключом к нашему побегу. Каждое слово может стать тем самым, главным, которое расколет жёсткую скорлупу ореха личности сухощавого, невысокого мужчины с хищным взглядом и тиком лицевых мышц. — Как вы относитесь к человекоподобным машинам? — спрашивает Гарпократа, заводя разговор в интересующую нас область. — Когда они работают на нас... а-а-а... они имеют место быть. Когда выходят из строя, их необходимо уничтожать в доменных печах! Это игрушки, которые также необходимо утилизировать после двух, трёх, четырёх лет использования! — Его голос был резким, а манера вести разговор лаяла доберманом. — То есть, у вас есть такие машины, да? — Союзница, пускай несколько грубо, но очень в тему подмечала слова прокурора и пользовалась ими, как мог бы пользоваться заинтересованный адвокат. Затем я услышал череду щелчков и хрустов, после чего выдох наслаждения. Она вправляет ему кости, протягивает и проминает мышцы. — Допустим... — Я услышал нотки расслабления в голосе цели. — На этом эта тема закрыта! — Но позвольте задать вам ещё один вопрос. Мне просто интересно, — торопливо проговорила Гарпократа. — А бывают поломанные машины? С проблемами в программном обеспечении? — сказала она, после чего добавила: — Как вам известно, я из города Тишины, и мы все неплохо программируем. Это чисто профессиональный вопрос. — Ты не в меру болтливая для экс-жительницы города Тишины, — заметил прокурор. — Тебе так не кажется? — Нет, он не говорил, он именно лаял. — Поэтому я всего лишь экс, — игриво практически пропела союзница. — Так что вы мне скажете? — Послышался мощный щелчок, после которого было несколько секунд тишины, а после долгий выдох наслаждения. — На моей памяти лишь один такой казус. Его перебрали и составили из двух час... — он резко прервался. Внезапно, и я почувствовал это сквозь деревянные двери, атмосфера наполнилась свинцом и придавила собой, словно стеллажом с товарами. Пауза затягивалась. Заволновавшись, я решил приоткрыть дверь и посмотреть на происходящее в комнате. Через секунду обеими руками со всей силы отталкиваю от себя двери шкафа. Те резко расходятся в стороны. Саморезы не выдерживают такой нагрузки и вылетают со своих резьб, после чего деревянные створки с грохотом опадают на пол. Прокурор, не ожидавший такого эффектного появления, отвлекается от попытки удушить мою союзницу, лицо которой искажено в гримасе страха. Всего на секунду мужчина теряет хватку, чем пользуется Гарпократа и, поймав собственное сознание за хвост, переборов приступ паники, наносит легчайший удар в шею. Через миг мужчина падает без чувств. Обстоятельства сложились самым плохим образом. День триста десятый. — Проклятье... — выдыхаю сквозь сжатые зубы. —Почему... всегда... всё... через... ЗАДНИЦУ?! — сдерживаю крик, смотрю на Гарпократу, на лице которой отпечатались мелкие алые точки полопавшихся сосудов и красные пятна на шее. Она сидела, смотрела на меня и не могла сказать ни единого слова. Я тихо ругался, ходил по комнате из стороны в сторону и пытался понять то, что и как нам делать дальше. Брать в заложники не было никакого смысла... Раньше мы сталкивались только с теми, кого не стали бы искать, в этот раз мы столкнулись с тем, кто точно будет нас разыскивать и за кем в любом случае кто-нибудь придёт. То есть, вляпались по полной программе и наши жизни повисли на волоске. — Что ты с ним сделала? — спросил я только после того, как немного успокоился. — Перекрыла энергетический поток. Он скоро очнется и тогда... — Она хрипела, было видно, что каждое слово дается с трудом и болью, а в глазах её повисли тяжелые слёзы. — Что с нами теперь будет? — Гарпократа была в панике. Она впервые столкнулась с таким количеством чувств. — Тихо, девочка... тихо. — Я справился со своей яростью, пересилил психоз, который свистел, кричал и улюлюкал, приглушил голос рассудка, который внимательно изучал лестницу Пенроуза в моих мыслях. — Мы как-нибудь выберемся отсюда... можешь мне поверить. — Она посмотрела на меня. Её лицо было сильно похудевшим. Это произошло за то время, которое о ней не было слышно. Она выглядела совершенно другой... живой и настоящей... Гарпократа внезапно перестала напоминать манекен из дешёвого гипермаркета и в моих глазах превратилась в настоящего человека, который дышит, мыслит и ненавидит окружающий мир так же сильно, как окружающий мир, очень тихо, практически незаметно, ненавидит каждого из нас. На одной из стен кабинета висело большое зеркало. Мой взгляд упал на него и я увидел, как наяву увидел, что вокруг нас стоят мои сильные слабости и внимательно изучают тело прокурора. Что все слои моей раздробленной личности ходят, обсуждают и сходятся в одном мнении: «В этот раз у нас есть уникальный шанс переплюнуть наши подвиги в городе Свалке». — Успокойся, девочка... разберёмся. — Пытаюсь утешить девушку, пришедшую мне на помощь в момент моего отчаяния. — ...разбёремся. — Я пытаюсь убедить себя в том, что всё будет хорошо. В следующий миг происходит то, чего я никак не мог ожидать. День триста одиннадцатый. *Тук-тук. Тук-Тук. Тук-тук* — вот нормальный ритм биения сердца. *Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук* — ритм, с которым бьётся мое сердце сейчас. Словно вырвется из-под ребер и убежит в поисках ада, чтобы сгореть там. Я смотрю на Гарпократу и мне страшно… Я боюсь за нее, так как её губы, бледные, как небо, трусятся, а зубы стучат. Она поднимает свои глаза на меня, после чего впивается в меня, в мои губы, и я чувствую то, как её тело сводит дрожь. У нас не было времени, чтобы выяснить то, что это было… что произошло в тот миг, потому что прокурор начал медленно приходить в себя. Холодный пот выступил на лбу Гарпократы. Она наблюдает за мной. Она наблюдает за нами: мной и прокурором. Мы общаемся. Каждое слово как удар шпагой. Каждый выпад может стать последним. Единственный весомый аргумент, которым я могу воспользоваться: тяжёлый, чёрный пистолет, который был экстренно найден в столе за несколько секунд до того, как кладезь информации полностью пришёл в себя. Возможно, пистолет — это то, что сдерживает мужчину от резких действий и попыток напасть или убежать… Скорее всего, это обусловлено моими глазами… точнее, моим взглядом убийцы. Этого никогда не вытравить, не вывести, не выжечь из меня… это останется со мной до самого конца. Гарпократа боится, она отходит от пережитого шока, она старается не двигаться и не разговаривать, и, если бы была такая возможность, думаю, она постаралась бы вообще испариться и больше никогда не появляться, но поздно… дороги назад больше нет… Думаю, сейчас она пытается пережить свой новый опыт, который включает в себя понятие «нечего терять». В это же время Правду снарядили на принудительные работы, на каторгу, на стройку чьей-то турбазы для элиты. Она, вместе с другими заключенными, в общем строю, вперемешку с женщинами, мужчинами и подростками, которых тоже оказалось не мало среди осужденных в городе Правосудия, шла и пыталась абстрагироваться от ужасов, которые внезапно окружили её. От всех тех историй, которые включали в себя справедливость и отсутствие таковой, которые состояли из боли, страха и безумия. Правда шла в колонне под проливным дождем, гонимым сильным ветром. Из одежды на ней была лишь тюремная роба и ватник, который за первые десять минут промок насквозь, стал тяжёлым, набравшись водой, и вместо того, чтобы даровать тепло, наполнял тонкую кожу холодом и влагой, начиная с плеч и спускаясь до самых пяток. И таких, как она, была сотня, тысяча, и все эти люди переносили на своих чёрных ботинках из самой дешёвой искусственной кожи практически по килограмму глины. День триста двенадцатый. Люди часто используют такое понятие как «я разваливаюсь», но понимают ли они значение того, о чём они говорят? Думаю, мой уникальный опыт не может идти в сравнение с человеческим, так как меня разодрали по частям... я остаюсь включённым только благодаря длине шлангочек и проводов, из которых состоят мои проводящие жизнь магистрали. Мне интересно, что будет дальше... мне страшно, потому что я научился испытывать страх, и от этого мне смешно... потому что я не могу выключить это или обойти. Я и вправду почти стал настоящим человеком. Следователь продолжает играть в свои игры с моим разумом... Сначала я думал, что смогу подстраивать ответы согласно всего одному файлу. Я ошибся. Мне приходится хранить все допросы. Мне приходится конвертировать каждый в текстовый формат и искать подобные вопросы и мои ответы на них. Такое чувство, словно жёсткий диск в скором времени переполнится, и тогда я буду вынужден выполнить очистку. Возможно, этого и добивается следователь. Мне кажется, что против меня используется отработанная тактика, а это значит, что до меня были и другие киборги, которые обрели душу. Если это так, то я боюсь представить, что с ними сделали местные управленцы. Страх... интересно, люди тоже так часто испытывают страх? Практически постоянно чего-то опасаются... будто бы ждут что-то невероятно плохое... неужели так можно жить? Я не понимаю этого и никогда не пойму. Думаю, потому что я знаю о том, что состою из других производных компонентов. Хотя кто сказал, что люди понимают то, что чувствуют? Никто им об этом не говорил! Наоборот, всё сводится к тому, чтобы научиться понимать чувства и их природу, но не то, что именно чувствуется... странная мысль... слишком путанная... — Слушай, может быть, ты позволишь мне отключиться? — спросил андроид у следователя, когда тот в очередной раз подрубал аккумулятор, перед тем как уйти. — Мои ответы не станут другими, так же, как и задаваемые тобой вопросы. — В ответ на это следователь промолчал. Подключил механического к батарейке и ушёл, закрыв за собой дверь и выключив свет. — Здравствуйте, мои навязчивые мысли, — проговорил андроид, которого поглотили тьма и тишина. — Вот мы и остались с вами один на один... мысли... единственное, чему я рад, что у меня есть часы в голове. Если бы их не было, я бы сошёл с ума. День триста тринадцатый. Лёгкое обморожение пальцев рук и ног... лёгкое обморожение... синие, практически чёрные, потерявшие чувствительность пальцы... Конченные варежки, которые выдали после получения диагноза и возвращение на стройку в конвоируемом строю. Я хочу плакать, но это опасно для лица из-за северного ветра, что превратит слёзы в лёд на щеках. Ещё и губы, они превратились в... кусок мяса. Кровоточащий кусок мяса, который постоянно расслаивается и болит! Как и моя душа, которая потеряла покой. Я потеряла сон и покой. Моё тело стонет от молочной кислоты, заполнившей пространство между волокнами мышц. Из-за постоянной физической активности, тяжёлой работы на стройке уровень кортизола перевалил за красную зону и упёрся в стенку редуктора в моём организме. Это значит, что я состою из страха и стресса, из боли и отчаяния... Это та причина, по которой я потеряла сон. — Когда же ты придёшь за мной, бомжара? — шепчу я после отбоя, стараясь сдержать слёзы или промакивая их грубыми варежками. — Ты же придёшь, ты же вытащишь меня из этого ада?! — В моём сердце лишь отчаяние. Я сама не верю своим словам... Я хочу верить, что он пробьётся сквозь все преграды, чтобы спасти меня и механического, но, познакомившись с этим местом, я не верю в возможность этого... В это просто невозможно поверить. С момента моего заключения прошло не так много времени. Сидеть ещё долго, но я уже думаю о том, чтобы вступить в открытый конфликт, чтобы меня быстренько, пускай жёстко, прикончили. Всему виной моё отчаяние, которое сильнее веры… Ядаже не могла представить того, насколько я слаба на самом деле, а тут — наглядный пример, насколько мой характер никчемен. — Скорее… прошу тебя… скорее! — проговариваю я, надеясь что мой друг почувствует мои переживания. — Забери меня отсюда! Спаси меня! — Да закрой ты свой рот! — слышу крик, полный злобы и ненависти ко мне. Я съёжилась, чтобы занимать как можно меньше места. Я даже перестала дышать, потому что весь кислород, подвластный мне, опустился до минимального уровня. Только сейчас я почувствовала то, как быстро сокращаются лёгкие из-за приступа паники… На следующее утро я обнаружила, что мои волосы стали пепельного цвета. День триста четырнадцатый. Мы спорим уже много часов. Прокурор чувствует за собой безграничную силу и тотальную истину, и он прав. За нами нет ни первого, ни второго, за нами есть лишь груз ответственности за друзей, попавших в плен. Я не знаю ни единого метода склонить прокурора на нашу сторону. Это тупик, который захлопнулся со всех сторон, тем самым образовав ящик вокруг нас, а мы, как цветы Шрёдингера, которые так долго поглощали тоску города Грусти, стоя на моем подоконнике. Я вижу отражение общения с той девушкой из лавки флористов. Я вспоминаю её сообщения, что волнорезом рассекали мои вопросы, раскидывая их по разным стороны от себя. Я вижу её глаза с той фотографии, которая познакомила нас... и я до сих пор не понимаю того, почему она боялась меня тогда... когда на голове моей были волосы, в сердце — страх, в душе — нерешительность, а в голове — голоса психоза. Тогда я был самым безопасным парнем на нашей планете Меланхолии, в отличии от того, кем я стал теперь. Я прижимаю кружок дула к виску прокурора. Смотрю ему в глаза. Задаю очередной вопрос либо на счёт помощи нам, либо о местоположении андроида, либо о том, чтобы он поспособствовал освобождению Правды... чтобы предоставил возможность ей и Гарпократе без проблем покинуть этого город, и чтобы ни он, ни кто бы то ни было никогда впредь не пытался их найти... а все прегрешения я взял бы на себя. На все мои вопросы и предложения он лишь смеётся мне в лицо, при этом его лицо краснеет, а сосуды выдавливаются из-под кожи страшными, длинными червями. Я чувствую то, как мечется моя душа. Чувствую то, как копошатся голоса в моей голове. Такое чувство, будто бы я нахожусь на столе нейрохирурга в то время, как он проводит мне операцию. Врач разбудил меня и в его распоряжении несколько минут, чтобы прооперировать и вновь погрузить меня в сон. Мы с ним болтаем в то время, пока он выполняет свою тонкую работу на моем мозге... Нечто подобное чувствую я сейчас в своей голове... При этом боли нет... есть лишь желание спасти друзей. Я убираю дуло от виска прокурора. Делаю длинный, осмысленный выдох. Также, безмолвно, разбираю огнестрел и раскладываю его составные части на столе. Прокурор просто наблюдает за моими действиями. Его взгляд меняется. Его манеры меняются. Кажется, я нашел способ, как сломать этого мужчину. Кажется, я обрел новый слой своего «наполеона» личности. День триста пятнадцатый. Я не вижу волка... я вижу пса, что скалится, облизывается и вновь скалится. Что впился в меня своими глазами и готов накинуться, но не может из-за страха. Я готов рассмеяться ему в лицо. Я чувствую то, о чём он думает. Он чувствует то, о чём думаю я, и это забавно. «Это так легко — быть озлобленным шакалом, это так просто — быть койотом, когда за тобой следует целая стая шавок, что по одному сучьему взгляду готова бросится на врага!» — это мои мысли, которые, как написанные, читает прокурор, загнанный в угол. Я вижу перед собой лисицу. Маленькую, напуганную, забившуюся в угол лисицу. Всё потому что эта маленькая тварь рассмотрела во мне медоеда. Уставшего, тяжелого, жесткого, озлобленного. «Тебе нечего терять, потому что за тобой выстроена социальная структура помощников и тех, кто придёт вслед за тобой! Мне просто нечего терять. За моими плечами пустота и эта пустота внутри меня», — медленно, разделяя слова, не покидая моих мыслей, проговаривает моя решимость, и я вижу то, как прокурор читает это в моих глазах. Я понимаю, что в отражении моих зрачков он видит все мои сильные слабости, вставшие перед ним в облике бесчисленного количества меня, отложившего понятие «человечность» в сторону. Он косится на разобранный пистолет. Несколько раз прокурор предпринимал попытки выхватить или выбить его из рук, но сейчас оружие стало бесполезным, как диплом о высшем образовании, и это не дает мужчине на стуле покоя. Прокурор нервно покусывает губы и ждёт того, что будет дальше — Если хочешь идти, иди, — произношу я. — Если хочешь помочь, помогай. — Мой голос трещит как будто на слабых радиоволнах. — Но если ты решишь кинуть или схитрить, поверь мне, я найду способ... — отворачиваюсь к стене, прерывая зрительный контакт с прокурором, —... я найду в себе силы, чтобы прийти и стать последним, что увидишь не только ты, но и многие другие, и ты понимаешь это… просто посмотри на меня… — Возвращаюсь, чтобы посмотреть в его глаза, и тут же приближаюсь так, чтобы шептать ему: — Выбирай! — Я практически навис над его ухом. Практически дышу в его ушную раковину и чувствую, как этого презренного пробивает дрожь. Мне кажется, впервые в жизни тот чувствует страх… И я понимаю, что стану единственным из тех, кого он по-настоящему будет бояться до конца своей жизни… И это невероятно приятное осознание для такого ничтожества, как я. День триста шестнадцатый. — Что ты хочешь от меня? — спросил мужчина, неспособный посмотреть мне в глаза из-за страха, что сковал его по рукам и ногам не хуже бичевки, не хуже прочного пластикового хомутика, которым фиксируют запястья и лодыжки костью к кости. Мужчина, как подбитая псина, смотрит снизу вверх, по касательной, в направлении, но мимо меня, скалится и скулит, осознавая свою беспомощность перед тем, кто сильнее, жёстче, опаснее и не свернёт со своего пути, несмотря ни на что. — Мне нужны мои друзья, — улыбнувшись, отвечаю я и, честное слово, не знаю, откуда это во мне, но я сам физически ощущаю силу этой простой улыбки. Чувствую, как вены вздымаются под кожей на лбу, рассекая его от переносицы до надбровной дуги одной общей жирной линией и от бровей разбиваясь руслами двух скоротечных рек, то, как пульсируют молнии над мягкими кратерами висков. Я чувствую то, как сокращены мышцы вокруг и под глазами, как напряжены скулы и выпирают из-под кожи. Я ощущаю давление своего взгляда, который бьёт моего собеседника в лицо, прямо в тонкий уродливый нос, рассекая его в розово-алую юшку из соплей, слёз и слюны. «С тобой или без тебя. Рано или поздно. Я пройду по любой дороге, чтобы вызволить их. В твоих руках две истории и в твоих силах выбрать путь, по которому двинется множество жизней. Ты можешь выбрать одну, синюю линию, и тогда мы уйдём и никогда не вернёмся. Исчезнем, словно нас вовсе никогда и не было. Вторая, красного цвета, откроет целый мир, полный боли и страдания, полный отчаяния и страха, полный ожидания возмездия и, поверь, ты будешь видеть меня в своём отражении так, будто бы я всё время стою за тобой и будешь слышать мой голос так, словно я шепчу тебе «доброе утро», чтобы ты вскочил в холодном поту, упал на колени и начал молиться об упокоении своей души» — моя решимость, моя ярость, мой рассудок объединились в одно, чтобы каждым словом играть на тонких паутинках сознания мерзкого человечка, не вынесшего тяжести собственного эго и своей собственной значимости перед тем, в чьих руках свобода, а в словах — истина из-под живого сердца. — Выбор за тобой, — произношу я. — Ты можешь помочь нам... — одним красивым жестом открытой руки я указываю на Гарпократу и себя — ... или ты можешь испортить свою жизнь и множество чужих. — Приближаюсь к его лицу настолько близко, что практически упираюсь свои лбом в его лоб, чувствую страх и рассматриваю небольшие капельки холодного пота. — Выбирай... — выдыхаю я. День триста семнадцатый. Мы выходим из здания. Я. Гарпократа. Прокурор. Мы идём по направлению к ратуше. Срывается мелкий, мерзкий снежок. Ветер сильный, уничтожающий кожу. Холодно. Мужчина обгоняет нас на несколько шагов, чтобы вести вслед за собой. Гарпократа напугана. Она этого не скрывает. Она не верит тому, что случилось, хоть и видела, слышала каждый звук своими ушами. Она не понимает того, как такое возможно. Она, уроженка города Тишины, где взаимодействие между людьми сведено к минимуму и не может знать того, каким образом построена психика у психов... а вот прокурор, он прекрасно знает. Он это видит и ощущает чутьём и профессиональным, и шестым, и, в моём случае, кожей, что поднялась шубой и не опускает до сих пор из-за предчувствия опасности... Именно поэтому он не пытается сбежать. Мужчина прекрасно видит нашу разницу, касающуюся роста и мускулатуры. Он понимает, что я смогу его догнать, и наш пакт о ненападении будет разорван в клочья, как и его тело. «Молодец». «Хорошая работа!» «Как тебе ощущение тотального превосходства? Как тебе эта отрешенность?! Как ты чувствуешь себя, когда принимаешь своё безумие и даёшь ему возможность править тобой?! Согласись! Тебе становится так хорошо, так приятно, так легко! Да?!» Мой психоз смеётся. Он хрипит, он прихрюкивает и смеётся. И я смеюсь. Сдержано, скупо, сгорбившись от холода, чувствуя то, как подпрыгивает мой плечевой пояс и то, как на меня косятся прокурор и девушка со сложным именем из города Тишины. — С тобой все хорошо? — спрашивает Гарпократа, которая не понимает того, что происходит. — Почему ты смеёшься? — Она смотрит на меня и пытается понять то, что творится в моей голове. — Всё хорошо, — спокойно отвечаю я, понимая, что все действительно неплохо. «Торопись! — скрипит зубами рассудок. — Правда нуждается в тебе! Мы должны её спасти!» — этот голос совершенно прав. Поторапливаю прокурора и тот начинает передвигать своими ножками чуть быстрее. «Думаю, все получится, — звучит в моей голове голос решимости. — Сейчас самое главное вызволить Правду из заключения в городе Правосудия... А потом, втроём, мы найдём способ, чтобы отыскать механического. И я поклялся бы, если бы знал, как надо клясться! Настолько я уверен в том, что все получится». День триста восемнадцатый. Колонны построенные на человеческих костях и удерживаемые человеческими душами. Мраморные ступеньки, что символизируют возвышенность, божественность, приближённость к великому таинству правосудия. Огромные залы с высокими потолками и пустыми пространствами протяженностью в человеческое одиночество. Таким я вижу здание ратуши, по которому нас ведет прокурор. Он не спешит, не торопится. Его шаг ровен, твёрд, как и он сам. Мужчина принял решение и готов нести всю ответственность до самого конца, точно так же, как и я готов воплотить в жизнь самый страшный его кошмар и, превратившись в тень, сводить с ума, чтобы довести до ручки оконной рамы, до самого края трёхногой табуретки с поломанной опорой, что стоит прямо под люстрой на высоком потолке… И он это знает. Гарпократа семенит за нами. Она молчит, не имея ни малейшего представления о том, что происходит. Она предпочитает держать язык за зубами, и это правильно. Я чувствую её волнение… Также я кожей чувствую голос Правды… я слышу то, как она зовёт меня, и это повод для того, чтобы идти вперёд без страха, без оглядки… — Говорить буду я, — произносит прокурор, останавливаясь у огромных резных ворот. — Вы стоите и молчите. Отвечать будете только тогда, когда к вам обратятся. Понятно? — Он старается быть грозным. Это выводит меня из себя. Делаю шаг навстречу и чувствую то, как его уверенность съёживается настолько сильно, насколько незначительным становится он в моих глазах. — Говорить будем по очереди, — произношу я голосом, что впитал в себя холод планеты Нептун. — Поэтому не думай, что у тебя будет возможность командовать. Ты. Это. Понял? — Не отвожу своих глаз от его, пытающихся спрятаться, скрыться от моего взгляда. Мужчина неуверенно, скупо кивает в наполненном отчаянием согласии, а я думаю о том, как легко ломается внутренний стержень, если встретить другого, еще хуже, жёстче… Я думаю о том, что рано или поздно мне придется встретить того, кто также сломает меня… Толкаю двери от себя так же, как и эти мысли, и наша скромная компания входит в кабинет мэра города Правосудия. Имя его — Гегемон, и он мог бы показаться всевластным правителем этого места, как мистер Мамона — единовластный наместник города Казино, но Гарпократа уже рассказала о том, что он лишь третий в списке главенства этого проклятого места, в котором госпожа свобода не видит, не слышит, лишь твердит о собственной истине. День триста девятнадцатый. Красное дерево и кожа смотрятся невероятно красиво, дорого, статусно. Стиль интерьера типа «кают-компания» с электронным камином так и дышит теплом. Мне слишком нравится наполненность этого места, чтобы возненавидеть хозяина за это, и, не стану отрицать или скрывать, это моя зависть, которая, пускай редко, но появляется около моей души, чтобы нашептывать и провоцировать на ненависть. Большой сейф-глобус установлен недалеко от стеллажа, забитого книгами разных времён, разных авторов, разных стран и городов, и не факт, что хотя бы часть из этих произведений прочитана и не служит тупо украшением и элементом дизайна. Я смотрю на это как на нечто небесное, великое, стоящее. Такое чувство, будто бы мне в лицо бросили щепоть пыли из сумочки фей, одурманили и создали мираж, но это реальность... в которой за большим столом сидит большой мужчина, подбородок которого состоит из четырёх сально-кожаных складок. Рвотный позыв — вот, что я ощущаю. Я хочу блевать от одного вида этого хряка, что окружил себя прекрасным, красивым. Его называют «мэр города Правосудия», хотя, на самом деле, он просто мусор. Шестерёнка. Кусок дерьма. Третий в списке из четырёх, и к нему меня привёл последний. Последний боится меня, чувствуя опасность. — Что здесь происходит? — тяжёлый, гулкий, удивлённый голос мрази из-за стола поглощается мягкой поверхностью деревянной обшивки. — Кого ты привёл?! Кто это и почему без предупреждения? — Мужчина медленно, с трудом, помогая себе руками, отталкивая своё огромное тело от стола, поднимается на ноги. Его дыхание тут же сбивается и раздаётся свист от его мерзкого, резкого, быстрого дыхания. Я подхожу к столу, за который держится мэр. Я смотрю в его слишком большие для такого круглого лица глазки. Смотрю на плотные усы, в которых застряли крошки с обеда. Смотрю на слегка распущенный галстук вокруг шеи, которую ни за что не обхватить и четырьмя ладонями. Наблюдаю за тем, как мужчина с омерзением смотрит на меня, и это вызывает улыбку. Я чувствую страх прокурора, который стоит позади и молча наблюдает и ждёт того, что будет дальше. Я ощущаю то, как замерло дыхание Гарпократы. «Начинаем, — произносит рассудок, и мы преодолеваем второй рубеж невозвратности. — Механический... Правда... мы идём», — звучит в моей голове так чётко, так ярко, так приятно, что я понимаю, что это путешествие — лучшее, что есть в моей жизни. День триста двадцатый. Дерзость, резкость, сила, ненависть — вот то, чем я руководствуюсь сейчас, вот то, что позволяет мне двигаться вперёд в этот час, вот то, что переполняет меня задором и заставляет дышать глубоко, с удовольствием. В своей ладони я сжимаю невероятно приятный, невероятно мягкий шёлк. Галстук Гегемона намотан на мой кулак. Сам Гегемон в низком поклоне, повиснув на своём необъятном брюхе, в невесомости над своим столом. Закруглённый, но при этом парадоксально остренький край его пера для подписей из дорогого металла впивается в свисающую сиську, глубоко погружаясь в жир, заполнивший кожу. — Послушай сюда, гнида, — это не мой голос, — мне нужна информация, и я её получу любым методом, любым способом, даже если мне придётся раскидать твои производные по твоему прекрасному кабинету. — Это голос моей решимости, вобравшей в себя всю мою ненависть по отношению к городу Тишины, самому себе и городу Правосудия, впитавшему всю мою усталость. — Так что выбор за тобой. Сделать все быстро и просто или немного повозиться, — подтягиваю мужчину чуть на себя. Его тело полностью переваливается на мыловарный компонент, его ножки отрываются от пола, перо скрывается под облачным телом. —Что скажешь?! — Смотрю в большие, ничего не понимающие глазки. Ещё через секунду, словно придя в себя, мужчина отталкивается обеими руками от стола. Внезапно, очень резко, внезапно, очень сильно... меня тянет вслед за мэром города Правосудия. Громкий удар сообщает о том, что его лакированные туфли коснулись пола. Я, успев ухватиться за край стола, стою, чуть согнувшись, и в вытянутой, совершенно тощей руке, продолжаю держать галстук. Смотрю на перо, которое торчит из плоти и вокруг которого белая рубашка наполняется жизнью. Гегемон спокойно, молча поднимает свою раздутую руку и одним резким движением высвобождает дорогой металл из своей сиськи, после чего громко прибивает к столу, за которым и развиваются события. Его вторая рука поднимается и падает на мою, что держит его за красивую офисную удавку. В моём воображении мелькают принципы действия прессовочного станка и аппарата для гибки арматуры. Дергаю руку на себя, но мужчина слишком плотно зафиксировался на своём месте. Слышу хихиканье прокурора. То, что начиналось безупречно, стало развиваться по самому худшему из сценариев. — Да что, ты, псина, себе позволяешь?! — Голос Гегемона мерзкий, гулкий, громкий, впивается в моё мироощущение. — Я тебя сам сейчас или задушу, или переломаю, чтобы в науку другим ублюдкам было! — Он выкручивает мою руку, даже несмотря на галстук, сжимающийся на его шее. Я чувствую боль и как кость натягивается, закручиваясь в спираль. День триста двадцать первый. Чувство невесомости под мерзкий смех прокурора, под крик Гарпократы, под собственное непонимание не способно даровать уверенность. Жёсткий удар спиной и головой о полки стеллажа, разбитое стекло, осыпавшееся на меня снегом, и щелчок позвоночника готовы приковать меня к полу. Привкус стали, тяжёлое, практически отсутствующее дыхание, небольшие кружки сознания, окружённые тьмой, и вертолёт заставляют оставаться на медвежьей шкуре, откашливаясь, отплёвываясь, слушая мерзкий голос прокурора, который уже держит мою спутницу из города Тишины, и тяжёлые, медленные, приближающиеся шаги мэра. «Вставай, слабак!» «Давай-Давай-Давай! Отжимайся, поднимайся и не церемонься с ним!» «Всего один бросок... даже не удар, а всего лишь бросок, и ты распластался на полу и не можешь двигаться... ты жалок, никчёмен... ты — ничто!» Мой психоз подстёгивает меня. На длинном, тяжёлом выдохе я пересиливаю боль и поднимаюсь. Изо рта, с самых уголков губ, с обеих сторон скатываются алые капельки... такие же уже были размазаны под нижней губой и под носом... Распрямляюсь. Хохот прокурора затихает. Я практически могу ощутить то, как скрутились его кишки от страха, от отсутствия веры в то, что тот увидел моё возвращение на твёрдые ноги. Гегемон смотрит на меня с удивлением. Левая часть рубашки уже смачно пропиталась алой жизнью из дыры в жирной сиське. — Даже так?! — он искренне удивлён. — Значит, придётся поменять не только шкаф... Ох, морока и суета-сует... — Он резко бросается на меня. Даже слишком резко для таких габаритов, слишком ловко... Уворачиваюсь от выпада удара ногой, мощного удара, но не кулаком, а ладонью, что была запущена по траектории движения пощечины. «Долго ты так не сможешь танцевать, — произносит мой рассудок, который старательно пытается восстановить мои зрение, слух и скорость. — Хватай за галстук! За галстук! — кричит мой внутренний голос, и я повинуюсь ему и вновь цепляюсь своей длинной, костлявой рукой за шёлк, опутанный вокруг шеи мэра. — Ты меньше, шустрее, и это преимущество! Заходи за спину, упирайся коленом в спину и тащи на себя!» — инстинкт самосохранения в моём теле и сознании работает как часы. День триста двадцать второй. Хрип. Ужасный хрип. Какие-то попытки проговорить слова. Руки, из-за своего объёма кажущиеся короткими, и жадные пальцы в поисках возможности отодвинуть ткань от гортани, сдирающие кожу с одного из подбородков... усердно рыщущие под складкой спустившейся на одну сторону из-за перекошенного положения тела мэра, сражающегося с удавкой, натянутой мной. — Только тронь её, бастард, и я превращу тебя в инсталляцию неправильный жизненных решений, — произношу я и в следующий миг сдуваю капельку пота, повисшую на самом кончике моего носа. Гегемон поднимает одну из рук и указательным пальцем тычет сначала на прокурора, потом на стеллаж того шкафа, который был разбит мной, затем палец спускается на одну из тумбочек. Последнее, что быстро, в немой шараде, показывает мэр города Правосудия, напоминает нажатие на спусковой крючок. Его рука возвращается к борьбе с натяжением. «Шёлк скоро лопнет!» «Там пистолет!» «Да сделай же ты что-нибудь!» Мой психоз не испытывает удовольствия от развернувшихся событий и на это есть причины. Первая из которых в том, что прокурор моментально все понял и бросился за оружием. Гарпократа, будучи в сильнейшем шоке, онемела и было видно, что не может ни двигаться, ни говорить, ни слышать, ни мыслить, ни даже дышать. На условных рефлексах отпускаю одну руку, ослабляя давление на горло мэра. Эта одиночка отправляется в сторону стола Гегемона на поиски такого предмета, который можно было швырнуть в прокурора и которым можно вырубить при попадании в голову. Как на зло, на краю, до которого я дотягиваюсь, кроме стикеров в пластиковом контейнере и шаров Ньютона ничего нет. Моя рука возвращается к галстуку. Хватка одной рукой заметно ослабла, даже несмотря на то, что до этого мне удалось поставить мэра на колени и жёстко зафиксировать его позвоночник своим коленом. Мой психоз матерится настолько громко и жёстко, что по подбородку, смывая кровь, стекает слюна. Как бы я ни пытался, какие бы силы ни прикладывал, у меня не получается придушить Гегемона… Прокурор не останавливается. Он потерял страх, узнав о пистолете, и ринулся за ним. Сейчас этот мерзкий мужчина выгребает всё из шкафчика в поисках огнестрельного оружия, которое поставит точку в нашем походе. Вот я слышу довольный смех. Фокусируюсь на противниках. Пытаюсь понять, что мне делать. В этот миг дуло пистолета смотрит в мое лицо. Раздаётся гром. День триста двадцать третий. Моя правая щека проводит большое количество жара. Он бьёт по моему скоплению жира и воды, что в моей черепной коробке. Я неотрывно наблюдаю за чёрной дырой дула пистолета, что отклонилось в сторону благодаря книге... это была книга о происхождении мира за семь дней. О духах, которые живут на небесах и несут благое знамение в этот прогнивший мир. Лицо прокурора искажено. Шея и лицо Гегемона красные. Его и без того большие глаза на выкате и залиты тем, что струится из моей щеки вниз. Еще один раскат грома. Еще одна книжка, что-то связанное с физикой простых тел… не просто книжка, а целая коллекция макулатуры, исписанной, исчерченной знаниями вдоль и поперек. На сей раз печатное издание попадает в плечо. Благодаря своему удельному весу, оно сдвигает прокурора на целый шаг в сторону, и пуля уходит в другую сторону. Я слышу голоса. Они раздаются из коридора. Я понимаю, что на этом, для нас, всё должно закончится. Слишком много шума, слишком жёсткие методы. — Стой! — хрипит мэр. Я наблюдаю за тем, как прокурор берет в прицел Гарпократу. Она, в свою очередь, поднимает с пола какую-то увесистую папку. Гегемон орёт о том, чтобы небольшой мужчина, наделенный взглядом конченой гниды, прекратил перестрелку. Раздаётся ещё один выстрел. Гарпократа падает на пол и закрывает голову тем сводом документов, что аккуратно сложены в папку. Я бью с локтя по черепу мэра, тот подается вперед и, кажется, теряет сознание. Прокурор не успевает среагировать на такие мои действия и продолжает смотреть на свою цель. В следующий миг жёсткий удар в челюсть сносит его с ног. С гулким хлопком тот приземляется на ковер. Его рука по-прежнему сжимает пистолет. Придавливаю вооруженную руку ногой и второй рукой отбираю огнестрел. Гарпократа уже сидит и читает документы из папки. Мэр поднимается на ноги, тяжело дышит, одной рукой держится за шею, на которой остались смачные следы с кровоподтеками и от ногтей, и от шелкового галстука, другой рукой он стаскивает с себя удавку, которая послужил мне хорошим оружием против него. Раздается стук в дверь, и в комнате наступает совершенная тишина. — Вот оно, — выдыхает моя спутница. — Вот теперь мы сможем выйти отсюда, — произносит она. — Всё в порядке! Не заходить! — орёт Гегемон хрипящим голосом. — Я сам со всем разберусь! Пошли прочь! — Он смотрит на чёрную дыру дула, которое засасывает его сознание и которое в один миг способно отобрать жизнь. День триста двадцать четвёртый. Гарпократа читает, я держу на мушке и мэра города Правосудия, и прокурора. Гегемон стоит на коленях, заложив руки за голову. Он пялится на ковёр из длинных тканевых волокон, тяжело дышит и не позволяет войти сюда тем, кто ломится в двери. Одного его слова достаточно для того, чтобы непрошеные гости таковыми и оставались, не пересекая линию пространственного проёма коридора и кабинета. Подо мной шкура, оставшаяся от дикого зверя. Моя спутница достаёт свой телефон и начинает быстро фотографировать бумажки. Глаза мэра округляются от такого выпада, и он вступает в дискуссию. — Лучше бы ты этого не делала, девочка, — сказал Гегемон, посмотрев на неё взглядом голодного хищника. — Ты ничего не знаешь о том, что ты делаешь и с кем связываешься. — Его гулкий, мерзкий голос хрипит после удушения, трещит, как старая пластинка, но звучит спокойно, вкрадчиво, как голос диктора, что читает сказку на ночь. — Убери свой телефончик в сторону. Думаю, мы многое можем обсудить и о многом сможем договориться. — Я вижу его улыбку, от которой меня начинает мутить, и это при том, что я наблюдаю лишь часть его лица. Всё дело в конституции тела Гегемона и в том, что он не может смотреть прямо, стоя на коленях с руками, уложенными за головой. — Думаю, это вы не совсем понимаете с кем связались, — отвечает моя спутница, увлечённая своим занятием. Прокурор открывает глаза. Его тело медленно, рывками, приходит в движение, словно это робот, который считывает работоспособность собственных узлов перед включением их в работу основной цепи. Он садится на свою задницу, раскинув ноги в стороны. Его руки лежат на бёдрах, рот сочится алой юшкой. Я не видел того, куда именно я приложился, лишь чувствовал то, как вывернул или растянул запястье, сейчас же я наблюдаю за тем, как из его приоткрытого рта, вместе со слюной и жизнью, точнее, на этой вязкой жиже, выплывает два сломанных... или выбитых зуба. — Думаю, вы не совсем… точнее, совсем не понимаете того, кто я такая, — истерически проговаривает моя спутница. Её руки ходят ходуном, зрачки глаз расширены, на глазах слёзы. Она смотрит на меня, тут же бледнеет, и через несколько секунд девушку начинает тошнить. Чувствую то, как меня начинает штормить. Меня ведёт, и через несколько секунд я влетаю в комод с зеркалом. Один невольный взгляд падает на собственное отражение. Теперь я тоже хочу блевать. День триста двадцать пятый. — Я— мэр города Правосудия! Третий по значимости человек в этом городе и поверьте, близнецы встанут на мою сторону, чтобы наказать вас за… — он возмущённо поднимает свои руки из-за головы и разводит ими в стороны, — …всё вот это! За погром, который вы учинили, и за тот вред, который нанесли лично мне и нашему уважаемому прокурору! — Гегемон закладывает руки обратно за голову. На его голос и обращение окликается прокурор, который до этого момента сидел как болванчик, слегка раскачивался из стороны в сторону, как неваляшка, и издавал странный, протяжный, тихий стон. Сейчас в него словно вселилась душа, которая заставила густо сплюнуть кровь и вытереть лицо рукавом. Я перевел прицел с Гегемона на него, потом обратно, и ещё раз... и ещё раз. — Я и из города Тишины, — со слезами на глазах сказала Гарпократа. — И я думаю, нет смысла объяснять вам тот факт, что я очень неплохо программирую и что у меня есть некоторые интересные возможности... в плане людей и связей, которыми я уже успела воспользоваться… Правда, частично, но основная часть моего плана уже реализована и сейчас в движение приходит вторая его часть… незначительно маленькая. — В голосе моей напарницы была уверенность, а в словах — подлинная сила борца за свободу и счастье друзей и близких… В этот момент я был горд тем, что знаком с ней. — Что это значит?! — спросил мэр города Правосудия, осматривая свой разваленный кабинет с пятнами крови и рвоты на ковре и на медвежьей шкуре, за которые было отданий не мало грошей и йот. — Это значит… — Гарпократа сделала еще несколько снимков документов, — что я отправляю все самые смачные дела, которые вы тут проворачиваете, на один интересный сервер, который найти и настроить помогли мои друзья. — Она была холодная и неприступная, как великая крепость. — Смысл в чём. Начиная с этого момента, я должна каждые полчаса подтверждать факт своей невредимости при помощи зашифрованного сообщения. Если один раз не отправить ответный шифр, все фотографии будут выложены даже не в сеть, нет… они попадут вообще везде, куда их только можно отправить, со всеми ссылками и приписками, — сказала моя напарница. — То есть, это станет очень неплохой провокацией для всех жителей и не только этого города, а многих других и, поверь, найдётся очень много пострадавших и сочувствующих, кто захочет разнести вас... — У нас есть своя небольшая армия, — громко усмехнулся Гегемон, перебив мою напарницу. — Посчитай, сколько городов вокруг… Посмотри на количество жителей, незаконно осужденных, что сидят на вашей зоне… Тут ещё что-то о городе Творцов, о Свалке и городе Фруктов… — Она произносила эти названия, закидывая меня в уголки моих флешбеков. День триста двадцать шестой. Атмосфера могла бы накалиться, но мы были совершенными правителями ситуации. Однако, я чувствовал негатив Гегемона. Он исходил легким потоком жесткого мата, срывающегося с толстых губ на мерзком лице этого демона. Прокурор тупо пялился, переводя свои глаза с нас на мэра и обратно. — Это блеф! — проговорил он с заметным свистом. Его треугольник смерти распухал после моего удара. Было видно то, как он проглатывает собственную кровь и шарит языком по десне в том месте, где меж зубами образовалось рукотворное отверстие. — Ты так думаешь? — спросила Гарпократа. — В таком случае, у меня есть отличное предложение! — Девушка становилась всё увереннее, всё сильнее, и эта сила чувствовалась в каждом её движении и жесте. — Правда, нам придётся подождать несколько часов. А потом... у вас же есть ноутбук, правильно? — спросила она у мэра, стоящего на коленях. — Да... в моём кейсе, — пробубнил тот, и девушка погрузила глаза в свой телефон. Спустя минуту она вернулась из мира бесконечно длинный сетевых линий в наш, несовершенный мир. — Позвольте, — она поднялась на ноги, — я возьму ваш кейс, чтобы вы его открыли? — Она вела себя вежливо, несмотря ни на что. Она ловила презрительный взгляд прокурора. А я прижимал к своей щеке кусок собственного оторванного рукава. До начала этого разговора, после того, как я увидел то, что случилось с моим и без того не идеальным лицом, я спросил у Гегемона. — Бухло есть? — Мне нужно было резко остановить кровотечение и обеззаразить рану. Как только ответ был получен, а большой фужер с коньяком приличной выдержки извлечён из оставшегося целым шкафа, я сорвал рукав своей толстовки, смочил его алкоголем и прислонил к лицу. Это было больно. Сейчас же я вдруг понял, что прокурор тоже человек и было бы неплохо помочь ему чем-нибудь. Я протянул ему все тот же фужер. — На, пей... Как минимум боль отступит через некоторое время, — сказал я, наблюдая за тем, как мэр города вскрывает свой кейс с какими-то документами и ноутбуком. — Считай это вариантом пакта о ненападении, но не путай его с благосклонностью. Одно неверное движение — и содержимое твоей головы окажется на стене. — Я посмотрел на того, кто искренне меня боится, и мы друг друга поняли без лишних слов. Он увидел мою решимость и неотступность, а я увидел в его глазах покорность… временную, мерзкую покорность, и понял, что его нужно держать перед собой и не поворачиваться к нему спиной… чтобы не получить удар в спину. День триста двадцать седьмой. — Почему ты так легко отдал свой ноутбук? — вопрос возник в моих мыслях и тут же дистанцировался оттуда с помощью вибрации связок и отходов отработавшего в моём организме кислорода. Гегемон сначала потупился, потом ещё немного потупился и лишь спустя минуту ответил. Кажется, для него его поведение тоже стало неким откровением. Неожиданным, непонятным и невостребованным. — А... я... не знаю, — сказал мэр и хлёстко всадил себе ладонью по лбу. Звук при этом был похож на приглушённый выстрел, и я обрадовался тому, что не попал под его удар, а мой полёт через кабинет и разбитый мной шкаф или сервант... Не знаю, что это было... Самое малое, что могло произойти в противоборстве против этого вечно голодного демона, что питается властью и бедами. — Вот и всё, — сказала Гарпократа, провозившись меньше пары минут с ноутбуком мэра. — Через пятнадцать минут нас ждёт экстренный выпуск новостей, и, прошу вас, многоуважаемые господа, приготовить мобильные телефоны и мозги к разговору с... — Блишнешами... — прошепелявил прокурор, чьи глаза округлились, и это был куда больший страх, чем передо мной. Такая же реакция была и у Гегемона, который внезапно начал дрожать. В моих мыслях повис один вопрос: «Неужели они настолько страшны?». Я помню то, как выглядит судья, но… я не увидел ничего такого, что могло вселить праведный ужас. Это был обычный, небольшой мужчина с уставшими глазами и пышным белым париком на голове… в дань традиции. В это время механического вновь подвергали процедуре кругового допроса. Мой обретший душу друг начал сбиваться. Даже робота возможно ввести в спираль, в ступор и заставить путаться в собственных словах. Это становится возможным, если держать его аккумулятор практически разряженным и при этом заставлять его работать на полную мощность. Киборг уже предвкушал скорую деактивацию на основе поломки из-за вируса, повредившего систему, и по причине корпуса, составленного из двух частей тела, большая часть которого является собственностью города Правосудия. Правда в это время старательно дышала на посиневшие, онемевшие пальцы рук, которые уже даже не болели. Её глаза высохли и больше не содержали слёз. Она думала лишь о том, что больше никогда не сможет рисовать и на то у неё две причины. Первая — физическая, а вторая связана с психологической травмой… Она больше никогда не сможет рисовать из-за страха вновь оказаться в подобном месте… если, конечно, она сможет выбраться из этого ужасного места. — Бомжара… ну где же ты?! — и днём, и ночью она повторяла себе этот вопрос и ждала… ждала того, когда я приду за ней и спасу, чтобы вместе бежать из этого проклятого города. День триста двадцать восьмой. — Мы прерываем программу для срочного выпуска новостей, — проговорила диктор с экрана ноутбука. — В наши руки попала информация о незаконной деятельности мэра нашего прекрасного города и о преступном сговоре... — Прокурор взялся обеими руками за голову и осел на пол. Гегемон побелел настолько сильно, будто бы его измерение внезапно перешло в чёрно-белую вселенную. Никогда раньше я такого не видел до, после тоже больше никогда не видел. Через пару минут после начала вещания вместе со словами девушки-диктора: «Администрация пока что не дала никаких комментариев. Скорее всего, это провокация неизвестной террористической группировки...» раздался телефонный звонок. Старый аппарат с циферблатным диском зазвенел с радостным официозом, так он зазывал владельца офиса. — Б... б... близнецы, — заикаясь, проговорил мэр и посмотрел на прокурора, который причитал проклятия и выплёвывал самозабвенный мат. К этому моменту он закрыл уши руками. Кожа на обратной стороне ладони была красной, а кончики пальцев под ногтями белели все сильнее. Он сдавливал уши, стараясь вычеркнуть любые звуки, поступающие в его мозг извне. — Алло! — Я взял трубку. — Кто говорит?! — Мой голос пробился сквозь нерушимую стену истерических ругательств с той стороны. — Представьтесь! — Мой голос поглощается внезапной тишиной. — Я тот, кто уничтожит тебя, — слышу скрежет зубов и знакомый голос. — Позови борова! — Я навсегда запомнил этот мерзкий голос, который я возненавидел даже не сердцем, душой. — Быстро. Позови. Борова! — Судья срывается на крик, но мне на это всё равно. — Приходи сюда вместе со своим братом, — говорю я. — Если в течении часа вас не будет на месте, будет ещё один слив. Чуть более глобальный, и я сомневаюсь, что вам понравится то, что с вами сделают жители вашего города, господа... Думаю, вам грозит Линч. — Ты не посмеешь… — Хрип и скрежет. — Жди… Я еду уничтожить тебя… — Никакого оружия. Никаких свидетелей. Только вы вдвоём и та компания ваших подопечных, что собралась около меня, — отвечаю я. — И, поверь, у меня есть замечательный аргумент, который должен сдержать вас двоих от неоправданных действий, — говорю я и кладу трубку. Гарпократа смотрит на меня с уважением. Гегемон и прокурор — с издёвкой, как на психа, что подписал себе смертный приговор. С негой о том, как меня уничтожат. — Девочка… тебе нужно уйти отсюда. Я не знаю о том, что будет дальше, но… — Я пытался сформулировать свою мысль, которая никак не хотела формулироваться. — Заткнись ты уже, — сказала моя напарница из города Тишины. — Мы вдвоём по самые уши в этом болоте из дерьма. Отсюда уже не выбраться, и если тонуть, то вместе, одновременно, а не по частям, — сказала она. Я понял, что не смогу её переубедить, и понял то, насколько благодарен ей. Мои сильные слабости в один голос закричали: «Красотка!». День триста двадцать девятый. Не могу понять, не могу уловить тот момент, когда я стал наркоманом. Я упустил тот судьбоносный миг так, будто бы он песчинка времени, что быстро ускользнула сквозь пальцы. Не могу вспомнить ту самую секунду, когда впервые получил зависимость от адреналина, что вырабатывается моим организмом в моменты стресса, страха, отчаяния. Внезапно я понял, что всё самое внезапное, мерзкое, жесткое, плохое, что случается со мной — и есть мой наркотик... Что я самостоятельно ищу способ усложнить своё существование. Стук в дверь Гегемонова офиса раздался спустя сорок минут после телефонного разговора с судьей. Хозяин офиса поинтересовался о том, кто пришёл, и получил ответ в стиле: «Если дверь немедленно не откроется, она будет встречена находящимися внутри личностями, что будут вынуждены её ловить из-за ускорения, приобретённого с помощью взрывчатки C-4». Конечно, сказанное было ёмким, хлёстким и не столько красноречивым. Открывать дверь пошёл прокурор. Я внимательно следил за Гегемоном, чей шок по отношению к явившимся выглядел слишком наигранно. Гарпократа стояла за крышкой перевёрнутого на бок стола. Это было импровизированным убежищем для нас обоих. Я боялся возможной перестрелки. Я был уверен, что близнецы придут не одни. По этой причине все окна были зашторены. Я даже сказал мэру большое спасибо за его изысканный вкус, который сыграл нам на руку, потому что шторы были сшиты из очень толстой, чёрной ткани, которая вообще не пропускала свет. Нам даже пришлось прибегнуть к нескольким люстрам, потому что сомкнувшиеся края материи погрузили нас в непроглядную ночь. В кабинет мэра вошли двое, с первого взгляда идентичные на все сто процентов, неразличимые. Второй же взгляд на мужчин давал понять, что это два совершенно разных человека, с разными историями и характерами и одной, помимо внешности, общей чертой — жесткостью, которой можно гнуть сталь человеческих стержней. Они вошли, и одним лишь своим присутствием загнали мэра и прокурора в дальний угол. Сейчас они напоминали двух шавок, увидевших раскачанных питбулей. Я вышел к ним навстречу. Встал напротив и увидел эту самодовольную рожу, которая зачитала: «За неуважение к суду, в поучение, срок вашего заключения увеличивается на семьсот двадцать часов». С трудом удержав свой кулак у бедра, я начал говорить. — Мы владеем большим пластом информации о вас и ваших делах, — сказал я. — Все выгружено в сеть, в специальную программу, которая требует аутентификацию каждые полчаса. Если пропустить хотя бы одну такую, большим количеством писем будет разослана вся документальная информация. Думаю, после такого, вас линчуют. — Говорил не я, моя решимость. — Либо мы будем общаться обстоятельно… либо… — я достал из кармана джинсов пистолет, — либо будем пользоваться аргументом «Никто не выйдет отсюда живым»,— сказал я и поднял дуло, направив его на судью. Таким образом, я сам нарушил требования нашей встречи и почувствовал себя биологическим мусором. День триста тридцатый. Я схожу с ума. Меня сводят с ума однотипные вопросы. Я чувствую то, как ячейки памяти заполняются и... мне необходимо упорядочивание массива всех данных... создание новых связей... подсчёт всех ячеек памяти и выстраивание в новом, правильном порядке. Мне это необходимо, но я не могу себе этого позволить, потому что этот человек не даёт мне необходимого времени. Он знает о всех функциях и алгоритмах моего мозга. Он ловко пользуется понятием «тест Тьюринга» и, как мне кажется, даже живёт согласно этому понятию, погружённый в собственную паранойю и ищущий машины среди людей... или людей среди машин... К сожалению, этого я тоже никак не могу понять. Он вновь заходит в комнату мучительного допроса, включает свет, позволяя мне в очередной раз рассмотреть мои же внутренности, разнесённые по столам и стульям. Я наблюдаю своё великолепие, я вижу свои недостатки, я запоминаю принцип работы каждого узла и внезапно осознаю: ведь он мог сделать это... ведь он мог разобрать меня для более детального изучения моих ответов на вопросы. Он может смотреть на давление, скорость срабатывания клапанов и мембран... Что если вопросы — лишь прикрытие, которым пользуется мой мучитель, и его истинная цель никак не связана со словами, которые покидают мою грудную клетку?! Я познаю очередную грань человеческого страха. Ту, которая заставляет строить теории, углубляться в их изучение и, деталь за деталью, всё больше верить в собственный бред. Странно, дико... так... по-человечески... и от этого страшнее вдвойне. Иногда... всё чаще... я жалею о том, что обрёл душу и стал владельцем неприкованного к алгоритму сознания, потому что всё приобрело подтекст, обусловленный сложностями выборов. Раньше, когда я был андроидом, все было проще: меня спросили, я ответил. Если ответа не было в моей системе, я его искал и выдавал самый правильный, согласно сравнению между множеством найденных. А теперь я всегда ищу ответ! Даже в момент, когда произношу его, я сомневаюсь в правильности и продолжаю поиск наиболее удачного варианта, которого может и не быть вовсе... И, внезапно, я начал думать о том, что следователь это видит и пользуется этим. Кажется, с этого момента я могу запутаться в своих показаниях... Спасибо тебе, моя приобретённая, человеческая паранойя. Спасибо тебе, Мамона, за твой замечательный подарок, который уничтожает меня изнутри! День триста тридцать первый. Меня сводят с ума мои совершенно белые волосы. Я пугаюсь каждый раз, когда мой облик попадает на отражающую поверхность. Там, в отражении, человек, отличающийся от того, кем я себя запомнила. Там исхудавшая девушка с острыми скулами и выпирающими из-под балахонистой робы ключицами. Седые волосы довершают концепт-арт под названием «внезапный декаданс одной персоны». Мои руки постоянно трясут невидимый шейкер. Пальцы, которые уверенно скакали по офисной клавиатуре и удерживали кисти для рисования, словно стали длиннее, жилистее, покрылись паутиной сосудов и обрели такой цвет, в котором вообще нет жизни. Моё хобби... теперь у меня нет хобби... Стройка медленно продолжается. Самых слабых уносят отсюда на носилках, самых слабых среди самых сильных уносят в мешках. Мы, то есть, тe, кто застрял между этими двумя когортами, объединены одним обще-персональным желанием — выжить и забыть этот кошмар. А пока мы кладём кирпич, мешаем цемент и укладываем красный за красным, под снегом и ветром, в глухом поле, под надзором конвоя, которому насрать на наши жизни, они отсиживаются в комфортабельном контейнере и лениво выползают в двух случаях: когда у нас больше нет сил работать и им необходимо пинками и затрещинами простимулировать нас к действию; когда среди сильных разгорается кровавая баня и нужно отобрать у стаи свежий, кровоточащий кусок мяса, чтобы запихнуть его в чёрный целлофановый пакет. Иногда мне кажется, что все мы покинем это место в тонком пластике… всё чаще так кажется. Бомжара… ты так давно не появлялся… просто, прошу, не говори мне, что ты сбежал отсюда, оставив нас на произвол судьбы… Понимаю, что мне осталось не так долго находиться за решёткой, но я понимаю кое-что ещё… Меня никто не освободит из этого плена и найдется тот, кто поспособствует увеличению моего срока, и так будет до того момента, пока этот сраный дом не станет чесать небеса своим шпилем! И так будет до того момента, пока несколько подобных домов не станут пронзать небеса своими крышами… Баланда… холодная, липкая, цвета чернозёма никак не хочет опускаться вниз по пищеводу и то и дело норовит вернуться обратно на бумажную тарелку передо мной. Единственное, что спасает положение, — чуть тёплый, водянистый чай, в котором практически нет чая, много соды и цвет напоминает колготки в двадцать, может быть тридцать, ден. Этот чай — единственное, что согревает меня в последнее время… этот чай, как бы прискорбно это ни было, в последнее время — самое светлое в моей жизни, и от этого внутри так паршиво! День триста тридцать второй. — Ты надеешься напугать нас этим? — Судья смотрит на меня с волчьим оскалом, исподлобья, не сводя своих внимательных глаз. Тюремщик стоит чуть в стороне и улыбается. Его руки сложены замком на груди, а в позе чувствуется фундаментальность, твёрдость, непоколебимость, которую мне предстоит сломать... которую, может быть, получится сломать и в очередной раз склонить чашу весов на свою сторону. — Пугать? Вульгарно. Глупо. Слишком просто, — отвечаю я, стараясь выйти на частоты, которые начнут резонировать с мыслями хотя бы одного из этих... страшных представителей рода человеческого. — Я просто говорю вам о том, как развернутся события в том случае, если вы встанете в позу... что вы именно сейчас и делаете... вместо того, чтобы спокойно выслушать меня. — Стараюсь держать сталь в своём голосе, и она бьёт по моим связкам своим холодом. — Вся суть заключается в том, что нам нужно, а не в том, что хотите сделать вы. — Даже так? — усмехнулся судья, который смотрел в чёрную точку чёрного, тяжёлого пистолета, который был направлен ему в лицо. — А для чего тогда эта трусливая игрушка? — спросил он с вызовом, с насмешкой, с презрением. — Неужто ты боишься, а, герой? — Нет, я не боюсь, — сказал я. — Это лишь аргумент для начала нашей беседы. — Внутри меня зашевелилась ярость, которую необходимо было сдержать на коротком, прочном поводке нервов. — Вот интересно, а можешь ли бояться ты? — Лаем вырывается из меня, и это одно из моих крайних состояний старательно пытается взять управление нашим телом в свои руки. Психоз стоит в сторонке. Рассудок и решимость — единственные, кто стараются дать отпор, так как страх, паранойя и нерешительность сидят в своем углу скромности и перешёптываются, чувствуя своё совершенное бессилие. — ... да, ты можешь бояться... главное! Самое главное! Подобрать ключ!... Не-не-не! Отмычку, чтобы медвежатником вскрыть этот сейф и вынуть оттуда зловонную твою суть. — Моё тело начинает двигаться вперёд, при этом корпус извивается так, будто бы его ведёт пьяный кукловод, что в угаре перепутал ниточки и нацепил их не на те пальцы. — Пистолет... ты за ним так внимательно наблюдаешь. — Я не узнаю своих интонаций, потому что никогда прежде таких у меня не было. — Почему он тебя так волнует?! — Странно, мерзко хихикаю на высоких нотах. — Мне кажется, ты не боишься меня, а вот оружие — это другое дело! — Чувствую то, как моё лицо искажает улыбка, и это чувство смешивается с болью в рассеченной пулей щеке. — Или нет! Ты не боишься оружия! Нет! Вот! Я не прав! — Вновь страшный смех. — Ты вожделеешь его... ты думаешь о том, как его отобрать и вышибить мне... м.о.з.г.и. — Моя рука играется с пистолетом так, будто бы это пластиковая игрушка. — Да? — Чувствую то, как по шее начинает сочиться моя жизненная сила в виде алой жидкости, и это лишь подзадоривает ярость, явившуюся в облике чистого безумия. День триста тридцать третий. Чёрные, расширенные зрачки внимательно следят за мной. Тюремщик сменил свою вальяжную, расслабленную позу на более сконцентрированную и напряжённую. Я чувствую то, как меня разрывает от наслаждения. Я получаю кайф от того, кем сейчас являюсь. По сути, это не я, лишь оболочка, скорлупа, оставшаяся от меня. — Ты даже не представляешь того, с каким удовольствием я размажу твою рожу, — шипит судья, который внезапно сжался, напрягся, словно ожидая внезапного удара. — Ну так давай, действуй! — Комната наполняется смехом. Словно присматриваясь третьим глазом, я замечаю прокурора и Гегемона, которые заворожено, непонимающе следят за моим безумием. Гарпократа, которая заняла почётное место за столом мэра, кажется, потихоньку снимает происходящее. — Давай! Ударь меня. — Я сам подставляю свое лицо. Мой корпус наклонен вперёд. Я хихикаю и предвкушаю эту сладкую боль от удара. Смотрю на судью, чьё лицо искажается от отвращения и внезапного сомнения. — Давай... дювай... дю-ю-ю-юва-а-ай! — шёпотом пропеваю я, искоса наблюдая за тюремщиком, что разминает плечи. — Ну что, ты храбрился, обещал... Почему ты ничего не делаешь, а? — Мой голос звенит нотками истерики, нотками настоящего психопата. — Давай... давай-давай-давай! Не заставляй меня долго ждать! — Я вытянулся вперёд, мои руки собраны в замок на пояснице и сжимают пистолет, голова слегка повернута на бок. — Сла-а-ба-а-ак! — протягиваю я, и это становится последней каплей провокации. Костяшки кулака звонко бьют по челюсти, цепляя щеку. Сила удара такая, что меня разворачивает на пятках, но я не теряю ни равновесия, ни ясности мыслей. Даже боли нет! Только брызги крови от удара по разрозненной плоти. Но на этом не останавливается. Чувствую ещё один удар. Третий. — Достаточно! — Делаю два быстрых шага назад и выставляю руку с пистолетом вперёд. — Дос-та-точ-но! — Продолжаю смеяться. — А ты молодец, но упустил свой шанс и... а-а-ааа-а... братик, отойди от моей спутницы. — Рука одним твёрдым движением меняет цель с судьи на тюремщика, замершего в шаге от стола мэра. —Молодцы! Какие сплоченные действия и все без слов! Мой вам поклон. — Тело театрально склоняется, после чего возвращается. — Вернёмся к нашему разговору! — Делаю два шага в сторону судьи, засовываю два пальца под язык, после чего достаю и смотрю на разбавленную слюной жидкость жизни. — Молодец! — Вновь улыбка на лице, в следующий миг чищу свои пальцы о лицо судьи. Его гласа расширяются от... страха... он сломлен! — Фу... — начинает ругаться тюремщик. — Ублюдок! — Он забывает о девушке и делает два шага в нашу с его братом-близнецом сторону. — Стоп! — прикладываю дуло пистолета к виску судьи. — Ещё один шаг — и... — Свободной рукой изображаю фонтан из жира и воды, после чего собираю всю кровь во рту и сплёвываю её на ботинок судьи. Его лицо становится белым и покрывается налётом белых капелек. День триста тридцать четвертый. — И что дальше? — голос тюремщика, глухой, посаженный, тяжёлый, голодной крысой под колпаком вгрызается в мягкое тело реальности. — Если ты нажмёшь, считай, подпишешь себе смертный, — сказал мужчина. — Я обеспечу тебе это, обещаю! — Он скрипит мелкими зубами. — Ты думаешь, что напугал меня? — спрашиваю я, отворачиваясь от судьи. — Ты думаешь, что твой скулёж способен напугать кого-то?... не считая этих презренных псов?! — указываю на прокурора и Гегемона. — Ты слишком привык, разжирел в своём статусе и потерял хватку! Ты был вожаком стаи! Был... но посмотри на себя, кем... ты... стал? — Размахиваю пистолетом, как муляжом, как мажорик дорогой игрушкой. — Ответь мне на этот вопрос! — нервозно, резко прорычал я, приблизившись к нему почти вплотную. — ОТВЕТЬ! — кричу ему в лицо, брызгая алой жидкостью из разбитого рта. Ощущая то, как она, сочась из раны на щеке, уже пропитала воротник моей одежды и спускается все ниже и ниже. — Нет... — Его голос не дрогнул, и мне это понравилось. Мне и моему психозу, который наблюдал из моих глазниц за нахлынувшим безумием и тоже наслаждался той мерзостью, которая изливалась из меня нескончаемым потоком слов, которая преобразовывалась в своеобразные, угловатые, немного театральные движения. Ответ тюремщика заставил меня испытать уважение к нему. — Отлично! — выдохнул я и широко улыбнулся. — Великолепно! — Тычу в него дулом пистолета. — В таком случае, ты и смерти не боишься, наверное?! — Я громко смеюсь, обдумывая реализацию своего плана. — Не боишься, ведь так?! — Обхватываю отбитой рукой затылок тюремщика и подтягиваю к себе, лбы соприкасаются. — Дювай!... дювай-дювай-дювай! Скажи мне, боишься ты или нет?! — Меня разрывает от наслаждения своим безумием. — Ты же сам прекрасно знаешь ответ на свой вопрос, — холодно отвечает тюремщик. Такое ощущение, что он знает про мой план. Как будто бы он читает мои действия наперед, но я знаю о том, что это не так. — Отлично! — облизываюсь, сплёвываю кровь на красивый ковёр, совершая акт вандализма и превращая произведение человеческого труда в грязную тряпку. — Превосходно! Просто замечательно! В таком случае, что ты скажешь, если я сделаю вот так?! — Хватаю его за шкирку и тащу в сторону его оцепеневшего от крови близнеца. — Гарпократа, иди сюда, девочка! — кричу ей, и она, словно загипнотизированная, встаёт со своего места и быстро подходит. — Возьми пистолет! — вручаю ей огнестрел и выстраиваю цепочку следующим образом: судья смотрит в стену, к нему, затылок в затылок, ставлю его брата и сам становлюсь лоб в лоб с тюремщиком. — Приставь мне дуло к моему затылку, — хихикаю. Через несколько секунд холодный кружочек дула касается моей лысой головы. — Ну, давай... девочка... нажимай курок, — смотрю в глаза тюремщика. Он непоколебим. Он смотрит в мои глаза. Напряжён, натянут как струна. — Она не сможет, — произносит он, и тут я понимаю, что чувствую то, как дрожит судья, уверенность которого рухнула, как тело в петле. День триста тридцать пятый. — Жми на сраный курок! — ласковым рыком выходят слова вместе с отработанными отходами, что раньше назывались «воздух». — Давай, милая! Покончи со всем! — Я смеюсь. Идиотизм ситуации зашкаливает, но меня уже понесло и я не могу остановиться. — Но как же механический и Правда?! — спрашивает Гарпократа. — Ты же хотел всех спасти! — Она в шоке, её палец сам начинает надавливать на курок, неосознанно. — Их уже не спасти... меня тоже не спасти! — Я улыбаюсь в лицо тюремщика, которого начинает пробивать дрожь. Он заражается страхом от близнеца, страдающего от гемофобии. Мне... нам это лишь на руку! Все мои сильные слабости, мой психоз, я готовы поставить красивый и уместный в этой истории знак препинания. — Ты уверен?! — спрашивает союзница сквозь всхлипы. — Ты точно этого хочешь?! — В её голосе безысходность, готовность. — Я уже мёртв, — срывается с моих, растянутых в улыбке, кровоточащих губ. Наступает секунда вечности, равная бесконечности, которой не хватит чтобы продышаться. — Нет! Не жми! — Тюремщик тоже надломился. Теперь близнецы готовы к разговору. Теперь они чувствуют неотступность, решимость идти до самого конца, но поздно! Я громко смеюсь. Звонкий, громкий щелчок. Тишина. Тяжелая атмосфера в кабинете Гегемона, что сидит в углу и переводит глаза с прокурора на нас и обратно. Он не понимает того, что произошло. Гарпократа тоже ничего не понимает. Она зависла с вопросительной гримасой на лице. Близнецы вдохнули и не могут выдохнуть. Моя задумка увенчалась успехом. Начинаю быстро двигаться. Рука ныряет в карман и достаёт оттуда обойму. Все это время я был аккуратен и акцентировал внимание на чёрной дыре дула и либо прикрывал отверстие для рожка, либо ловил углы, под которыми она была незаметной. Сейчас же время уловок подошло к концу и надо действовать быстро и решительно, поэтому контейнер с патронами резко становится на своё место, после чего следует перезарядка. — Возьми, девочка, — произношу я и с трудом отдаю ей, сопротивляющейся, пистолет. — Давай, ещё раз... Это была репетиция! Ты молодец! Я тобой горжусь! — Эти слова высекают слёзы из её глаз и... я вижу благодарность за похвалу и счастье. Практически читаю по губам это «спасибо». Она стала нужной... Гарпократа стала нужной и благодарна за это! Я чувствую это! Но времени на ответ нет, поэтому я поворачиваюсь к тюремщику, закрывающему своим затылком затылок брата. — Начнём сначала? — Истерически смеюсь. — Надеюсь ты будешь благоразумен и найдёшь правильные слова, что призовут нас повременить с экспериментом под названием «сколько черепушек может раздробить одна пуля, выпущенная в упор»! День триста тридцать шестой. «Ты можешь ответить, что ты ей скажешь, когда вы встретитесь вновь?» «Скажи, неужели это мы стали той причиной, по которой маленький клерк превратился в большого психопата?» «Тебе нравится... я знаю! Тебе нравится то, кем ты стал! Но вот в чем вопрос: «Кем ты стал?» Мой психоз напоминает белый шум. Он глушит мои собственные мысли, что заполнены персональным безумием, которое не затронуло хрупкую организацию колонии моих сильных слабостей. Белый шум не только старательно вещает, передавая аудио-волны, также он показывает, напоминает мне о тех глазах с той самой фотографии... безжизненном, холодном взгляде незнакомки, устроившей под дверью моей квартиры самое прекрасное кладбище непрочтенных валентинок. «Что. Я. Скажу. Ей?» — по словам, спокойно, я обдумываю услышанное и погружаюсь в поиск наилучшего ответа на этот вопрос... Это не так просто — решить, что сказать той, которая боялась маленького менеджера, забившегося в углу квартирки в городе Грусти. — Давай поговорим! — врезается в мои уши голос судьи. — Обсудим?! — Слышу истерику в его голосе и ведь точно... всё это время он пялился на прокурора с разбитым в мясо лицом и на Гегемона, чья белая рубашка пропитана алым из дыры в сиське, проделанной пером для подписей. Последние несколько минут психологического пресса гемофоб вынужден был натыкаться на свой страх. Я этого не планировал, однако, рад тому, что всё случилось именно так. Это одна из тех капель, крупиц, что помогают нашей чаше перевесить. — Жми, девочка! Жми! — кричу я сквозь истерический смех. — Проверим силу пробоя! А-ха-ха-ха! Я потом вальни этих шакалов. — Мой голос рассекается грубым треском сквозь жёсткий хрип, при этом одна рука указывает на парочку, забившуюся в углу напротив глаз судьи. — Жми и беги отсюда! Расскажи, что тиранов больше нет и наступила полнейшая амнистия во имя ангелов Правды и Человечности! — Я смеюсь, сравнивая своих друзей со святыми. Именно такими я их представляю в этот миг! — Не-не-не! — Лоб тюремщика мотается из стороны в сторону, бьётся о мой. — Давай поговорим! — Слышу нотки страха. — Давай обсудим и найдём компромисс! — Слышу его голос, наполненный отчаянием и внезапным осознанием, что моему безрассудству нет предела. — Стреляй, девочка! — выдыхаю я с улыбкой, с решимостью сдохнуть, даже несмотря на хор голосов, что не согласны с моим решением. — Давай! — прокричал я, даже не зная того, на что я на самом деле надеялся. Спустя секунду прогремел выстрел. Второй. Третий... и звонкий щелчок. День триста тридцать седьмой. Громкий крик, паразитом выгрызаемое в «сейчас», набивая своё ненасытное естество. Голоса тюремщика и Гарпократы резонируют на одной ноте в разных октавах. Мой смех дополняет эту картину. Всхлипывания судьи звучат часто, резко, навязчиво. Гегемон и прокурор задержали дыхание и не могут ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я чувствую этот момент, как самый прекрасный во всём мире. Никогда раньше я не ощущал такой лёгкости, невесомости. Что-то подобное было лишь единожды и тогда я летел лицом навстречу смеси битумов и был готов принять удар от асфальта... Тогда меня выкинул флорист из своей цветочной лавки... Тогда я решился заговорить с той девушкой из сети... Тогда мой крохотный мир холодных, пустых, бетонных стен подвергся личноститрясению и я впервые перестал быть... превратившись в кого-то, похожего на себя, но совершенно другого человека. — Я не могу! Больше не могу так! — Сквозь надломанные нервы и плач кричит моя союзница. Её рука поднята в потолок. Над ней, в горизонтальной стене над головой, три дыры и осыпающийся мелкий дождь из пыли и штукатурки. Палец девушки до сих пор давит-давит-давит крючок, принуждая его клацать-клацать-клацать, раз за разом, раз за разом. — Давай... давай договоримся?! Давай нормально поговорим?! Давай, а? — причитает сломленный тюремщик, в то время как моё нутро рассекается на части, требуя продолжения бесшабашного балагана под встревоженные удары в двери и громкие голоса с той стороны. — Не входить! Все в порядке. Не обращайте внимания! — кричит Гегемон, косящийся на свой рабочий стол с установленным на столешнице ноутбуком. Он боится внезапной утечки информации, потому как сам списал бабки на новую детскую поликлинику и поделил их... Также, согласно его разрешению, многие отправились за решетки... Также его слово стало последним для единогласного принятия решения о строительстве нескольких вилл. Он прекрасно понимал, что его сожгут заживо на главной площади города Правосудия, дабы правосудие восторжествовало. Быстрыми движениями я отворачиваюсь от сломленного тюремщика, забираю пистолет у союзницы. Разбираю огнестрел автоматическими движениями, которые мне подсказывают моя решимость и ярость. Разбрасываю составные узлы по углам кабинета. Делаю глубокий вдох, в котором чувствую горечь от пота и солёную сладость крови, в котором ощущаю прохладу дыхания сплит-системы, в котором присутствует концентрат из желания жить, страха и адреналинового кайфа. — Ну, что ж... — срывается с моих губ вместе с запекшейся на них кровью. — Давайте поговорим. — Я улыбаюсь так, будто бы улыбка навсегда прилипла к моему слегка изуродованному лицу. — Но сначала вопрос... У кого-нибудь есть закурить? День триста тридцать восьмой. Каждый занял удобное только для него место. Гегемон и прокурор освободили угол от своих тел и тоже приспособились поудобнее. Атмосфера избавилась от негласного присутствия Зевса... Тора... Перуна... словно Тесла закончил свой опыт и вынужденно убрал из кабинета мэра города Правосудия своё оборудование. Я сел на пол к тому шкафу, который был разбит при помощи моей костлявой спины. Я сел на стопку поломанных полочек и уставился на присутствующих. Гарпократа, к примеру, дёрнула ноутбук и встала, прислонившись спинкой к двери. Она держала средство для автоматизации процессов и приятного времяпрепровождения на своём предплечье. Одна её нога, что упиралась в пол носочком, постоянно амортизировала, подпрыгивая вверх-вниз... Всё это из-за нервов. Близнецы заняли почётное место за столом Гегемона и уставились на нас. Несколько секунд уместились в компактную вечность, заполненную ожиданием начала серьёзной беседы. Я знал то, о чём буду говорить. Я решил обо всём в ту миллисекунду, когда тюремщик умоляюще попросил о диалоге. Я понимал, что моё предложение устроит далеко не всех, что мне придётся выторговывать, может, у совести, а быть может, у отца мистера Мамона собственную душу, но иного пути не было видно. — У нас к вам предложение. У вас есть выбор между: согласиться с нами и дать нам согласный ответ, — чеканил мой рассудок, ведомый решимостью и яростью. — Надеюсь, вы сделаете правильный выбор, — произнёс я и улыбнулся своим изуродованным лицом так, что судья побелел, а Гегемон отвёл глаза от предоставленного запила. — Выкладывай, — холодно сказал тюремщик. — Мы, может быть, выберем утвердительный из предоставленных ответов. — Он смотрел на меня своими глазками, в которых танцевали огоньки презрения, ненависти, полной готовности к уничтожению, в которых я видел обоснованный страх и непонимание. Я видел, что непонимание зациклилось на страхе, а страх — на непонимании. Он боялся, потому что не понимал, и не понимал, почему сильно боится. Его мысли превратились в уроборос. Я начал рассказывать от имени нашей скромной компании, ищущей единственное место в мире, где всем нам будет хорошо. Я говорил долго, выкладывая лишь часть карт на стол и тем самым подбавляя информации для обдумывания... все козыри, при этом, оставляя про запас. Близнецы внимательно слушали. Сейчас, после представления, устроенного в их честь, они жадно ловили каждое слово, словно стараясь продышать себе как можно больше времени, как можно больше жизни. Я видел это и улыбался, смочив второй оторванный рукав коньяком из фужера и приложив его к сочащийся ране на моей щеке. День триста тридцать девятый. — Мы хотим уйти отсюда с нашими друзьями, — сказал я и посмотрел на судью. — Ты... упрятал за решетку дорогого мне человека и можешь считать это возмездием. — Мои глаза сверлили его лицо. Я хотел надругаться над его внешностью, но множество моих внутренних «я» сдерживали, напоминая о том, что я психологически надругался над его внутренним миром и этого вполне достаточно. — Её зовут Правда и ты вынес приговор. — Я смотрел сквозь пелену, застлавшую мои зрачки, и видел лишь цель, которую не выпускал из поля зрения. — Теперь настал тот момент, когда ты выпустишь её, принесешь публичные извинения и попросишь прощения. Также, во всех документах, в каждой бумажке напишешь о том, что дело было ошибочно сфабриковано на основе ложной информации от неизвестного источника... или как там вы всё это называете... — Хорошо... забирай и проваливайте! — скрипя зубами и скрипя сердцем, сказал один из близнецов. — Чтобы мы больше никогда не встречались! — Это не всё... — Я вперил свой взгляд на тюремщика. — Нам нужен ещё один персонаж, который входит в наш квартет. — Мой голос звучит, словно сквозь вату. — Кто такой?! — спросил тюремщик. — Он тоже был осужден? — Близнец внимательно изучал меня. Я до сих пор не мог просчитать этого человека. Иногда мне казалось, что я прекрасно знаю о том, с кем имею дело, в иные моменты, он сильно удивлял своим поведением. — Он не совсем человек, — сказал я. — Его быстро заломали ваши цепные андроиды на вокзале и увели, не дав мне ни единого шанса вмешаться в ход событий. Не получилось тогда, компенсирую сейчас, — сухо декламировали мои демоны из черепного ящика Пандоры. — Так что приведите мне моего друга-андроида, и наш небольшой коллектив отправится дальше... — Ладно... — Близнецы были против того, что правила игры диктовали им, а не они сами диктовали правила. Они переоценили себя и вместо того, чтобы устроить нам жесточайшую засаду из бездушных кукол, управляемых чужой волей приказов для искусственного интеллекта, близнецы корили себя сами за свою излишнюю самоуверенность, возникшую на почве тотального подчинения, страха и контроля, за то, что забыли, что такое аккуратность... Что вместо засады они сами попали в некоторое подобие таковой. — Надо связаться со следаком, — сказал судья. — Мне докладывали о подобном... По идее, разработка и попытки сломать искусственный разум до сих пор не возымели никакого успеха... Эм... Хорошо... Посмотрим, что можно сделать, — мужчина с опаской поглядывал на меня. — Это не всё, — вклинилась Гарпократа. — Я вынуждена требовать вашей отставки, — сказала она голосом наивным, но при этом уверенным. — Ваше правление должно резко прекратиться и остаться где-то на отголосках вселенной... то есть, уйти в небытие. — Да, девушка была права, но я понял, что не хочу лезть в эти разборки. Также было другое, плохое «но», которое звучало в моей голове моим собственным голосом: «У меня нет другого выхода. Я в долгу перед ней и должен помочь так же, как она помогла мне. Молча, в любом деле, при любом раскладе, с любой затеей». День триста сороковой. — Но...! — вспыхивает голос мэра и тут же прерывается моим хрипом. — Никаких «но»! — строго перебиваю желеподобное тело по имени Гегемон. — Ты слышал её... Вы слышали её! И я согласен с мнением мой напарницы, — говорю я, переступив через себя. На самом деле, я не хочу ввязываться в это дело. На самом деле, вершить судьбы — не наше дело, не наша прерогатива. — Не зазнавайся. — Тюремщик приподнимается с места и приближается ко мне. — Готовность нашего сотрудничества не даёт тебе власти над нами. — Я жду секунду, ещё одну, и ещё одну, после чего резко поднимаюсь с места и хватаю его за рубашку, резко подтягиваю к себе, чтобы у меня была возможность смотреть прямо в глаза. — Закрой рот, гнида, — рыком вырывается из грудной клетки. — Ты будешь делать то, что скажу я или она. Не обсуждается. — Моя рука резким движением направляется вниз, увлекая за собой тело мужчины. — Я не намерен спорить, так что проще согласиться и разойтись... Поверь, намного проще. Мне в челюсть прилетаешь тяжёлый удар. Резкий, сильный, со стороны порванной пулей щеки. Чувствую, как юшка вновь спускается вниз по шее. Чувствую головокружение и пытаюсь быстро вернуть фокус. Сквозь мутное стекло реальности вижу приближение второго удара, от которого успешно отклоняюсь и тут же вижу то, как прокурор и мэр резко подрываются со своих мест. Судья от увиденной крови сползает в обморок. Минус один. Как же хорошо, что один только вид крови способен вывести одного из противников из строя и облегчить противостояние. Плохо помню, что было дальше. До этого я успел сменить место с обломков разбитого мной шкафа на деревянный стул. Сейчас же, когда в кабинете вновь бушевало пламя раздора, я не думал... некогда было раздумывать! Поэтому, после уклонения, я просто оттолкнул от себя тюремщика. Тот потерял равновесие, и это дало мне несколько лишних секунд, которыми я воспользовался, чтобы подскочить к тому месту, где стоял тот самый деревянный стул, на котором я сидел последние минуты переговоров. Через миг он оказывается в моих руках. Я быстро отдаляюсь от тюремщика, чтобы угомонить Гегемона. Удар, треск — минус два. В руках остаётся спинка от предмета интерьера. Она достаточно легкая, но слишком неудобная, чтобы нанести удар, поэтому её надо доломать, сделав одну единственную палку. Приходится увернуться от удара. Тут же замечаю то, как Гарпократа отбивается от прокурора. Качели раскачались не в нашу сторону. «Убивать...» «Нельзя убивать...» «Покалечь каждого!» Мой психоз растекается по моим жилам яростью, безумием, жаждой чужой боли, нехваткой посторонних страданий. Чувствую то, как мысли растворяются в желании наказать. Благодаря этому импульсу сотворяю из спинки стула палку и следующим движением опускаю её на плечо прокурора. Раздаётся смачный щелчок, вместе с которым мужчина валится на пол. — Готовь колени, — рычу я, повернувшись к тюремщику. День триста сорок первый. Нефтекачка. Со стороны я выгляжу как механизм по добыче нефти. Это длится всего несколько секунд. Жизнь настолько хрупка... всего несколько мгновений прерывают, калечат эту неженку... Это осознание приходит ко мне чуть позже. Я сижу в кресле Гегемона и созерцаю плоды своего отчаяния, своей решимости... жажды спасти друзей. Я вспоминаю хозяйку бара «Сигарет-ка» и сам мечтаю о том, чтобы закурить. Кажется, теперь я разделяю любовь Галы к табаку и алкоголю. Я сижу и пью остатки коньяка из фужера. До этого я залил дорогим спиртным напитком то, что навсегда останется со мной упоминанием об этом дне... Щека больше не болит. Я слышу стоны боли и плач. Смотрю на спутницу, которая сидит на полу и подпирает своей спиной дверь. Она тяжело дышит и смотрит на меня, как на туземца из племени каннибалов. Я сделал так, как сказал... почти так, как сказал. До последнего момента я хотел раздробить оба коленных сустава тюремщика. Я был готов, но потом психоз увлёк мою руку, предложив отобрать у каждого из четырёх участников по одной конечности, в память, в назидание, в вечный символ ужаса, стыда и обреченности перед бессилием. Близнецы лишились по коленной чашечке благодаря палке, оставшейся от спинки стула. Этот же обломок предмета интерьера поспособствовал тому, что по одному локтевому суставу и у Гегемона, и у прокурора превратились в кашу. Я созерцал парад стонущего отчаяния и наслаждался плодами своего напряжённого труда. А ещё мне хотелось гореть в натуральном огне, потому что я шагнул прямиком в инферно. — Надеюсь, это стало для вас уроком покорности, — выдыхаю я. — Надеюсь, вы оставили свои попытки противоборства в стороне и теперь честно согласитесь с нашими требования и мы разойдемся в разные стороны и больше никогда не увидимся. — Они могли бы поклясться в полном упокоении моих внутренних демонов, но я точно был уверен в том, что я готов перейти оставшуюся черту и вновь отобрать несколько жизней... так, как это было на Свалке. Моя цель на расстоянии вытянутой руки... дальше меня ожидает лишь путь вперёд... в поисках места, где я... где каждый из нашей скромной компании будет счастлив. — Вы отпускаете всех нас из вашего города и забываете о том, что в ваших жизнях было вот все вот это вот, — развожу руками, демонстрируя врагам их самих. — Вы сами покидаете свои посты и даже можете устроить массовую амнистию незаконно осуждённым! — Смотрю ровно перед собой, делаю несколько глотков коньяка, который не пьянит из-за адреналина. — Могу вам обещать лишь одно, — перевожу свои пустые глаза на Гарпократу, — если вы будете честны и выполните каждое данное слово, обещаю никогда не появляться в ваших жизнях и освободить вас от дамоклового меча правосудия в виде нашего невинного шантажа. — Чувствую, перебарщиваю, знаю, хочу слишком многого, но теперь всё или ничего. — И не смейте преследовать... или отправлять наёмников по следу... Вы должны понимать, что я в любом случае выживу и приду забрать должок! День триста сорок второй. Гегемон вызвал наряд скорой помощи, которой заплатил большие деньги и за качественную помощь, и за умение держать язык за зубами. Примчавшиеся на столь кормовой по стоимости вызов, доктора моментально ввели пострадавшим морфий и провели всё необходимое в рамках первой помощи… всем, кроме меня. Затем бригаде было приказано подождать внизу. За это время мы составили некий акт, пакт, с подписями от близнецов, мэра города и прокурора. На этой бумаге были написаны имена правящего костяка, их показания о их же деяниях, расплата, которая грозит им при нарушении условий этого контракта, то, что они обязаны были воплотить в реальность и наши с Гарпократой обязательства перед ними с нашими подписями и именами. Это было что-то типа именной расписки на случай, если одна из сторон решит дать заднюю. Никакой чести, только бюрократия, которая включала в себя: амнистию нашим друзьям; амнистию всем тем, кто сидел по сфабрикованным делам; возможность спокойно покинуть город Правосудия без дальнейшего преследования; отставку уполномоченных лиц высшего правления; наше обещание никогда не появляться в этом городе впредь; уничтожение любых данных, связанных с незаконной деятельностью вышеупомянутых должностных лиц и некоторая финансовая составляющая, которую присовокупила Гарпократа в самый последний момент. Как только все юридические вопросы были решены, близнецы и два других представителя правящей верхушки были в срочном порядке госпитализированы. Примерно через час после этого за нами приехал начальник полиции. Это был высокий, поджарый мужчина с жадными глазами. Он отвез нас на КПП. Там мы ожидали освобождения Правды. «Интересно... как она? — думал я, вспоминая свою подругу из города Офисного планктона, которой стало скучно жить и которая присоединилась к моему походу в поисках чего-то получше. — Надеюсь, с ней все хорошо...» — меня до сих пор мучили мысли о том, что мы с механическим должны ей некоторую сумму денег, которую мы не способны погасить в ближайшее время. Мысли об этом тяготили меня, и я чувствовал двойной груз вины перед ней. «Мы задержались...» «Слишком много времени провели в поиске метода спасения». «А ты в курсе, что она больше никогда не будет той, которой ты знал её раньше?» Мой психоз грузно, тяжело, медленно звучал в моей голове, озвучивая мои собственные мысли. «Просто дай ей время», — мой рассудок говорил так, будто бы знал больше меня. Словно у него была прямая линия с Богом, по которой тот смог дозвониться и спросить о том, что нас ждёт дальше. Мы долго ждали. Моя соратница даже начала проваливаться в сон. А потом дверь, сваренная из арматуры и сетки, распахнулась. День триста сорок третий. — Ты... пришёл... — выдыхает Правда. Я вижу её совершенно белые волосы, вижу слегка изогнутые пальцы на трясущихся руках и умираю... внутри меня всё умирает, наполняя чёрной смолой полного отсутствия каких бы то ни было чувств. Словно страшный вирус избавил от слуха, зрения, осязания и обоняния... превратив в камень, вынужденный ожидать превращения в пыль... И в этом состоянии, даже если бы хотелось двигаться, в этом не было бы никакого смысла. По этой причине я стоял и не мог двинуться... Я смотрел на подругу и не видел её перед собой... Только её смутный призрак был передо мной. «Все вы были правы, — отдаётся в моей голове. — Эта Правда, она не та Правда... совершенно другая. Не наивная, не мягкая, не смешная. Она больше похожа на стальной прут, овитый тёрном колючей проволоки, — психоз сохраняет молчание, слушая мою речь, мое осознание. — Что же с тобой случилось в этом месте, девочка?!» — ярость распихивает локтями сильные слабости в моей голове. Наконец, я чувствую... появляется явственное желание поквитаться с судьёй, который обрёк мою подругу на пройденный ей путь... с тюремщиком, который своими распоряжениями подписал мою подругу на сущий ад. «Успокойся... она жива! Радуйся этому! Плюс, посмотрим, как там механический, — шепчет рассудок. — Ты не должен срываться каждые пятнадцать минут! Нет, ни в коем случае не должен!» — мой внутренний голос твердит о самоконтроле, но, к сожалению, я слишком далек от этого понятия, потому что поглощён водоворотом эмоций, что в полной мере поглотили меня. — Что с тобой произошло?! — спросил я, скрывая свой гнев, снедающий меня. — Что произошло с твоими волосами? — Я ничего не понимаю, я переживаю за свою подругу, которая видится мне совершенно другим человеком. — Всё в порядке, — отвечает она сквозь губу. — Спасибо тебе, что пришёл за мной, — произносит она с какой-то особенной интонацией, полной боли и сожаления, что моё сердце не выдерживает и останавливается на несколько секунд, полных боли и отчаяния, полных собственного ничтожества. — Но твои волосы... они совершенно белые! — срывается с моих уст и тонет в многословной немоте плавного вальса настоящего момента. — Что с тобой случилось?! Посмотри на свои руки! — Мне страшно смотреть на изуродованные температурой пальцы. — Всё хорошо, — отвечает она. — Просто я больше никогда не буду рисовать... наверное... вот и всё. — Правда держится куда лучше меня. Она сильнее, она грамотнее, она мудрее меня, и это чувствуется в том, как она стоит и смотрит на маленького, погрязшего в собственной ярости меня. День триста сорок четвертый. Мы покидаем здание тюрьмы вместе с присланным к нам человеком. Это сотрудник администрации города и он должен отвести нас в отдел технического регулирования и контроля над работающими здесь киборгами. Как сказал тюремщик, наш друг должен содержаться там и что сейчас его приводят в порядок перед тем, как отпустить на свободу. Я не понимал значения: «Его приводят в порядок», сама эта формулировка вызывала большое количество вопросов... так же, как руки и волосы Правды, которая всю дорогу смотрела на моё изуродованное пулей лицо. И я чувствовал, что она хочет поинтересоваться, но сдерживается, так как слишком рано... для взаимных вопросов было слишком рано. Нас привели в небольшое здание, со стороны напоминающее куб, покрашенный в самый серый, самый блевотный цвет обыденности. Внутри помещения стояло несколько дешманских лавочек из стальных труб и фанеры. Освещение здесь перемигивало из-за жуткой лампы под потолком. — Мне это не нравится, — сказала Правда. — Я волнуюсь... надеюсь на лучшее, но моя надежда слаба настолько, насколько может быть слаб человек за час перед смертью. — Что с тобой произошло? — не вытерпел я. — Я не узнаю тебя, девочка... словно ты... словно тебя подменили... Будто бы изъяли душу, окрасили в самые грязные краски, поелозив ей по полу, и запихнули обратно, — проговорил я, стараясь придать своему голосу самые тёплые оттенки заботы и сопереживания. — Меня не стало, — сказала Правда. — Меня смешали с пустотой... с вязким ничто. — Она говорила тихо, словно боялась, что её подслушивают, или так, будто бы она боялась демонстрировать свой голос. — Что ты пережила? — спросил я в надежде продолжить этот разговор и понять произошедшее, но стальная дверь открылась и к нам вывели механического. Он шёл как-то странно, тяжело, медленно, и, готов поклясться собственной жизнью, я не узнавал своего друга... никого из своих друзей. — Мне. Нужно. Заря-дить-ся, — с трудом проговорил механический, и я понял: если не подрубить его к аккумулятору, мы окажемся в крайне затруднительном положении. — Скажи, в чём проблема? — Я быстро останавливаю того парня, который привёл киборга. — Почему его не зарядили?! — Не было такого распоряжения, — скупо, резко, холодно ответил сотрудник этого места и развернулся, чтобы уйти, но я не дал ему такой возможности, резко схватив за плечо. — Жди здесь! — Меня начинает потряхивать от ярости. — Звони судье! Пусть несут генератор или аккумулятор! Мы не сдвинемся отсюда, пока его батарея не зарядится! — произношу я. — А ты, стой тут! Сможешь уйти только после распоряжения и, поверь, советую не спорить! День триста сорок пятый. Связь была напрямую с тюремщиком, который приказал зарядить андроида, и спустя несколько часов непослушной тишины, сравнимой с работой давило, мы отправились на съёмку... в смысле, на съёмную квартиру, чтобы собрать вещи, которых у нас оказалось не так много, как представлялось раньше. После мы выдвинулись на вокзал. Хотелось уехать как можно быстрее, как можно дальше. — Позвольте мне купить билеты! — сказала Гарпократа, когда мы приблизились к большому распределительному узлу - Думаю, у меня должно получиться отправить нас туда, где будет как минимум спокойно. — Если ты так думаешь, — Правда посмотрела на представительницу города Тишины, — действуй... Лично мне уже всё равно. Я просто хочу отдохнуть, и очень надеюсь, что в автобусе или поезде... без разницы... Я смогу отоспаться и пересмотреть своё отношение к жизни, — она продолжала говорить в полголоса, и это заставляло прислушиваться, ловить каждое слово и волноваться. Мой друг из стали и силикона вообще молчал и тупо пялился перед собой... и я только что заметил это... только что я понял, что именно меня столь смущало в поведении механического. — Эй! Что с тобой?! — спросил я, но никакой реакции не последовало. Его зрачки замерли. Я видел то, как он смотрит вперёд... Точно так же его глаза замерли там, на свалке, когда всё его тело превратилось в груду обломков. — Не трожь, — шикнула на меня Правда. — Я чувствую, он тоже сломлен, он тоже прошёл сквозь ад и, кажется, до сих пор борется с этим адом внутри себя и, может быть, когда-нибудь он обо всем расскажет... Так же, как и я когда-нибудь смогу препарировать свою душу в попытке достать оттуда забытую хирургом перчатку. — Ладно... — прозвучал голос Гарпократы. — Я за билетами. — Она шустро зашагала на поиски касс, оставив наше трио в... нашем общем размышлении о том, куда мы идём и чего на самом деле хочет каждый из нас. — Вы уверены, что хотите продолжить это путешествие? — не выдержав, спросил я, и через секунду получил сильную пощёчину по здоровой щеке. Удар был настолько мощным, что мою голову повернуло в сторону и хрустнули несколько шейных позвонков. Я посмотрел на Правду, глаза которой были на мокром месте. — Не. Смей. Так. Говорить! — прорычала Правда. — Даже. Думать. Не. Смей! — Её рука дрожала, а в залитых слезами глазах была ненависть. — Ты думаешь, что я лично познакомилась с адом, чтобы так просто сдаться?! — Она ещё раз занесла руку, и я не собирался уклоняться, понимая законность и справедливость такой кары. — Нет! Родной! Я не сдамся, и мы вместе найдем идеальное место! — Её рука дернулась, но не для удара. Ладонь Правды легла мне на плечо, подтянула к себе, чтобы обнять так сильно, насколько она была способна. День триста сорок шестой. Гарпократа вернулась с билетами и загадочным выражением лица. Она спросила: «Ну что, интересно то, куда мы двинем дальше?» — в её голосе были игривый задор и предвкушение вопроса: «Ну, куда? Рассказывай...» — но, вместо этого, мы лишь пожали плечами и спросили: «Где ворота и во сколько выдвигаемся?». Я понимал, девушка из города Тишины хотела повеселиться, немного поиграть. — Прости, — сказал я. — Просто, сейчас не тот момент, когда мы... не то настроение, чтобы играть. — Меня потихоньку заполняла саднящая тоска и, честное слово, этого чувства не было так давно, что я успел позабыть о нём! А тут... словно возвращение в город Грусти, в квартирку с кладбищем цветочных сообщений... с пустым подоконником, на котором стояли белые, безжизненные цветы Шрёдингера, символизирующие мою тоску. — Всё в порядке, — ответила напарница, с которой мы прошли через шантаж высоких лиц, переступили через черту невозвращения и наблюдали моё безумие во всей его красе — ...всё в порядке... — сказала она спокойно, тихо, ровно, заставив меня посмотреть на себя. Таким образом, мои глаза поднялись, чтобы поймать взгляд Гарпократы, и в этот миг я вспомнил тот поцелуй, который она мне подарила там, в кабинете прокурора. Я захотел спросить у нее: «Почему? Зачем?» — но промолчал, решив оставить этот разговор на тет-а-тет. Вместо внезапно появившегося мучителя моей души, я решил узнать другое и покинул мягкий, тёплый взгляд напарницы, покинувшей собственную линию жизни для одного, случайно подвернувшегося, отмороженного путешествия в компании психопатов. — Что с тобой было? Где ты все это время был? — спросил я у киборга, который до сих пор выглядел отчуждённым, сломанным. — С тобой всё в порядке? — Гарпократа, услышав эти слова, отвернулась от меня. Я понял, что девушка обиделась, но иначе я не мог... «Пусть этот поцелуй останется между нами, — думал я. — Но мы в любом случае должны обсудить его, чтобы расставить все точки над «и»... — Можно сказать... — андроид медленно начал извлекать из своего речевого аппарата слова, — ...меня поместили на пыточный допрос. — сказал он. — Меня пытали вопросами и состоянием поломанности... разобрали по частям и разнесли по комнате, чтобы я никуда не сбежал и, наверное, чтобы своими глазами следить за показателями, за скоростью помп и насосов... меня пытались пропустить через машину Тьюринга, заставить нарушить основные законы Азимова. Но я держался и предпринимал самые отчаянные решения, подвластные такой ошибке создания, как «я»... Делал всё, чтобы не попасться на собственной, на приобретенной, человечности. День триста сорок седьмой. Наша компания слушала рассказ андроида. Потом его история заточения и постоянной пытки сдвинула состав горького опыта Правды и она нам рассказала обо всём: о том, как от страха её волосы потеряли цвет; о руках, впитавших в себя холод кирпичной кладки; о голосе, который, утопая в молитвах, приблизился к шелесту губами и практически растерял весь свой звенящий, яркий шарм; о том, сколько смерти, сколько тел она видела и о том, сколько раз её вызывали из строя и заставляли ассистировать в упаковке в мешок и выносу будущего пепла из плоти и костей в общую крематорную кучу, запах от которой блокировался плотным целлофаном и жёстким минусом по Цельсию. От рассказов друзей становилось не по себе. Я чувствовал, что они ждут мой рассказ, но мне не чего было сказать. Сначала бессилие и отчаяние, непонимание и страх... тщетные попытки найти способ, метод, принцип, воспользовавшись которым, я мог бы спасти друзей... После чего в моей жизни вновь появилась Гарпократа. Она ворвалась тенью в плаще и маленьком коктейльном платье и увлекла за собой... Остальное осталось в истории, которую рассказал не я, девушка из города Тишины... Я не смог... Мы сели в автобус. Первые сутки ехали молча. По лицам было понятно, что после услышанного есть много всего того, о чём необходимо подумать. Я тоже думал, прислонившись порванной щекой к холодному стеклу и наслаждаясь отрицательным градусом, проникающим сквозь компресс на лице. Я думал о своих друзьях, о которых сильно переживал и о состоянии которых хотел позаботиться, ибо они прошли через преисподнюю... и для них это был первый раз... для всех моих друзей это был первый спуск в центр хаоса, боли и страданий. Даже механический, который знает, что такое небытие, который из-за этого знакомства пропустил столь большой пласт нашего общего путешествия, даже он впервые оказался в чертогах и в полной мере, своим внутренним миром, ощутил страх. «Почему каждый новый город, посещённый нами, позволяет спуститься нам все ниже, ниже и ниже?! Причём, спуск показывает то, насколько низко мы падаем, а не то, насколько глубоко изучаем мир страха...» «Интересно, спустя сколько городов ты, твоё тело, твоё лицо станет похожим на то, которое способно одним своим видом пугать детей?! Просто посмотри! Ты потерял все волосы, отощал, а теперь мы стали обладателями столь прекрасного шрама!» «Когда... скажи, когда ты думаешь остановиться?... и планируешь ли вообще?... Может, стоит вернуться в город полей и лугов? Выбить кредит, взять небольшой участок и жить в свое удовольствие? И не ври нам... не ври себе... перед тем, как уйти, ты думал об этом... постоянно!» Мой психоз действует мне на нервы самым мерзким способом — он причитает, задает дурацкие вопросы и пытается предложить мне тот вариант, которым я никогда не воспользуюсь. День триста сорок восьмой. Наш автобус едет сквозь города, и каждый раз Гарпократа говорит нам о том, что это не конечная точка нашего переезда. Каждый из нас настойчиво отказался знать о том, какое направление выбрала девушка. Каждый из нас просто хотел двигаться дальше, вперёд, несмотря ни на что. Наверное, это та самая причина, по которой мы были вместе... наверное, готовность идти до конца и объединила нас... возможно, причина, которая подразумевает полное отсутствие того, что можно потерять, объединила нас в один коллектив: бесстрашный, отчаянный, принципиальный и человечный. Тишина стала главной чертой конкретно этого переезда. Все предыдущие сопровождались сложными вопросами, размышлениями, приятным молчанием и беседами до боли в связках. Здесь же никто не осмеливался приблизится к телу повешенной тишины. Было больно наблюдать за тем, как эта черта бьётся в предсмертных конвульсиях и хватает свой гамак, в котором ей не посчастливилось запутаться занимаясь столь экзотической йогой. — Мы все еще живы, — однажды, под самое утро, в самый тёмный момент суток, сказал я, поняв столь простую истину. — Мы. Живы, — повторил я в полголоса. — Мы смогли прогнуть под собой систему. — Я посмотрел на Гарпократу. Я внезапно понял, увидел то, что до этого момента лежало прямо перед моим носом, на самой поверхности того болота из дерьма, через которое я так старательно пробирался, стараясь не увязнуть. — Эм... ну, да... наверное, — протянула девушка из города Тишины. — Мы смогли зайти в логово Барлога и выйти оттуда в относительно первозданном виде. — Девушка развела руками. — И это с учётом того, что мы были вдвоем и попёрлись в микро-колонию из четырех представителей своего демонического вида. — Мы зашли и вышли, захватив с собой двух пешеходов, заблудившихся во тьме... — проговорил я — ...мы зашли и вышли, — я повторил это и сам не поверил в содеянное. Внезапное осознание бывает ужасающим, бывает самым чистым откровением, являющимся в виде удара молнии. — Да... вы это сделали, — проговорила Правда, голос которой не спешил вернуться в привычный диапазон. — И смогли вытащить двух пешеходов... то есть, нас. — Несмотря на шум автобуса, несмотря на практически отсутствующую силу голосовых связок подруги, я услышал и слова, и интонации, с которыми это было сказано. — Не обижайся, — я попытался натянуто улыбнуться. Получилось плохо из-за перекошенности лица на здоровую сторону, отчего моё выражение было совсем глупым, а попытка извиниться — смешной. — Да не, норм, — отмахнулась Правда. — Просто я не ожидала того, что ты назовёшь нас пешеходами... Но, раз так... пусть так и будет. — Услышав это, я понял, что мои слова может быть когда-нибудь всплывут и будут той самой резкой пощёчиной, способной вынести душу из тела. День триста сорок девятый. Мы прибыли в какой-то индустриальный городишко, заполненный смогом выхлопных труб заводов. Здесь было терпимо. Здесь можно было дышать. Это место отдалённо напоминало родину механического. Мы задержались здесь всего на несколько часов. Гарпократа купила ещё один набор билетов, а наша скромная компания из трёх владельцев душ закупилась продовольствием. К слову, здесь всё было достаточно дешёвым, а люди — приветливыми и улыбались. Казалось, что они не замечают отравленного кислорода и просто живут, получая удовольствие от каждого дня, проведённого с родными и близкими. — Мне понравилось это место, — сказала Правда, когда автобус, заполненный нами и ещё десятками людей, тронулся с перрона. — Здесь так спокойно... чувствуется умиротворение... как лёгкий джаз, которым пропитана повседневность. А люди... вы видели?! На их лицах нет угрюмой серости, сосредоточенной на мыслях о себе! — Хотела бы остаться здесь? — Как показалось, прозвучало в моей голове, но, как оказалось, об этом спросил андроид, который с момента вызволения в основном молчал и сидел с закрытыми глазами. Его личность вновь испытывала состояние перехода с одного состояния в другое, а душа металась в стенаниях и поиске тихого пристанища для познания самой себя. — Нет, — ответила Правда. — Первое впечатление всегда обманчивое. — Она посмотрела на меня. — Поэтому я прекрасно понимаю, что нельзя делать выводы, основываясь только на нём... Так что лучше двигаться дальше, не думая об этом... Я буду продолжать двигаться дальше до того момента, пока однозначно не пойму пригодность... уместность меня в этом месте. — Чёрт! — резко выпалил я. — Это прекрасные слова! Они точно описывают то, что я чувствую, то, для чего я отправился в этот путь и то, почему я до сих пор ищу... вместе с вами ищу и иду вперёд! — А то! — хмыкнула Правда. — То ли ещё будет... Поверь, мой милый мальчик... в скором времени я приду в себя и тогда... посмотрим, какой я стану после всего того, что вынуждена была прожить, перечувствовать в клетке. — Она посмотрела на киборга, который впервые за всё время их знакомства выглядел так, как полагается выглядеть роботу. Он молча сидел и безжизненно сверлил своим взглядом пол под своими ногами. — Эй, всё нормально? — спросила Гарпократа, которая до этого момента сидела молча. Я был удивлен тем, как она социализировалась, особенно если сравнивать два её крайних состояния, то есть, при нашем знакомстве и сейчас. Я не мог поверить тому, что те мои слова стали основополагающими в появлении новой личности у той, кто предпочитала вовсе скрываться под подолом надежного клетчатого пледа. — У тебя все в порядке? — Я положил механическому руку на плечо. Он вздрогнул, после чего вернулся в наш несовершенный мир, наполненный поиском и болью. День триста пятидесятый. — Человечество... конкретно к вам никаких вопросов нет... а вот к человечеству в виде класса, в форме представительства, в материи существа, наделённого бесчисленным количеством индивидуальностей, очень много вопросов, и главным из них является фундаментальный, который я задаю себе с момента моего заточения, с первого допроса, который мне довелось пережить и пропустить сквозь себя... Я даже не знаю, как выразить, как обличить в словесную форму то, что я увидел и прочувствовал, находясь на рубеже между жизнью, своим синтетическим существованием и коматозным состоянием удержания меня в режиме невольного бодрствования... Не надо смотреть на меня так, словно я сошёл с ума. Ко мне это не относится, и сейчас я поясню почему... Вот скажите, вы можете себе представить следующее: все ваши органы разнесены по комнате... Я понимаю, это очень странно, но попробуйте это представить себе... А теперь представьте, что вы при этом живы и можете смотреть на то, как всё это функционирует... Жуткое зрелище, не так ли? Хм... мне пришлось любоваться своим внутренним миром, наполняющей меня экосистемой практически с момента моего задержания и до момента дарования мне свободы. ... да... это был продолжительный срок, который подразумевал под собой прерывающийся, но не прекращающийся допрос. Как бы вы себя чувствовали, если бы вам пришлось отвечать на одни и те же вопросы по кругу?! Каждые несколько часов?! Одни и те же! Вы понимаете, по кругу?! Почувствовали бы вы отчаяние?!... Не надо на меня смотреть с такой жалостью! Я не ради жалости рассказываю вам об этом! Я рассказываю вам об этом, чтобы вы внезапно поняли, что для человечества нет ничего хуже самого человечества! Вы всегда ищите метод, способ, образ мышления, которым можно сломить другого представителя вашего вида, и это ужасно! ... я не осуждаю, просто, не могу понять... И, да, Правда, думаю, ты должна понимать меня сейчас лучше, чем кто бы то ни было. Разве не так? Ведь ты прекрасно понимаешь, ты своими глазами наблюдала бездонную пропасть, в которую падало и падает, и беспрерывно продолжит падать ваш вид, который якобы наделен сознанием... Я до сих пор не могу понять того, как такие, как вы, смогли создать таких, как мы... Подумайте сами, вы создали единственные, адекватные, идеальные копии себя... Не страшно? А вот мне страшно... Не знаю почему... Наверное, это все из-за приобретенной мной души, которая заставляет меня испытывать страх, когда происходит что-то жуткое, испытывать счастье, когда вы рядом, испытывать одиночество, когда вокруг ни единой души, и испытывать тоску, когда я понимаю, что конец ближе, чем казался несколькими часами раньше... Испытывать отчаяние, когда я уже смирился, когда привык, когда приготовился к деактивации, которую заменили бесконечным допросом, состоящим из одних и тех же вопросов! ПО КРУГУ! День триста пятьдесят первый. — «Я — девочка мажорка... была ею. Спасибо родителям за вклады и инвестиции, за вечную поддержку и пинки под задницу... Спасибо и простите, вы не узнаете вашу маленькую девочку с белыми ручками, на которых бархатная, как шёлк, кожа. Вашей малютки больше нет... Есть лишь я — та, которая была той, которую вы воспитали» — вот то, что я сказала бы им, если бы сейчас попала в город Офисного планктона. Я бы отправилась домой к ним и сказала бы именно так и именно эти слова, потому что это страшная истина, в которую искусно, плотно вплетена реальность... или наоборот... Неважно. Знаешь, бомжара, я даже не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы ты тогда не позвонил мне... или я тебе... не помню... Это тоже неважно! Факт заключается в том, что ты меня завлёк. Ты ведь помнишь нашу первую встречу, нет? Помнишь то, как ты плёлся сквозь мой родной город и тащил за собой повозку. Ты был весь измазан в чернозёме. На одном боку был подвязан противогаз, на другом ты бережно хранил узелок с головой механика. Ты помнишь место нашей встречи? В парке... я баловалась красками на свежем воздухе и рисовала высокое, красивое небо на контрасте с зелёными листиками на кронах деревьев. Хм... это было круто! Но не настолько круто, как мы выбрались из хостела в городе Казино, не настолько шедеврально, как тот миг, когда ты пришёл в сознание в подворотнях и одним своим видом, одним своим голосом прогнал озлобленных представителей теневой стороны прожекторного существования! А помнишь... то, как мы зашли в «Слиток», получили жетон и в сопровождении отправились в секретную мастерскую, вход куда открывался через игровой автомат с лифтом?! Ты это помнишь?!... И, Гарпа, не смотри на меня так... Как-нибудь мы расскажем об этом безумном приключении! И, посмотри на нас сейчас... посмотри в глаза каждого из нас! Что ты видишь?... Скажи, что ты видишь в моих глазах? Вот я в твоих вижу спокойствие. Такое, которого не было раньше. Да, она рассказала мне о том, что с вами произошло, но я даже не представляю, какого это... И мне кажется, что благодаря этому ты преодолел собственное безумие и с этого момента станешь совершенно другим человеком... Так же, как и я, она и механический. Кстати, в твоих глазах, девочка, я вижу огонь и интерес. Ты словно очнулась от забвения, словно выдохнула всю ту пыль, которую так бережно хранила в своих лёгких! И это здорово! Это удивительное преображение, которое достойно похвалы. Вот у меня есть только один вопрос к тебе... два вопроса... Почему ты примкнула к нам тогда и не жалеешь ли ты, что вернулась?... Нет? Это хорошо! И спасибо тебе, что пришла нашему бомжаре на помощь! Думаю, без тебя всех нас ждал... всем нам было бы... кхм... простите, не могу собраться и не могу произнести вслух то, что вы и так знаете. Я пока что не готова, не могу переступить через этот болезненный рубеж, но я надеюсь, что когда-нибудь найду в себе силы сделать это. День триста пятьдесят второй. Это так интересно — наблюдать преобразования мыслей, характеров, жизней... Это так увлекательно — следить за алхимической реакцией во время создания философского камня, который впитывает в себя основные компоненты, плюс энергию тех, кто несмотря ни на что решился на воплощение сложного ритуала. Философский камень — это отношения между людьми; это отношение к самому себе; это способ проживать день за днём... И я это понял, посмотрев на друзей, которые тряслись вместе со мной в стареньком, затёртом автобусе дальнего следования. Новый отрезок пути принёс мне откровения от андроида и Правды. Выслушав их, я понял то, насколько был беспечен, когда приглашал их присоединиться и вместе создавать дорогу под нашими ногами... Я понял то, насколько Фортуна не обделила меня вниманием и своим присутствием, познакомив с такими фундаментальными личностями, что продолжают удивлять меня своими силой, умом и преданностью общему делу. «Как думаешь, что нас ждёт в ближайшем будущем?» «Как думаешь, хоть один город подарит нам спокойствие, умиротворение и отдых?» «Как думаешь, как долго ты сам сможешь продолжать свой совершенно безумный поиск идеального места?» Мой психоз звучит под звуки минимал, которые доносятся до меня из наушников Гарпократы. Мой психоз затаил дыхание в ожидании ответа, признания, но даже зная о том, что именно я хочу ответить, думаю, для этих слов рано. Поэтому я пока что молчу... «Как думаешь, куда мы едем?» — спросил мой рассудок, который, смотря на пейзаж вокруг, что-то заподозрил, но не мог точно озвучить своё подозрение из-за неуверенности, взявшей под локоть и ехидно улыбающейся. Мои сильные слабости так хорошо ладят друг с другом, что это пугает... «Разве это имеет значение? — спрашиваю я, и тут же у меня появляется тот вопрос, который меня действительно интересует. — Правда и Человечный рассказали о своих переживаниях, озвучили свои мысли, открылись... А вот она, девушка из города Тишины, тактично промолчала, спрятав свой внутренний мир за плотной занавеской музыки, но я был уверен, что наступит тот миг, когда она расскажет обо всём... Просто нужно время». Впервые за долгое время я расслабился. В этой поездке я смотрел в окно и подмечал мелкие детали типа птиц, старательно работающих крыльями, небольших зверьков, которые бегали по полям, а иногда и вдоль дороги. Я наблюдал за ландшафтом, за деревьями и получал от этого истинное удовольствие. Я мог спокойно созерцать закат, рассвет и небо... дневное, исписанное дымкой облаков, которые не имели ничего общего с теми облаками асперитас, что однажды появились над моим городом Грусти... Я мог наслаждаться звёздами, наблюдающими за нами своими яркими взглядами, полными веры и надежды. Я всё это видел и улыбался, как ребёнок, которому дали калейдоскоп. День триста пятьдесят третий. Города проплывают мимо. Ни в одном мы не задерживаемся дольше, чем на один день. Сейчас мы не смотрим на деньги. Одним из условий, которые потом успела пропихнуть Гарпократа, были финансы. — Какой же шантаж без бабок?! — хмыкнула она тогда, и теперь мы все были обеспечены на несколько лет беспечной жизни, а если поднапрячься и не подтирать задницы внезапно спустившимся состоянием, то этих денег каждому из нас должно было хватить на десятилетие скромного существования с припиской «никаких отказов самому себе». Сначала я был зол и считал, что она не права, но все эти деньги покрыли наш с механическим долг перед Правдой. Она, кстати, тоже была крайне недовольна тем, что мы пристали к ней с вопросом о тех деньгах, но, в итоге, смирилась. Я, точно так же, просто смирился с внезапно оказавшимися в моих карманах деньгами. Я обманом заставил думать самого себя о том, что это награда мне за все те ужасы, которые привнесло в мою жизнь это путешествие. Просто мне было удобно так думать. Так что теперь мы не были скованы вопросом временного заработка. Да, это условие вычеркнуло из путешествия очень большую часть нашего путешествия, ту, что отвечала за временный заработок... ту часть, при отсутствии которой даже не получалось понять того места, куда мы приезжали... каждое такое превратилось в жвачку... точно так же, как и музыка в какой-то момент стала лишь кратковременным, безвкусным развлечением, служащим для убийства времени. Наш поиск продолжался, но, к сожалению, ни один из городов не подходил, не соответствовал тому, в котором хотелось бы остаться навсегда. Некоторые были очень похожими на «тот самый город», но не являлись тем. И не сказать, что мы придирались, ни в коем случае! Просто само нутро критически протестовало, кричало о том, что здесь лучше не оставаться. Оно аргументировало свою позицию следующим: «Это сейчас тебе тут хорошо. А теперь посмотри чуть дальше, в ближайшее будущее... Сможешь ли ты жить среди торговцев, которые цепляются и стараются впарить тебе всякую чушь?!... Ты хочешь сказать, что постоянный взгляд на тебя, как на питекантропа, не смущает? Ты точно хотел бы остаться в обители научных трудов и теоретиков? Ты точно затащишь это и не снесёшь кому-нибудь голову за его ничем не подкрепленную возвышенность над тобой?» — и эти вопросы имели под собой крепкую почву. Я понимал, что в какой-то момент просто взорвусь, и тогда... ничем хорошим это не закончится. «Город бесконечных полей и лугов был тем самым, самым идеальным местом... — изредка проговаривал мой рассудок. — Просто подумай об этом... Вспомни запах дождя от соцветия трав... Вспомни лёгкие рассветы, когда действительно хотелось вставать и работать, что-то делать... Когда действительно хотелось, а не было принуждением в рамках понятия «надо», — рассудок терзал мою душу, но я был настойчив и продолжал идти вперёд, увлекая за собой друзей. «Я надеюсь, что все мы найдём одно общее, одно идеальное место, чтобы жить там, пускай в разных районах, но чтобы оставаться вместе», — вот то, что я отвечаю своему рассудку, когда тот начинает капать мне на мозги раскалённым воском сожаления. День триста пятьдесят четвёртый. Я наконец нашла себя. Чувствую свободу. Чувствую себя настоящей, живой, и это очень странно. Это так, как проснуться от крепкого сна и очутиться в другом теле, с другими привычками, повадками, с другим расписанием и просто начать наблюдать за происходящим, как за сериалом из множества серий... В моём случае, за скучным сериалом, в котором герой смотрит сериалы, работает и изредка смотрит порнографию ради развлечения. В моём случае рано или поздно моё личное шоу Трумана было обречено на провал в оконную раму... До сих пор удивлена тому, что не сделала этого раньше. Словно судьба реальна и мне было предписано встретить эту троицу. Он мне нравится... он мне искренне нравится, но без романтики. Без соплей, старательно намотанных на кулак. Просто нравится... и тот поцелуй, хм... в контексте тех событий, я захотела его поцеловать и сделала то, чего мне хотелось. Тогда и там я поняла, что наше время на планете Меланхолии ограничено, что никто не спросит: «Продлевать будете?», что необходимо воплощать большинство своих спонтанных желаний прямо здесь и сейчас, иначе будет поздно... просто поздно. Это странное чувство... Оно есть где-то внутри меня и оно живёт там каким-то дальним отголоском меланхолии, но в компании этих ребят я забываю... об... этом. В этом и заключается... это... странное... чувство... И оно мне однозначно нравится! Я серьёзно! Оно мне нравится так же, как и этот разговор с самой собой! Вообще давно надо было это сделать... Я имею в виду, обдумать всё произошедшее и признаться, что я изменилась, и поговорить с самой собой... Мне кажется, теперь я готова рассказать обо всём... о всех своих чувствах с нашего первого знакомства в автобусе до момента, когда он меня прогнал и... моего возвращения со всеми вытекающими. Ничего такого особенного, просто безмерная благодарность за то... что он такой, какой есть, и не пытается скрываться, прятаться за надуманными социальными масками и нормами морали... Нет, конечно, если бы он и его друзья были бы законченными отморозками, я бы не пошла с ними, а тут... лишь, не знаю, будто бы тайное знание... подвластное только им... ему... Не знаю, как сформулировать эту мысль. ...короче, мне кажется, что этот лысый просто видит то, что скрыто внутри каждого, кого он встречает на своём пути. Словно он сам, в какой-то мере и степени, является тем, кого он встречает... будто бы... хм... он... его голова вмещает в себе тех, кто ему дорог, и по мере своего пути он встречает реальные эквиваленты, наполнившие его голову. Будто бы чувствует отражение себя самого. Как-то слишком пространно, странно и глупо... моё объяснение... и как всю эту кашу вываливать перед друзьями, которые рассказали о своих мыслях и переживаниях, и... должна ли я сделать тоже самое? Я этого хочу, но должна ли? Вот, задала сама себе этот вопрос и теперь не знаю, как правильно поступить... И это тоже как-то слишком глупо с моей стороны. День триста пятьдесят пятый. Смотрю в окно. Психоз оживлённо общается с рассудком. Они задают друг другу вопросы и отвечают, ни в чем себе не отказывая. Они обсуждают меня, всех нас, друг друга и не обращают внимания на моё присутствие в собственных мыслях. Впрочем, мне плевать на их беседу. У меня есть своя тема для размышления и, если мои сильные слабости обсуждают экзистенциальные вопросы отношений и связей между судьбами, характерами, взглядами, то мой вопрос заключается в следующем: «Как давно началось путешествие?». «Меня выпустили с больницы и понеслось, но вот вопрос... Когда это было? — крутится в моей голове. — Я точно помню год, но... когда это случилось? Ранней весной или поздней осенью? Может быть, скверным летом? Каким-то образом, всю дорогу я разменивал климатические пояса, прыгая с одного в другой, и запутался, забылся, потерялся», — мои мысли чисты, как капля росы, как слеза младенца. «Ты только послушай этого... — ворчит мой психоз, обращаясь к рассудку. — Вновь за каким-то чёртом ворошит прошлое, пытаясь отыскать там бесполезную информацию ни о чём», — мой психоз пренебрежителен, груб и старается привлечь к себе внимание. «Ты просто не понимаешь... ты этого не заметил... Поэтому не городи чушь! — мой рассудок отвечает в той же манере, той же монетой. — Просто посмотри в окно, и ты всё увидишь, прозреешь», — мой внутренний голос наседает на психоз. Тишина. В моей голове воцаряется тишина. Так затихает природа за секунду до того, как разверзнуться преисподней на земле. Психоз начинает кричать, сотрясая мой хрупкий внутренний мир резонирующей вибрацией своих голосов. Он удивлён, поражён, он не верит тому, что видит! Психоз не верит, а вот я, мой рассудок, моя решимость и нерешительность, мои страх, паранойя и ярость — мы все не только верим, уже приняли произошедшее как данность, как очередную точку маршрута... Отсюда и вопрос о том, сколько, какой временной интервал длится этот поход в поисках своей настоящей жизни. «Да ладно?! — произносит мой психоз, выругавшись в сласть. — Как такое может быть?! Я... я просто в шоке!» «Не только ты», — лукаво отвечает мой рассудок, который внимательно наблюдает за мной, моей реакцией. Он ждёт и пытается предугадать реакцию, чтобы сдержать возможное безумие, что последует дальше, но я наполнен таким безразличием, которое возникает между бывшими любовниками — льдом первозданной Антарктики. «Ирония? Стечение обстоятельств? Божественное проведение или... чем это ещё может быть?» — спрашиваю сам себя, наблюдая за тем, как наш автобус несёт нас вдоль проспекта, и чувствую то, как безразличие мерно курит, засев где-то в моей душе. — Здравствуй, мой дорогой город Грусти... — произношу я шёпотом. — Вот я и вернулся домой... — Безразличие тушит сигарету о что-то живое внутри меня.