Смысл

18 мая 1998 год. — Грязнокровка должна поесть, — неуверенно начал эльф, держа в руке ложку с уже остывшим супом. — Иначе Кики должен будет рассказать обо всём господину Розье. Однако Гермиона и бровью не повела. Она продолжала упорно молчать, крепко сомкнув губы, чтобы и капля супа не могла попасть ей в рот. Её глаза были закрыты. Как Гермиона и предполагала, они начали гноиться и жутко зудеть. Она перетирала зубы из-за слишком сильного раздражения. Гермиона ненавидела то, что она не может почесать их, и в такие моменты бессильная злость переполняла её до краёв. Вероятнее всего, она всё-таки ослепла, и мысль о том, что последнее, что она увидела, была мерзкая физиономия Макнейра, вгоняла в большее отчаяние. Кики неуверенно опустил ложку в тарелку и, поджав уши, посмотрел на неё с мольбой в глазах. — Кики слышал, что и вчера грязнокровка не съела ничего из того, что принёс Синли, — он сделал небольшую паузу, будто размышляя, стоит ли продолжать. — Если господин узнает об этом, то грязнокровке, то есть вам, сделают очень больно. Кики знает, Кики видел… — он согнулся в коленях и весь скукожился, всем своим видом показывая, что ему неприятны эти воспоминания. Эльфы каждый день чередуются, но не меняются. Так что вполне возможно, что его, как и того Синли, накажут. Однако как бы жалко ей ни было эльфа, она не собиралась так просто сдаваться. Прошло два дня с тех пор, как она ела что-то. Хоть это не так уж и много, но Гермиона уже чувствовала себя так, будто стенки её желудка приклеились друг к другу и напоминали раздавленную пластмассовую бутылку. В горле пересохло, а организм изнывал от нехватки жидкости. От истощения кружилась голова, а перед глазами всё время мелькали чёрные пятна. Если у неё получится продержаться достаточно долго, то в конце концов начнут сжигаться жиры, а затем и мышцы. Организм начнёт питаться её же телом. И тогда она сможет уже не бояться за сохранность секретов Ордена. Как раз этого она и добивалась. — Вы… не оставляете Кики выбора… — тихо проговорил эльф и, не получив ответной реакции, исчез. Через пару минут он вернулся, но не один. — Решила коньки отбросить? — голос Макнейра заставил её вздрогнуть. — Ничего у тебя не получится. Ты будешь есть, хочешь ты этого или нет, сука. Открывай рот! — Он определённо был зол, и это пугало Гермиону ещё больше. Но почему пришёл Макнейр, а не Розье, её официальный мучитель? Ложка снова уткнулась ей в губы, но Гермиона лишь сильнее их сжала. — Вот значит как, — протянул Пожиратель. — Ты знаешь, я, конечно же, не стану насильно открывать тебе рот и вливать туда суп, — обманчивая нежность звучала в его голосе, что заставило её сжаться от страха неизвестности. — Я тебе не нянька. Но я знаю один способ, который работает безотказно, — голос стал доноситься с левой стороны. Какой-то непонятный звук удара чего-то о дерево всколыхнул сознание Гермионы. Он подошёл к столу. Гермиона прижалась вспотевшей спиной к стене и сглотнула. Казалось, что вместо крови по её венам тёк раскалённый ужас с острыми кусочками страха. Ситуацию усугубляло и то, что она не могла видеть происходящее. Удивительно, что она всё ещё чего-то боялась. — Я знаю, что магглы давно отказались от такого способа. Посчитали его, хм, — он замолчал, будто подбирал слово, — негуманным. Но я думаю, в нашей ситуации это единственный вариант. Она не успела опомниться, как вдруг он обхватил пальцами её нижнюю челюсть и впечатал голову в стену, чем вызвал болезненное мычание и волну боли в затылке. Она попыталась открыть глаза, чтобы понять, что он собирался делать, но мгновенные жжение и сухость в глазных яблоках не позволили сделать этого. Паника захлестнула её. Она почувствовала, как что-то острое и тонкое скользнуло по носу. Осознание обрушилось на неё, как лавина. Принудительное кормление. Вот о чём он говорил. Негуманно. Как-то раз она видела документальный фильм о суфражистках 1913 года. Когда они в качестве протеста устраивали голодовки в тюрьмах, тюремщики начали использовали этот метод. В том фильме во всех красках поведали о том, как проходила эта процедура. Она болезненная. Очень. Наверное, было бы лучше сейчас сказать, что она съест весь суп до последней капли. Но было ещё кое-что. Она знала, что бывали случаи, когда суфражистки умирали во время такого кормления: трубка ранила пищевод или слизистую, а потом, если вовремя не оказывали помощь, начиналось гниение и наступала смерть. Порой заключенные умирали во время самого процесса. А это было именно то, чего она добивалась. Да, возможно, смерть от голода была бы менее мучительной, однако цель оправдывает средства, не так ли? Розье прижал костяшки пальцев второй руки к её левой скуле и начал вводить трубку ей в нос. Поначалу всё было более или менее терпимо, однако, когда она почувствовала шершавый конец трубки у себя в носоглотке, неприятные ощущения, ещё не обретшие палитру боли, проткнули мембрану относительного спокойствия. Пожиратель продолжал что-то приговаривать, попутно сжимая её челюсть сильнее и заталкивая трубку дальше. А она с каждым его движением понимала, почему эту процедуру считали негуманной. Это было отвратительно больно. Будто он пытался проникнуть в её мозг, а не желудок. Каждый миллиметр движения чувствовался мерзким покалыванием во всём теле, начиная от кожи головы и заканчивая кончиками пальцев ног. Розье был максимально небрежен в своих действиях, но он знал, что делать. Ну, конечно… Он определённо точно изучил методы использования этого прибора, все нюансы, которые могут доставить намного больше боли, чем нужно было, чем можно было. Но он точно не собирался её смертельно ранить или доводить до болевого шока. Он прекрасно знал своё дело. Больной ублюдок… Когда трубка уже проходила по пищеводу, Гермиона почувствовала настоящую боль. Рвотный рефлекс будто замер на старте, но так и не сдвинулся с места. Тошнота вперемешку с жжением терлась о её внутренности, дразня и доводя до исступления. Ей хотелось вопить, рвать на себе волосы и биться головой об стену, лишь бы это наконец закончилось. В тот момент ей пришла в голову ужасная мысль о том, что всё это будет продолжаться вечно. Эти пытки, эта боль, эти существа, до ужаса похожие на людей, но ни разу не являющиеся ими… Она в адском круговороте. А единственный способ из него выбраться настолько сложен и прост одновременно, что она сходила с ума. Когда она почувствовала, что жидкое питание начало проходить через трубку, она решила попробовать. Собрав все свои крохотные крупицы силы в кулак, она дернула головой и вырвалась из хватки Макнейра, который перестал бормотать что-то под нос и на секунду замер от неожиданности со шприцем между пальцев. Однако она не почувствовала ещё одной вспышки боли, которая была бы, если бы трубка ранила её. Только зря его разозлила, а может, и позабавила своей жалкой попыткой… спасения. — Что это ты делаешь? Мало тебе? — с угрозой прошипел он, снова сжимая её лицо в пальцах. Наверное, останутся синяки. — Я добавлю. Разозлила. Второй рукой он достал нож из-за пазухи. И надавил им на её ногу. Гермиона вскрикнула от неожиданности. Она металась от боли от трубки к нарастающему давлению ножа на ногу. — Знаешь, а ты мне даже нравишься, — прохрипел он ей на ухо, продолжая выдавливать смесь. — Такая упрямая, гордая и смелая. Все они были такими слабаками, что всё веселье прекращалось уже после первого Круциатуса, — его голос то нарастал, то превращался в шёпот, и от этого её кожа будто покрывалась тонкой коркой льда. — Но ты… ты другая. С тобой столько всего можно попробовать, и ты всё стерпишь! — Истерические и весёлые нотки заставили Гермиону ощутить себя запертой в палате психиатрической лечебницы с душевнобольным человеком. — Терпи и дальше… Всё равно ты уже ничего не сделаешь. Либо говорить, либо терпеть. Мы не дадим тебе умереть, пока ты не дашь ответы на наши вопросы. Ты будешь изнывать от боли и продолжать дышать… Гермиона не знала, зачем так внимательно слушала его. Почему не делала ничего, чтобы заглушить его голос? Может, она хотела это услышать? А может, она должна была услышать правду от кого-то другого, кроме своего внутреннего голоса? Правду? Да, это та горькая правда, от которой она хотела спрятаться и о которой не хотела знать. У неё есть возможность прекратить эти мучения, выложив всё, что им нужно, тем самым став бесполезной. Но в понятии Гермионы это было предательство. А предательство с недавних пор у неё ассоциировалось с одним человеком — Питером Петтигрю… Самое мерзкое существо, которое она когда-либо встречала в своей жизни… Он предал своих друзей, людей, которые доверили ему свою жизнь. Гермиона не могла встать на одну ступень с этим ничтожеством. Ведь ей тоже доверили нечто ценное и важное, настолько важное, что Воландеморт даже после своей официальной победы не может спокойно жить, не заполучив это. Что-то настолько важное, что она терпит все эти пытки и унижения ради сохранности этого. Трубка терлась о стенки желудка. Кончик ножа впивался в её кожу всё сильнее и сильнее. А он всё не замолкал. Секунда… Пять… Десять… У неё не получается закрыть рот и заставить себя перестать кричать. Весь мир сузился и сжался до размеров одной крупинки риса. Щёку обожгло от пощёчины. Она замолкла, страшась получить новый удар. Глаза наполнили обжигающие слёзы, и она подавила шипение. — Видимо, и твоя стена скоро падёт, грязнокровка, — он резко вытянул трубку, чем заставил её вздрогнуть в омерзении. — Я смотрю, ты хорошо поработал с ней, Уолден, — сказал грубый хриплый голос. Розье. — Она — твоя работа, не понимаю, почему я тут трачу своё время на неё, — в миг сменившись, спокойно сказал Макнейр. — Как будто тебе это не нравится, — это был Розье. Второй Пожиратель усмехнулся. — Ты должен был прийти полчаса назад. Где тебя носило? — спросил Макнейр. — Я отберу у тебя пропуск, если будешь пренебрегать своими обязанностями, — это напоминало дружеские подколы. — Не отберёшь, потому что я не уходил со своего места «работы», — в его голосе слышалось нетерпение. — Ты тут ночевал? — с издевкой спросил Макнейр. — Я готовил нечто грандиозное для своей грязнокровки, — он сделал несколько шагов вперёд и крикнул: — Малфой, заводи его! — Вылечи её глаза, — Розье бросил брезгливый взгляд на её слипшиеся из-за крови и гноя веки. — Она должна видеть это. Скрежет цепей почти оглушил Гермиону. Она продолжала вслушиваться в происходящее, пытаясь сделать хоть пару вздохов подряд. Но вдруг она почувствовала что-то странное: к её векам будто приложили лёд и расплавили его. Гермиона прижала голову к стене, боясь продолжения. Однако оно не наступило. Через несколько секунд холод исчез, а вместе с ним жжение и зуд. Её голова опустилась на грудь. — Открой глаза, грязнокровка, — приказал Розье. Гермиона не могла поверить, что они смогли вылечить её глаза. Так не бывает. Это слишком быстро. Глаз — это слишком сложная и хрупкая система. Нельзя вот так просто взять и вылечить их. Это невозможно… — Открывай, — процедил сквозь зубы Макнейр, кончиком палочки надавливая на её скулу. Секунду помедлив, она осторожно начала исполнять приказ, вызвав этим одобрительное цоканье. Мутная пелена застилает глаза и не даёт разглядеть окружающую обстановку. Она пару раз моргнула, и это чуть-чуть помогло. Теперь она могла видеть три пары ног. Приподняв немного голову, она заметила что-то парящее над полом. Это было что-то большое. Моргнув снова, Гермиона прислонила голову к стене, немного склонив её на бок. Тяжело вздохнув, она снова закрыла глаза из-за внезапной сухости. — Какое ничтожество, — бросил Розье. — Ставь его на пол и приводи в чувства, Малфой. Цепи снова заскрежетали и ударились об пол, сопровождаясь глухим звуком, напоминающим звук упавшего тела. Тела? Гермиона замерла. — Ренервейт, — она услышала знакомый голос, но кому он принадлежал, не успела понять. Перед ней на коленях стоял Рон, закованный в цепи. Его голова всё время падала вперёд, а руки и ноги были скованны цепями. Его волосы были испачканы в грязи и крови, под которыми не было видно золота его волос. Избитый. Истощенный. Живой. Розье осмотрел его покачивающееся тело и ударил по лицу так, что Рон повалился на бок, издав странный звук, похожий на хрип и вой одновременно. — Что это с ним? — Макнейр с любопытством оглянулся на Рона. — В последний раз он был более сговорчивым, — злорадствовал он. Гермиона оторвала туловище от стены и попыталась ближе рассмотреть тело своего друга, пытаясь понять, что смутило Макнейра. — А то ты не знаешь, — Розье схватил Рона за волосы и дернул на себя, но тот даже не дернулся и не издал ни звука. — Это же ты залил ему в горло раскаленное железо, — он бросил взгляд на Гермиону, которая, услышав это, шумно втянула воздух носом, и оскалился. — О, ты наверное, в шоке, да? Только не плачь, — Макнейр сделал жалостливое выражение лица. Она даже не взглянула на него, продолжая всматриваться в родное лицо, покрытое глубокими ранами, ссадинами, кровоподтёками и синяками, под которыми не было видно веснушек, когда-то украшавших его худое бледное лицо. — Теперь-то ты всё мне расскажешь, — гадко усмехнулся Розье. — Ты же не хочешь, чтобы он пострадал ещё больше, тем более по твоей вине. Он направил палочку на Рона, который мутным взглядом окинул камеру, и Гермиона вскрикнула. — Говори. Где находятся штаб-квартиры вашего проклятого Ордена? Отвечай! Злость. Невероятная, сжигающая злость. Гермиона не успела понять, откуда она взялась в ней. Она оскалилась, и её дыхание стало глубоким, отрывистым и напоминало рычание тигра. Розье, заметив эту перемену, выгнул бровь и с любопытством посмотрел ей в глаза. Если он и удивился её поведению, то не подал виду. — Ты смеешь злиться на меня, грязнокровка? — Розье опустил палочку. И она решила ответить ему. — Ты… нет, вы все — настоящие монстры, — она подняла глаза и, окинув их всех презрительным взглядом, заметила Драко Малфоя, который стоял чуть позади всё ещё шатавшегося Рона и выглядел, как каменная статуя. Она отвела взгляд. — Вы не люди. Может быть, я и грязнокровка, но я хотя бы человек. Теперь Розье не выглядел таким спокойным. Он тоже разозлился. И увидев это, Гермиона почувствовала себя намного лучше, если так можно говорить в её состоянии. Каждый участок тела болел, кроме лодыжек и кистей, которые были в неподвижном состоянии из-за оков и теперь даже не чувствовались как часть тела. — Что ты только что сказала? — Розье угрожающе двинулся к ней, обогнув Уизли. Она не собиралась повторять. Он делает именно то, что ей нужно. Он поднял палочку и направил её на Гермиону, подготовившуюся к ещё одной порции боли, но в последний момент поменял её направление и бросил в Рона красную вспышку. Это был не крик и даже не хрип. Изо рта Рона вырвался скрип, не похожий ни на что из того, что мог бы издавать человек. Гермиона и не заметила, что начала кричать вместе с ним. Она не поняла, когда начала умолять прекратить это и когда всё закончилось. — Ты думала, что сможешь меня обдурить, грязнокровка? Я тебя уничтожу. Но сначала я выпотрошу твоего дружка прямо у тебя на глазах. Неужели ты и правда думаешь, что сможешь всю жизнь сопротивляться? Ты буквально в безвыходном положении. Оглянись вокруг! — он развёл руками, продолжая смотреть ей в глаза. — Где ты, где он, — он указал палочкой на Уизли, тяжело дышавшего и всё ещё не понимавшего происходящего. — Вам отсюда не выбраться никогда. Единственный способ прекратить всё это — сдаться и всё рассказать. Из её глаз уже текли слёзы. Она подняла их и посмотрела ему в глаза, пытаясь отыскать в них хоть что-то, что могло бы намекать на человечность или жалось. Но нет. Ничего. Она взглянула на Рона, пытавшегося выпрямиться, и всхлипнула. Она слышала про несколько стадий принятия: отрицание, гнев торг, депрессия и наконец принятие. Гермиона не знала, как прошли первые два пункта и прошли ли они вообще, но она точно осознавала, что сейчас готова была торговаться со своим разумом, выпрашивая помилование для Рона. Гермиона не могла выдержать одного Круцио, направленного на него. Как она собиралась смотреть на его пытки, понимая, что может прекратить всё это одним своим словом? Стоит ли оно того? Местоположение штаб-квартир… Зачем им это нужно? Зачем ей всё это нужно? Не слишком много ли она на себя берёт? В конце концов война проиграна, так чего ей терять? Она всё расскажет, а потом её убьют. И всё закончится. По крайней мере на её глазах не будут пытать её лучшего друга и первую любовь. Она сделала пару глубоких вдохов и снова впилась взглядом в мутные глаза лучшего друга, которые хоть и смотрели на нее, но не узнавали. Она будет чувствовать вину за это всю оставшуюся жизнь. Но понимание того, что никто бы не простил ей эту слабость, забило последний гвоздь в гроб её сомнений. Она оттолкнулась от стены и повисла на оковах в воздухе. — Ни за что, — прошипела она, замерев в сантиметре от его лица. Он прищурился и резко выпрямился, разрывая с ней зрительный контакт. — Что ж, ты сделала свой выбор, — он повернулся к Рону. — Круцио! 1994 год. — Сириус, привет! — воскликнул голос над головой Гермионы. — Я поймала шпиона. Послышался тяжёлый вздох Блэка. — Тонкс, отпусти её, она не шпион. Она помогает Ордену. Гермиона уже хотела выпрямиться, так как посчитала это веской причиной, чтобы её отпустили, но её руки заломили ещё сильнее, и она вскрикнула. — Тонкс, немедленно! — вдруг крикнул Сириус. — Но она кралась! Она выглядела так, будто что-то замышляла, — воскликнула метаморф, и её волосы окрасились в красный. — Что-то замышляла? — заинтересованный голос Сириуса заставил Гермиону закатить глаза. «Ну, конечно, кому как не тебе надо было узнать об этом побольше, да, Сириус?» — подумала она. — Я кралась к холодильнику, — подала голос Гермиона, дёрнувшись ещё раз. — Я проголодалась. — Правда? — удивленно спросила Тонкс, ослабляя хватку на руках Гермионы. — Да. Можешь проверить: в холодильнике лежит малиновый йогурт… Ай! — вскрикнула она, не успев договорить. Резкая боль в животе заставила её упасть на колени. Она согнулась и опустила голову, в панике пытаясь понять, что происходит. Каждый вдох или резкое движение отдавало болью в животе, сопровождаемой пинками ребёнка. Она попыталась сказать хоть слово, но из неё будто выкачивали силы с каждым выдохом. Страх, накрывший её с головой, добавлял дрожь во всём теле. А в голове билось только одно: «Мой ребёнок». — Что случилось? — растерянно проговорила Тонкс, окончательно отпуская согнувшуюся Гермиону. — Чёрт! — прошипел Сириус, в три шага преодолевая расстояние между ними. — Я же тебе сказал отпустить её! Не видишь, она беременная?! — Что? Я не знала… — растерянно пролепетала она, опускаясь на колени рядом. — Что нам делать? — Как ты могла не заметить? У неё даже живот есть! — Сириус взял Гермиону за правый локоть и заправил прядь волос за ухо, настороженно вглядываясь в лицо. — Я увидела только её спину… — начала оправдываться Тонкс, но Сириус уже её не слушал. — Гермиона, что мы можем сделать? — ответом ему был отрицательный кивок. — Ты не знаешь? У тебя раньше такого не было? Может, ты рожаешь? Гермиона подняла глаза на девушку и потянулась к ней рукой. Тонкс, заметив это, тут же схватила её и сжала, продолжая бросать испуганные взгляды то на неё, то на Сириуса, пытавшегося понять, что делать. — Нужно… Нужно позвать Помфри. — Зачем? Она же школьный колдомедик, — в непонимании помотала головой Тонкс. — Она единственный колдомедик, который знает о ней! Только её можно впутывать в это. — Впутывать во что?! — взорвалась она. — Неважно! Отправь Патронус Помфри и позови Римуса. Тонкс вскочила с места, предварительно убрав руку Гермионы, и взмахнула палочкой, из которой выскочил прыткий заяц. После того как он ускакал, Тонкс побежала в сторону лестницы. Сириус проследил за ней взглядом и снова посмотрел на скрюченную Гермиону, то и дело вскрикивающую от боли. — Мерлин, Гермиона… — выдохнул он, пытаясь сохранять спокойствие. — Я знаю, что у тебя уже давно что-то не так. Ты вечно хватаешься за живот. Неужели ты не могла сказать нам, попросить о помощи? — Ответом ему стало неразборчивое мычание, и он, тяжело вздохнув, провёл рукой по её взмокшей спине. — Сириус! Что случилось? — в дверном проёме появился Римус, а за ним и Тонкс. — Ей плохо? — Я не знаю… Она вдруг схватилась за живот. — Нужно позвать мадам Помфри, чтобы она… — Мы уже сделали это, — перебила его Тонкс. Гермиона что-то промычала, скребя ногтями пол. Все трое в панике переглянулись, и Сириус спросил: — Римус, ты же должен знать какие-то диагностирующие чары. Посмотри, что с ней. Может, у неё роды начались, а мы тут… — Тедди… — прокряхтела Гермиона, поднимая голову и смотря на растерявшегося Сириуса. Римус кивнул. — Тонкс, наложи заглушающие чары на комнату, где спит мальчик. — Девушка кивнула и побежала к лестнице. — Нет, она точно не рожает. — Он подошёл к другу. — Это не схватки. Ей просто больно. Я не знаю, могу ли использовать диагностирующие чары на ней сейчас, это может быть опасно. — Открой камин для неё, Сириус, — сказал Римус, подходя к другу и садясь рядом с ним на пол. — Я пока посижу с ней. — Он, нахмурившись, оглядел Гермиону. Тонкс вернулась на кухню и, прислонившись спиной к стене, взволнованно спросила: — Ну как она? — Всё так же, — выдохнул Римус, не отрывая взгляда от Гермионы, начавшей уже шататься. — Сейчас придёт мадам Помфри. Она знает, что нужно делать. Вдруг он заметил большее давление на свою руку, которой он придерживал Гермиону, и, взглянув на шатающуюся девушку, взволнованно проговорил: — Гермиона, пожалуйста, не теряй сознание! Сейчас придёт мадам Помфри и поможет тебе, хорошо? Но девушка уже перестала слушать его. Перед глазами всё расплывалось, а руки, державшиеся за живот, опустились на колени, будто лишились всех мышц. Голоса стали доноситься откуда-то издалека. Последнее, что она почувствовала, прежде чем провалиться в манящую темноту, была тёплая ладонь, держащая её за подбородок. *** Она стояла посреди пестрой поляны, усеянной цветами. Белокрылые бабочки перелетали с одного цветка на другой, а невидимые птицы чирикали, озаряя всю поляну своими песнями, словно солнце, которое сияло так ярко, что, казалось, могло ослепить всю Вселенную. Гермионе на секунду показалось, что она в самом настоящем Раю, который считала несуществующим до этого момента. Сделав глубокий вдох, она присела на траву, окружив себя бутонами цветов, и возвела глаза на голубое высокое небо, на котором не было и облачка. Подставив лицо под лучи солнца, девушка блаженно улыбнулась и, приоткрыв один глаз, заметила пролетающую над её головой бабочку с яркими синими крыльями. Она не была похожа ни на одну из других бабочек своим окрасом и маршрутом: она не садилась на цветки, а летела прямо, будто знала, куда именно ей надо. Поддавшись детскому порыву, Гермиона вскочила с места и побежала за необычной гостьей, отчего сидевшие на ближних цветах бабочки все разом взмыли вверх. Возможно, Гермионе показалось, и это была лишь игра света, но синие крылья будто оставляли бледный голубоватый след, который давал ей фору, а она продолжала следовать за ним через необъятное поле до тех пор, пока бабочка не села на небольшую плетёную корзину. В недоумении Гермиона нахмурилась и огляделась. На поляне будто кто-то затеял пикник: на клетчатом пледе лежали тарелки со сладостями и сендвичами, одноразовые стаканчики с недопитым соком и фрукты. Чуть дальше Гермиона заметила пару детских ботинок и такую же детскую курточку с вышитой на грудине звездой. «Наверное, ночью здесь бывает холодно», — подумала она и вдруг услышала чьи-то шаги у себя за спиной. Обернувшись, она увидела маленького белокурого мальчика, остановившегося в метре от девушки и с любопытством взиравшего на неё. — А ты кто? — спросил он, забавно приподняв брови. Гермиона растерялась. Как ей представиться? — Я… — протянула она. — Гермиона. — Гер-ми-о-на, — по слогам произнёс он, картавя, и, чуть задумавшись, добавил: — Так звали мою маму. — А почему «звали»? — спросила она. — Наверное, потому что её так назвали родители? — серьёзно ответил он, оттянув край льняной рубашки. Девушка, поняв, что спросила, расхохоталась. — Почему ты смеёшься? — ребёнок наклонил голову влево и нахмурился. — Я разве сказал что-то смешное? Взяв себя в руки, Гермиона присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Нет-нет, не обращай внимания, — она с улыбкой обвела его взглядом и спросила: — Сколько тебе лет? Он поднял одну руку и выставил три крошечных пальчика. — Какой ты большой уже! — восхитилась Гермиона, делая удивленное лицо. — Не такой уж и большой, — сев на траву и вытянув вперёд босые розовые ступни, проговорил он. — Моему папе намного больше лет, чем мне. Гермиона вдруг вспомнила о том, что хотела спросить у него. — А ты тут один? Где твои родители? Он отвлёкся от рассматривания розового тюльпана, рядом с которым приземлился, и, вздохнув, ответил: — Папа там, — он неопределенно указал рукой куда-то себе за спину и поднял на неё свои серые глаза. — А мамы нету. Улыбка Гермионы померкла. Она несколько секунд молчала, не зная, что ему ответить и стоит ли вообще что-то говорить по этому поводу. В конце концов решила не лезть не в своё дело. Ведь это может быть болезненная тема для… Кого? — А как тебя зовут? — спросила Гермиона, снова обращая его внимание на себя. — Скорпиус Малфой, — он отчеканил, вскинув голову. Скорпиус… Ей показалось это имя ужасно знакомым. Нахмурившись, Гермиона попыталась вспомнить, где слышала его раньше. Она определенно его знала. Может, кто-то из знакомых?.. Или одноклассников?.. Одноклассников? Разве она училась где-то? Да… Что-то связанное с магией… Школа чародейства и волшебства… Хогвартс! Да! Точно! Но… его больше нет… «Почему?» Потому что его разрушили Пожиратели Смерти… «А что с твоими одноклассниками?» Они… мертвы… «Все мертвы?» Нет… Один остался… «Как его зовут?» Я… не помню… «Как это не помнишь? Вспоминай!» Нет… Я не могу! «Можешь, Грейнджер! Ты всё можешь!» Нет! Хватит! «Не хватит! Вспоминай, как его звали! Давай!» Драко Малфой! Это был Драко Малфой! Flashback — Как мы назовём его? — Гермиона села на край кровати, погладив немного выпирающий живот. Поймав в отражении зеркала его вопросительный взгляд, она добавила: — Ребёнка. Раз уж мы знаем, кто родится, можно придумать имя заранее. Как насчёт… — она задумчиво возвела глаза к потолку. — Джейсона? Или Кристофера? Он несколько секунд не реагировал, но потом повернулся к ней и сел рядом. — Такая банальщина не сочетается с фамилией Малфой, — нарочито спокойно произнёс Драко, ожидая реакцию на своё высказывание. — Ну конечно, как я могла забыть. Уверена, какой-нибудь Ксерокс или Юпитер будет отлично сочетаться с «фамилией Малфой», — она скопировала его горделивый тон и прищурилась. Драко усмехнулся и встретился с её очевидно негодующим взглядом. Вдруг он нахмурился, но улыбку не стёр с лица. — Скорпиус, — проговорил он. — Скорпиус Малфой. — Спустя минуту молчания он продолжил: — Моя мама сначала хотела назвать меня так, но отец сказал, что это имя «слишком Блэковское». Я до сих пор не понимаю, что он имел в виду, ведь Драко — это тоже в честь созвездия. Но от неодобрения отца оно не становится менее звучным и красивым. И так я всегда буду частью его жизни, — под конец добавил он. Гермиона задумчиво посмотрела на него и мысленно провела пальцем по небольшому шраму под его правой бровью, почти невидимому, но такому привычному и родному. — Скорпиус — прекрасное имя, — прошептала она, посмотрев в его серые глаза. End of flashback Гермиона распахнула глаза и сделала резкий вдох. На секунду замерев, она подняла глаза на мальчика, но его не было. Она огляделась и хотела уже пойти разыскать его, но вдруг эхом раздался другой голос, доносившийся откуда-то сверху: — Пустите меня к маме! Это прозвучало так громко, что Гермиона схватилась за голову и закрыла уши ладонями, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а сердце делает кульбит. В глазах начало темнеть. Она нагнулась вперёд и вскрикнула, когда вместо земли под ногами оказалась пустота. Уже падая в бездну, она вспомнила, чей это был голос.

***

Тяжелый вздох сорвался с её губ вместе со стоном. Она медленно раскрыла глаза уже наяву, а не во сне. Голова была будто налита свинцом. Тело не болело, но ощущалась вялость. Гермиона чуть приподняла голову с подушки и тут же опустила её обратно. Устало прикрыв глаза, она попыталась собраться. Она вспомнила, что упала в обморок, и тут же положила руки на живот, проверяя, всё ли в порядке. Выдохнув, она снова попробовала встать, и на этот раз у неё получилось. Откинув белое одеяло, она опёрлась на спинку кресла, стоящего рядом с кроватью. Что-то изменилось в её теле, но она пока не понимала, что. Уже вставая, она услышала приглушённые голоса. — Отпустите меня! — послышался голос Тедди. — Твоя мама болеет, ты не должен сейчас её тревожить, ты слышишь меня? — голос Молли был тихим, но довольно строгим. — Тедди, послушай. — Гермиона услышала мягкий голос Римуса, пытавшегося говорить шёпотом. — Нет! Сейчас же пустите меня к маме! Его слова эхом отозвались в голове Гермионы. Она приготовилась уже встать с кровати, но тут он, перебив снова начавшую что-то лепетать Молли, закричал: — Кикимер! Сердце Гермионы сделало кульбит и упало куда-то в живот вместе с пониманием. По ту сторону двери повисла тишина всего на пару секунд до прозвучавшего хлопка, говорившего о появлении домовика. — Хозя… — начал было Кикимер, но его перебил голос Тедди. — Привет. Открой, пожалуйста, дверь. Там моя мама, а они меня не пускают. Пауза. И снова скрипучий голос домовика: — Как вы пожелаете. Звук открывающегося замка почти напомнил ей о Мортисе, но она отвлеклась от этого воспоминания, маленькими ручками обвившего её шею. Тедди кинулся к ней, как только домовик отворил дверь. На его глазах выступили слёзы. Гермиона кинула мимолетный взгляд на застывших в дверях Римуса и Молли, смотревших на неё и Тедди уже немного иначе, чем раньше. — Я думал, что с тобой что-то случилось, что ты… — его голос дрогнул, и он уткнулся носом в шею Гермионы, выдыхая. — О, милый, — она провела ладонью по его посеревшим волосам и сжала его в объятиях. — Разве я могу тебя бросить? Это невозможно, — с улыбкой проговорила она. — Ты же помнишь? Он опалил её кожу своим дыханием и что-то промычал, прижимаясь сильнее к ней. — Я в порядке. — Гермиона заметила, что он был одет в совершенно незнакомые ей кофту и шорты синего цвета. Она предположила, что это одежда, которую принесла Молли. — Ты ел? Нехотя выпуская из объятий Гермиону, Тедди кивнул и повернулся к проёму двери, указывая на Молли и Римуса. — Они не пускали меня к тебе! — Он топнул ногой, и его волосы окрасились в красный. — Всегда, когда я хочу к тебе, они запрещают! Скажи им, чтобы они перестали делать это. Гермиона потёрла переносицу и сказала: — Я очень надеюсь, что больше не буду плохо себя чувствовать, и им не придётся тебя расстраивать. А сейчас мне нужно переодеться и привести себя в порядок, поэтому попрошу вас, джентльмен, покинуть комнату, — она приподняла брови и лукаво улыбнулась, на что Тедди хихикнул и, небрежно потерев лоб и растрепав теперь уже розовую челку, подыграл: — Ну конечно, миледи, — и вместо руки поцеловал её щеку. Когда он вышел из комнаты, она посмотрела на двух оставшихся людей. У них были вопросы, и они не собирались ждать, поэтому она решила сначала узнать всё, что ей нужно. — Добрый день. Что случилось со мной? Они немного помолчали, но вскоре Молли ответила, бросив взгляд на всё ещё о чём-то усиленно думавшего Люпина: — В твоём организме произошёл сбой. — Что ещё за сбой? — Гермиона нахмурилась, взволновавшись. — Мы думаем, что это связано с твоим прыжком во времени. Они замолчали. — У меня заболел живот, как будто кто-то надавил на него изнутри… — Да, именно это и стало сбоем, — пояснил Люпин, решив всё-таки отвлечься от своих мыслей. — Твой срок… он увеличился. Теперь ты на восьмом месяце беременности. Гермиона была рада, что так и не встала с кровати, потому что от этой новости её ноги точно бы подкосились. — Что? — шокированно прошептала она. — Не волнуйся, сейчас с ребёнком всё в порядке, — поспешила её успокоить Молли, подходя к ней и садясь рядом на кровать. — Только тебе надо будет пить восполняющее зелье. Гермиона вскинула голову. — Вы уверены? Почему это произошло? Я ведь в прошлом, значит, срок наоборот должен был уменьшиться, если рассуждать логически. Это неправильно. — Ну я так думаю, на этот вопрос можешь ответить только ты, — усмехнулся Римус, потерев рукой шею. — Мне нужно поговорить с профессором Дамблдором, — твёрдо заявила она. — Он сейчас в школе. — Молли встала рядом с Римусом. — Пока он не просил нас собираться. — Вы начали поиски… тех предметов, — спросила Гермиона, запнувшись. — Профессор Дамблдор сказал, что даст точный план действий на следующем собрании Ордена, — сказал Римус. — То есть опять ждать, — Гермиона вздохнула и, нахмурившись, погладила живот рукой. — Он заметно вырос, — с улыбкой сказала Молли. Гермиона утвердительно кивнула и улыбнулась в ответ. — Да, я тоже заметила. — Гермиона, — бесцветно проговорил Римус спустя минуту молчания. — Тедди — сын Сириуса? Послышался вздох Молли, и Гермиона подняла глаз на своего бывшего профессора. Она обвела взглядом его глаза, нахмуренные брови, бледные линии шрамов, исчертивших его лицо. Она почему-то вспомнила его первый урок, на котором он учил их сражаться с боггартом. Чего она тогда боялась больше всего? Заваленных экзаменов? А во что боггарт превратился бы сейчас? Она не нашла ответа и также не знала, что ему сказать. Она не может заявить, что Тедди — его сын, определенно нет. Но и о том, что Сириус — его отец, тоже. Соврать? Или сказать правду? Но не всю… Моргнув три раза подряд, Гермиона встала, несмотря на непривычную тяжесть своего веса. В два шага она преодолела между ними расстояние и чуть не упала, но её тут же поддержали руки Молли, стоявшей за ней для страховки. — Наложи заглушающие чары, — сказала она Римусу, и тот, поначалу немного замешкавшись, взмахнул палочкой. — Гермиона, мы ни в коем случае не давим на тебя, мы только… — начала было Молли, но Гермиона помотала головой, останавливая её. — Я не хочу, чтобы между нами было такое недопонимание. Всё хорошо, — она осторожно освободила свою руку из хватки Молли. — Тедди — не мой сын. Поначалу показалось, что они её не услышали или не поняли и ждали продолжения. Поэтому она сказала ещё кое-что: — Тедди не знает об этом. Он думает, что я его мама. — Почему же ты ему не сказала? — тихо спросила Молли, будто боялась, что их кто-то услышит. Гермиона тяжело вздохнула. — Как… как я ему это объясню? Он начнёт спрашивать, где его настоящие родители, и я… — Она отвела глаза и впилась взглядом в стоящий у двери сундук. — Не смогу ему ответить честно. — Его родители… — проговорила Молли, но не смогла продолжить, и за неё это сделала Гермиона: — Мертвы… Да. В комнате стало тихо. Едва слышимая дробь дождя нагнетала на и так мрачную атмосферу. Они выглядели так, будто они только сейчас осознали реальность её будущего. Реальность смерти и поражения, словно она столкнула их нос к носу с живым результатом этого будущего и их действий. — А кто его настоящие родители? — спросила Молли дрожащим голосом. — Простите, но я не могу сказать этого, — сказала Гермиона. — Это же не кто-то из моих детей, верно? — с надеждой и едва сдерживаемой паникой пролепетала Молли. — Пожалуйста, — зажмурившись, проговорила Гермиона. — Я не могу ничего сказать. Поймите, прошу. Молли сдалась, опустив плечи и сделав пару глубоких вдохов. Но тут голос подал и Римус: — Тебя он называет «мамой», а кого он называет «папой»? Глаза Гермионы немного расширились. Она пыталась понять, не догадался ли он о своём отцовстве, но казалось, что он только спрашивал, хотя почему-то из всех возможных вопросов задал именно этот. — Никого, — просто ответила Гермиона, немного колеблясь. «Хотя Тедди многократно пытался…» — подумала она.