Ни королева, ни шутиха!

Нести не могу — И несу мою ношу. Хочу её бросить — И знаю, не брошу!

@ В.В.Маяковский

Ляг, отдохни, и послушай, что я скажу: Я терпел, но сегодня я ухожу Я сказал: успокойся и рот закрой Вот и всё, до свидания, чёрт с тобой

Агата Кристи — «Как на войне»

***

Сейчас, я в абсолютно ненавистной себе роли потерянного странника на улочках не такого уж и родного города. Всюду меня преследуют реальные, самые, что ни есть, настоящие образы различных уродливых лиц, наблюдаю их уже довольно давно. И страшно вспоминать, от последствий чего эти лица столь уродливы и больны. В ушах фоновым шумом повторяется одна и та же фраза её : «Куда ж ты от меня уйдёшь, Миха? Кому ты будешь нужен?» Стоит передо мной, растрёпанная и заплаканная, на щеках чёрные размазанные полосы. Рукав свитера засучен, а на венах бирюзовых и ветвистых те следы, свежие и старые, мозолившие глаза. Она искренне верит, что после всего, как и всегда, как и бывало раньше, я останусь, приласкав её к себе.

Змею на груди пригрел…

Умеет же заговаривать… Вот иной раз, наорёте друг на друга вдоволь, до разбитых тарелок, выпотрошенных пакетов и шприцов, перевёрнутого вверх тормашками одинокого стула, а потом подползёт к тебе, попутно сгребая в одну кучу осколки, руки все изрезала… И этими руками погладит по голове, запуская прямо в волосы… Она знает, знает и с удовольствием будет помнить, что я это люблю. Невольно попадаю под чары за считанные секунды, чувствую всё то приятное тепло, как расслабляется моё тело. Закрываю глаза в наслаждении и благодушии. Меня расцеловывает в щёки, шепчет торопливо, сквозь слёзы почти «Прости меня, прости…» И я верю ещё в это «Прости.» Верю в то, что соскочим мы скоро с той дряни, что и делает лица тех ужасных видений уродливыми, что питает ядом горячую алую кровь, посылая в неё только фальшивые эндорфины. Или как там всё устроено… Но вот, ветра северного порыв… И опять, я морщусь в неприязни, глаза мои слезятся от такого сильного дуновения. Голые руки мёрзнут без перчаток, даже в карманах не самой тёплой курточки не могут согреться. Так и было сегодня … Сегодня всё было совсем иначе. Если каждое примирение до этого, даже в гадкие периоды этих нещадных ветров, сравнимо было с тёплым одеянием… В последний раз изменилось всё. Она просто укрыла мои ледяные пальцы, грубо говоря, съеденной молью дамской шалью и эта плешивая тряпка не спасла мои конечности… Всё тело, от дальнейшего обморожения. Когда попадаешь в грешный замкнутый круг этот, для тебя перерывы между наркотическими дозами — это совсем короткие моменты нормальной жизни. И эти перерывы становятся настолько редкими, малыми; что даже поклонникам твоей деятельности начинает казаться, что не можешь ты без доли кайфа эту деятельность воплощать на полную, со всей душой и самоотдачей. И вот, стоит передо мной, растрёпанная и заплаканная, на щеках чёрные размазанные полосы. Рукав свитера засучен, а на венах бирюзовых и ветвистых те следы, свежие и старые, мозолившие глаза. — Мне есть куда идти, Анфиса. Есть те, кому я нужен, - безразлично я смотрел на рассерженную жену с бутылкой в руке. Анфиска смотрела на меня пустыми загашенными глазами, глотнув из неё остатки спиртовой жидкости. С первым я солгал. Некуда мне идти, пока. Со вторым… Может частично, а может и нет. Маме нужен. Андрею, может быть, нужен. Лёше… Не знаю. Порой, кажется, очень даже нужен… А иногда, очень сомневаюсь. Как такого старшего братца можно вытерпеть? От самого себя было противно, пробираясь через этот страшный холод. На дворе апрель? Вроде апрель? По календарю весна? Да вроде весна. Я был почти всегда в себе уверен на все сто, но скрывшись не так давно за громко-громко хлопнувшей дверью, готов был расплакаться, как уязвимый малыш, которого обидели старшие ребята на детской площадке. Сейчас сам себя обидел, позволив этой девушке раскрыть слепые глаза на всю истинную суть. Держала она меня в последнее время на лязгающей железной цепи, лишь бы не сбежал, лишь бы не лаял. Цепью этой были бесконечные убеждения, постоянные обещания, слёзные извинения и паршивые науськивания. Тяжёлыми шагами, чуть качаясь, я шёл в неизвестность. Серая погодка не обещала рассеиваться вмиг, на раз-два. Настиг Гостиный двор, оттуда в подземный переход и на противоположную улицу. Иду быстро и много, не оборачиваюсь. Мой взгляд устремлён то вниз, то вперёд. Проходящие смотрят на меня с долей презрения и опасения, так раздражало это всегда. Какая вам разница, как я выгляжу? Вы не разговаривали со мной, и не знаете, какой я есть. Что из себя представляю-то. Поднимаю голову — вижу «Зингеръ», но сворачиваю в сторону Спаса на Крови. Не исповедую никакую веру, в Иисуса этого не верю. Был бы он, избавил бы меня вовремя от этого проклятья. Подхожу к оживлённой площади у расписного храма. Смотрю на него скучающе, да говорю вслух, не знаю даже к кому обращаюсь: — На месте убийства царя возвели такое… — Это была большая потеря, - мне отвечает знакомый, высокий и мелодичный девичий голос. Оборачиваюсь в страхе, что голос лишь моя больная галлюцинация. На моё счастье, это не так. Я увидел перед собой Свету. Раскрыл глаза в лёгком изумлении, не ожидал на своём пути её встретить. Тем более здесь. — Плохой день?, - коротко спросила Горошкина у меня, в упор смотрит в мои глаза, даже подошла чуть ближе. Тонко чувствует людей. — Да… С женой ссорились… Сильно поссорились, злюсь на неё. Сил больше нет терпеть, - отчего-то я перешёл на откровения. Говорил с паузами, материться и кричать не было желания. Не оставалось всяких сил. Смотрел на неё, в чертах Светланы читались те же эмоции, что и у меня. Хотя бы, в этой девчонке, я смог бы найти сейчас поддержку и собеседника. Она опёрлась опасно на ограду, запрокинув голову. Смотрела на канал Грибоедова, пока её длинные светлые волосы развевались от сильного Петербургского ветра. Иногда приоткрывала пухленькие розовые губы свои, глотая холодный воздух, в отчаянных попытках им зачем-то насытиться. — Знаешь, у меня тоже… Сегодня не самый лучший день. И я хочу сделать сейчас что-нибудь плохое, - она подняла голову, опёрлась локотками на ограду. Наконец, отошла от неё, подходя ко мне. — Веришь, что оно точно тебе нужно?, - задал резонный вопрос, чуть поправив всегда торчащие лохмы. Девчушка лишь утвердительно кивнула на мои слова, глядя куда-то вбок. Только сейчас приметил в тонкой зажатой руке чёрный мокрый зонт. — Тогда, может сигарету закуришь, для начала?, - попытался я пошутить с еле заметной улыбкой, нащупывая любимый «Парламент» в кармане куртки. — Нет, нет… Хочу иное зло совершить! Сделать человеку плохо…, - опасным огонёчком загорелись её глазки на последних словах, ручка маленькая ещё крепче сжала трость зонтика. — Да ну, Светик. Оно того не стоит… Он того точно не стоит, - выпуская белый дым, посмотрел на девушку по-доброму. Светка в ту секунду сделалась злой и понурой совсем, развернулась снова к той ограде, что смотрит на канал и старые дома. Светлана принялась отстукивать до боли знакомый мне ритм, острым кончиком этого зонта, дабы звучала мелодия эта максимально отчётливо. Невольно, под бессмысленный (на первый взгляд) стук, мычание моё под нос так и норовило подстроиться. — Пускай качает тело твоё вода…, - наконец-то я вспомнил, с чем схоже это отстукивание. — Я всё прощаю, но ты прощай навсегда…, - продолжила песню Светлана, её личико обдавал ветер. — А кто-то говорил, что нашу музыку не слушаешь, - заметил я, усмехнувшись. — Я слышала ваши песни по одному разу, но с моей памятью невозможно не запомнить хотя бы одну… Или несколько строчек из каждой. Сейчас, именно эта подходит как нельзя кстати. Сегодня встретилась лицом к лицу с человеком, который разбил сердце моей семье. И теперь, он точно намерен разбить сердце человеку, который мне, отнюдь, вовсе не безразличен… Глаза Светины заблестели слезинками, она спешно их смахнула. Снова повернулась ко мне, словно ждала поддержки и утешения, как искал в ней их я, когда встретил её тут. — Мудак какой-то?, - поинтересовался я, в свою очередь. — Можно сказать и так. Не хочу, чтобы сердце моей знакомой, его невесты, было разбито именно им. Конечно, лучше, чтобы сердце её никто и никогда не разбивал… Мне, главное, просто уберечь сейчас от ошибки. А вы, из-за чего поругались с Анфисой?, - Горошкина подошла ко мне ещё ближе, мило заправив за ушко прядь волос. — Не знаю, поймёшь ты меня или нет, но - приблизился к её лицу почти вплотную, чтобы только она меня услышала, — Из-за наркотиков…, - шёпот мой прозвучал загадочно и жутко, что девчонка чуть не отпрянула и не угодила в воду прямо через ограду. — Мы гуляли с ней в тот день, она покупала… Так что, частично знаю о ваших этих делах, всё равно меня это не касается. Вы ссорились из-за денег ?, - сменив испуг на явное равнодушие, Светка скрестила руки на груди. Во взгляде читались строгость и укор, даже некая печаль. Мне самому было грустно, в какой-то степени, от происходящего. Отчего мне, какая-то молодая девчушка приятней и симпатичней, чем супруга, с которой мы вместе уже пять лет почти поди… Почему? Почему, если сейчас эта белокурая красавица улыбнётся, то я тотчас улыбнусь ей широко в ответ? — Ой, бля… Да сложно всё. Я в какой-то момент осознал не так давно, что мне осточертело резко кайфовать и испытывать безмерное удовольствие только под действием чего-то. Недавно снова жить захотел, понимаешь, да? Приходил сегодня один из дилеров, я от… Кхм… Товара, отказался. А Анфиса… Давай орать на меня, какое я ничтожество, если спустя столько времени безотказного приёма вдруг решаю завязать. Что наверняка, шляюсь по другим бабам и поэтому охладел к ней. Что предал «нашу любовь», предал её саму. Я сказал, что нет сил у меня больше наркоманом заядлым быть. Я хочу творить и жить без пагубных привычек, зависимостей. И что если она продолжит меня с удовольствием тянуть нас на дно за собой… Я уйду от неё, не раздумывая, - как загипнотизированный выпалил своей юной собеседнице всю подноготную про себя, на одном дыхании. Во рту пересыхало. И отдышка, словно бежал марафон. — Ты точно хочешь покончить с наркотиками, с Анфисой? Ты веришь себе, что не вернёшься… Ни к тому, ни к другому, - внимательно дослушав мой честный рассказ, с недоверием задала Светик вопросы. — Наркотики… Да хоть сейчас, все дозы героина выпотрошу из нашей сраной квартиры! Только не видеть эти пакеты, шприцы перед собой. Чтобы моя мама горько не плакала, помня, что я, однажды чуть не сдох из-за этого! Чтобы мой младший брат Лёха не пытался вытаскивать из этого проклятого дерьма! Чтобы больше так не случалось… Когда жёнушке приходилось звонить родственникам, чтобы выпросить деньги на блядскую дозу! Сука, нахуй это говно… Нахуй! Я хочу жить нормально, - сдерживаться мне было тяжело уже и невыносимо тяжело. Я мог бы горько-горько заплакать крокодильими слезами, вот только эта тупая «мужская гордость» сковывала мои порывы разрыдаться, как маленький обиженный ребёнок. Чтобы как-то выпустить накопившееся наружу, я решил просто обнять Свету, отчаянно желая спрятаться в миниатюрной девушке, будто под крылышком птички. В объятиях было очень тепло, тонкие ручки поглаживали меня медленно по спине, заставляя понемногу успокаиваться. — Вот, Свет… Я понимаю же, что любил Анфиску очень долго. Я же, вряд ли, отпущу её быстро? Понимаешь, да? А вот ты… Ты умеешь отпускать?, - повторял я странные вопросы, как в тумане. — Не умею…, - послышался разочарованный тон мне в ответ.

***

Пустой и одинокий школьный коридор, видны только летящие куда-то пылинки в тёплом оранжевом солнечном свете. И почти каждый кабинет в этой школе уже пуст, ни души единой. Учителя почти все уже разошлись по домам, проверять домашние задания, кому-то заполнить какие-то отчёты, работы бумажной и нудной, отнимающей всякие ресурсы было у каждого из них предостаточно. В этот вечерний час хлопотала ещё администрация, да пара педагогов, что занимались в это время репетиторством и дополнительными занятиями. А в одном таки, среди «пустых» классов, остались двое учеников. Занятия у обоих уже закончились. Молодые люди, в этом месте, в кабинете литературы, назначили очень важную встречу. Может, свидание? Но одному ученику… Ученице, стоило бы во время этого «свидания» кое-в-чём объясниться. В чувствах, мыслях, тревогах? Девушку долго томили только ожидания. Те самые ненавистные ожидания влюблённого человека, что ждёт исхода и ответов. Любых. Не хотелось, конечно, допускать в своих многочисленных мыслях, что взаимности в нежных чувствах не предполагается и не будет, да и в таком приподнятом состоянии она верила только в самое лучшее. Юной школьнице казалось, что она находилась сейчас в весьма уязвимом положении. Молодой человек стоял напротив неё, опираясь спиной на пустую парту. Глядел на неё сверху вниз, с высоты большого роста. Скрестил руки, выжидающе смотрел, раздражённо. Девушка нервно сглатывала, стоя у открытого окна, под наблюдением юноши. Заплетённые светлые косы чуть трепал сзади ветерок весенний, без резких холодных порывов пока. — Ну вот, мы и одни. Ты мне что-то сказать хотела, Горошкина, - парню поскорее нужно было услышать, ради чего же он ждал её в этом пустом классе два урока, потому что занятия 9 «В» заканчивались чуть позже в этот день. — З-знаешь, А-Артём… Это происходит уже очень давно… Я не думала, что когда-нибудь скажу тебе это…, - девушка мялась. Краснела, стеснялась. Натягивала длинные рукава рубашки до упора, дабы сжать их крепко до белеющих костяшек. Знакомая многим практика. — Ну? Что же?, - всё нетерпеливо вопрошал некий Артём. Может, он и догадывался наверняка, что сейчас ему выпалит тяжело дышавшая раскрасневшаяся девчонка, чьи глаза бегают по всему душному кабинету, словно торопливо искала выход отсюда. «Не сбежит», - пронеслось в голове парня. Светлана Горошкина по пятам за ним недели две ходила, всё никак не решалась в чём-то признаться, о чём-то поговорить. Дружил он с «местной занудой» года два поди, и каждый приятель искал любой повод «предупредить его», что если и свяжется с Горошкиной, то от нудной учёбы и скуки Артём не спасётся никогда. Синицына Артёма вовсе не пугала такая перспектива, а наоборот, очень даже заинтересовала такая эрудированность, образованность девочки, пока остальные ученицы жаждали друг другу вырвать волосы, в борьбе за внимание нового видного ученика в гимназии Купчино. Подружившись всё-таки с той умной девочкой из 9 «В» (все были поражены такому феномену, мало кому удавалось найти подход к столь нелюдимой и серьёзной личности), хоть, по началу, сложновато было сближаться с закрытой и необщительной Светой, Артём Синицын перестал слушать злые языки и местные присказки. Он мечтал посвятить себя театральному искусству, и только Светлана, в такую странную не богемную эпоху, смогла разделить его интересы. Несмотря на то, что Артём не был уверен до конца в закравшихся мыслях о возникших романтических чувствах новой подруги к нему, прочитать Горошкину можно было каждому, как открытую книгу. Всегда была готова помочь и выслушать, дарила неожиданные и частые маленькие подарочки, сильное внимание, красные щёчки и смущённая речь в его присутствии. Как часто отводит она взгляд во время разговора, как ласково звучит его имя из её уст… Синицын пару раз только застал, как красивый светловолосый парень встречал Светика после уроков из школы, и как многие, подозревал, что вот он — её ухажёр, молодой человек. А зачем Артём вообще думал об этом? Юноше было чрезвычайно стыдно это признавать, но Горошкина была для него не более, чем приятной компанией. Не милой сердцу девушкой, которую он готов вечно любить и лелеять… Нет, он относился к ней серьёзно. Но если всем казалось, что Свете не хватает должных навыков для выражения эмоций и чувств, то вот у него, этого умения не имелось при себе вообще. Да, он улыбался, хмурился, когда-то плакал или сердито кричал, не сдерживаясь. Но вот эмоции симпатии… Для него это было мистикой, загадкой. Родители его часто порицали, мол, ты нас не любишь, не обнимаешь… А Синицын всё не мог понять, какую радость доставляют людям объятия и другие нежности, прикосновения… Для него это не было ясным, хоть и вырос в любящей семье. Иронично, что именно актёром мечтал стать юноша. А актёрам необходимо играть на сцене самые разные чувства. Может, так и хотел себя раскрыть, в будущем. И вот, ждёт, что же скажет ему сейчас Света… У неё, в девичьем сердечке, небось, трепетало всё беспрерывно, а у него этот жизненно важный орган спрятан надёжно в ореховую скорлупу, и никакими крепкими зубами его не расколешь. — Я… Я люблю тебя!, - наконец, девушка взяла себя в руки. После сказанного, зажмурилась в страхе, что выдала что-то не то. Лишнее. — Ты же понимаешь значение этих слов? Ими просто так ведь не бросаются, - невозмутимо ответил Артём, недолго промолчав. Было ожидаемо и очевидно, но почему так раздражающе и нелепо это признание прозвучало для него в тот момент? — Понимаю! Поэтому, тебе их и говорю же! Я люблю тебя… Это всё правда… По-настоящему… Я никого до этого не любила!, - раскрыв глаза, говорила она громко, словно пытаясь ему раз и навсегда доказать подлинность своих чувств. Синицын рассуждал в своей голове так: «Я не могу лгать ей, ответив так называемой взаимностью. Я другу врать не смогу и сделать ей больно тоже. Ещё же актёром не стал… А напрямую скажу, что не люблю, сделаю ей ещё больнее. Как же дружбу сохранить и мягко всё развернуть?» Артём анализировал минуту. Прямолинейным был до жути, и ничего лучше не мог придумать он тогда, кроме как: — Я не верю, что ты меня любишь… Может, ты просто ищешь во мне поддержку? Близость? Нам всего-то пятнадцать лет, подумай… Эти слова звучали жестоко для Светы, что считала… И чувствовала, что искренне любит своего друга и всё это, по-настоящему, в самых лучших проявлениях. Сказанное безнадёжно разбивало ей сердце. Горошкина стыдливо опустила голову, начав сильно сомневаться во всём, о чём она думала в последнее время перед этим разговором. А она и правда хотела быть с ним рядом… Подарить всё то самое лучшее, что она готова была дать только ему, без единого остатка. — М-может, ты и прав… Может, я заблуждаюсь в том, что испытываю к т-тебе, - Светлана отчаянно этого не хотела, однако, слёзы предательски показались в её больших глазах. — Ну, ну… Ты только не плачь, мы же можем остаться друзьями, ведь так?, - безуспешно попытался парень успокоить всхлипывающую Свету, та была уже на грани. Каждое грядущее действие рисковало стать ошибочным. А что может быть хуже потом, в сложившейся ситуации? — Я бы… Я бы хотела дружить с тобой дальше, но боюсь… Пока в душе моей т… Такой ураган… Понимаешь, не смогу спокойно и мирно дружить дальше с человеком, которого люблю, как раньше, до этого…, - голос Горошкиной дрожал в горьком и обидном плаче. — Но ты же не любишь меня, пойми. Это просто… Привязанность? Давай забудем? Вот, после выходных отдохнём, и всё будет как раньше, не так ли? Укрывшись рукавом рубашки, плачущая Света вырвалась вперёд, резко дёрнув дверной ручкой. Она выбежала в коридор, не оглядываясь, оставив в кабинете сумку, оставив растерянного Артёма Синицына в полном одиночестве. — Свет? Ну что ты? Сумку оставила! Светыч, вернись!, - кричал ей он вслед, не пытаясь догнать или остановить, просто стоял глупо у распахнутой двери с рюкзаком на плече и сумкой в руке. — Ничего не будет, как раньше, не будет! Если ты хочешь, чтобы я тебя не любила, то пусть! И никто, никто тогда тебя не полюбит, потому что и им ты верить не будешь!, - на полпути она остановилась, развернулась заплаканная. Радужка серо-зелёных глаз казалась ещё ярче после слёз, правда вместе с этим, они были опухшими и красными. Косы белокурые почти размотались, ещё сильнее растрепались. Дышать было после всего тяжело. Злость, обида и ещё не ушедшая привязанность, любовь… Все те чувства переполняли, кипели водой в свистящем горячем чайнике. В кабинете литературы порыв ветра настежь распахнул окно. Разлетались по всему безлюдному классу «303» тетрадные листы и важная бумага, жалюзи с карнизом чуть ли не вырывало напрочь. Горошкина умчалась прочь, оставив сумку, забрав с собой гордость и какое-то самоуважение. Подумать только, рядом с Синицыном Светлана раскрылась для себя и остальных с новой стороны… И «эта Света» теперь умерла, тоже не без помощи Артёма.

«Ничего, как раньше, не будет!»

Парень почесал затылок, понимая с досадой, что это действительно так. Хотел бы он упорно верить, что подруга вскоре простит его, они признают свои ошибки и будут снова дружить, как и два долгих года до этого. Но, Светлана до сих пор не смогла это простить с лёгкостью и отпустить. Почти год, веря в то, что полюбить по-настоящему она никогда не сумеет.

***

— Это вот, хуё-моё, как-то грустненько. Сейчас же… Стоит начать отпускать, как ты думаешь? Вот вернуться сегодня домой и… И вот всё сказать на прощание, да уйти, покончить с этим, понимаешь, да?, — отстранившись, спросил я сильно задумавшуюся о своём Светку. — Если ты настроен пойти к ней сейчас, и всё закончить так, то вперёд, я мысленно с тобой, - пожала плечами Света, взяв чёрный зонтик в подмышку. — А может… Точняк! Можем, прямо сейчас пойти ко мне, ну ты, поддержишь же меня, за компанию? И покончу с этим, - мой внезапный боевой настрой сам удивил меня не на шутку, только ведь готов был раскиснуть совсем, а сейчас с таким спокойствием и бодростью решаюсь… Расстаться вот так с женой. Ну что же за глупости… Что за чёртовы глупости. Да, решение я принял наверно уже задолго до этой странной встречи, прокручивая в голове, как это будет, с какими словами и когда. Я уверенно двинулся вперёд, а недоумевающая Светка за мной следом зашагала, пытаясь подстроиться под ритм моей быстрой походки. Намечается что-то, грядёт.

***

На середине пути мне невольно стало жаль Свету, что сильно запыхалась, в попытках успевать за мной, пока шли мы быстро к моему жилищу. Шагал я очень уверенно, словно огромные крылья за спиной расправил. Что-то вдохновило меня, наконец-то изменить свою жизнь, разорвать порочный круг «зависимость —> проблемы с Анфисой —> угашенное здоровьишко —> конфликты в группе». Как и ожидалось, скрипящая дверца нашего «семейного уютного гнёздышка» была оставлена нараспашку. По всем соображениям, велел Светке остаться в подъезде. А зачем я её тогда взял с собой? Я один не смог бы расставить точки на «ё»? Выглядит, как некое предательство с моей стороны… Пришёл с чужой девушкой, разрывать отношения с другой… Нет, нет. Неправильно это всё. Светлана не должна сейчас слышать и видеть грядущего скандала. На кой я вообще сегодня разоткровенничался с Князевой подружкой? Никогда прежде не делился с кем-то о своей личной жизни настолько подробно… Прикрыл за собой дверь, проник в тёмную квартиру. Жена одиноко сидела на диване перед гудящим рябящим телевизором, завидев меня, чуть оживилась. — М-и-и-шенька, ты вернулся!, - Анфиса соизволила приподняться, распахнула приветственные объятия. Запах перегара ударил мне в нос, спокойную мину сменяло строгое равнодушие, с насупившимися бровями. Раньше бы… Вчера, позавчера, неделю назад, месяц назад, год назад… Я бы Анфису заключил сам в объятия. Но счастливые ли эти отношения, если порой не хватает злости… И вот когда она, милая, любимая… Но злорадствует, говорит обидные вещи… Порой задумываешься «Ещё чуть чуть и…», но я не бил. Я так не мог. Бить жену — последнее дело, хоть и драчливый чёрт с детства. Мне было сложно смотреть на Анфису в этот момент. Начинать непростой диалог не хотелось прямо сейчас, но нужно. — Я зашёл забрать вещи и документы, - твёрдо ответил я. Прошёл, будто сквозь неё. Пробирался через бардак, ставил что-то на место, зашёл в комнату, по ящикам искал свои несчастные бумажки. Собирал в кучу носки с рубашками, штанами. Отец учил нас с братом собирать всё аккуратно, а не чёрти как, а мне было плевать. Сгребу всё вместе, может в мешок соберу, как местный бродяга. Мне уходить откуда-то не в первой. — Аг-а-а, ты уходить собрался? Ну пиздуй, пиздуй, Миша. Иди на все четыре стороны, если тебе так угодно! Давай, давай!, - начала издеваться жена, появившаяся в дверном проходе. Наблюдала с насмешкой и надменно, как я разбирался с шмотьём. — Вот и попиздую, попиздую. Ты не переживай, не помру. Теперь, точно не помру. Я с этим говном завязываю. А ты… Ну а ты, справляйся, как знаешь. У меня нет никакого желания спасать тонущего, если он руку помощи принять не захочет, - не поднимая головы, я отряхивал пару штанов от пыли, складывая в стопку. — Да, да… Вот твои «в горести и радости», «в бедности и богатстве», да? Как не по-мужски-то, Миха!, - продолжала издеваться Анфиса. — Что для меня «по-мужски», за меня не решай, Крючкова. Мне осточертело играть с тобой в маргинальную сказку «Сид и Нэнси». Только, я уже почти двадцать четыре года прожил, удивительно!, - из-под-кровати достал завалявшийся пакет с белым порошком, да швырнул демонстративно его под ноги Анфисе. Я, может, выглядел чересчур пафосно… Да, блять, к чему тут пафосность? Нехуй думать об этом, нехуй. — Ты, смотри только, Горшенёв, не пожалей о своём «мудром» выборе, - Анфиса всё же подняла пакет, боясь, что я его у неё отниму, как последнюю драгоценность. — Не бойся, Анфиска, не пожалею. Я могу жалеть в своей насыщенной и одновременно самой обыденной жизни о многих, различных вещах. Только сейчас понимал, что поступаю себе во благо и не хочу падать в бездонную пропасть. А если и захочу это сделать, то только один, а не с кем-то. Анфиса устала следить за тем, как в охапку сгребаю всё подряд в этой злосчастной комнате, махнула рукой, да ушла с этим непонятным пакетом обратно в гостиную с гудящим телевизором. Отказаться от дряни легко на словах — долго ли продержусь, неизвестно. Хорошо, что хоть какие-то мысли закрались, а то так бы… Так бы всё и закончилось? Прочь мысли, прочь. Надо думать только о том, куда идти сейчас. Когда разводиться, как учиться чувствовать счастье без смертельной добавки, вонзившейся в твою ярко-бирюзовую вену. Я все прощаю, но ты прощай навсегда!