Смысл

20 мая 1998 года. Тело Рона обмякло после четырнадцатого Круциатуса. Гермиона не знала, почему цифра сгенерировалась в её голове так быстро, будто невидимый счетовод, с каждым парадом боли несший красный луч, по ниточке отрезал тушу ужаса, подвешенную где-то в солнечном сплетении и угрожавшую накрыть её с головой своим безобразием и вязким, чёрным, как мазут, отчаянием. Она уже не слышала ни его криков, ни своего внутреннего монстра, вытерпевшего подобное зрелище, которое, казалось, перестало трогать его ещё на восьмой красной вспышке. Всё вдруг заглохло, остановилось. Только вот стена уже не казалась такой холодной, а камера — безукоризненно чистой. Пожалуйста… Она видела их перекошенные лица и злые черты, но осознавала, что имеет прямое отношение к этой жестокости. Прости… Всё это время она думала только о сохранности тайны, не имевшей никакого смысла. Или же всё-таки важной и ценной? Какую убежденность на этот раз ей нужно скормить своему мозгу, чтобы он продолжил глушить её внутреннее «я», мутировавшее в какое-то страшное чудовище, не принимающее отказов и компромиссов? Она смотрела, как убивают её лучшего друга. Рон исчез в пучине безумства, которое вызвал Круциатус. Его уже не было, когда его привели к ней. Она поняла это только после того, как Розье прицелился в него в шестой раз, когда вместо скрипучего, повреждённого крика из его горла вырвался хриплый хохот, отпечатавшийся в её памяти кровавым следом. Тогда он, чуть приподняв голову, посмотрел на неё, но она не увидела в этих глаза ничего, связанного с её Роном. Когда-то светлые радужки его глаз обрели какой-то грязный оттенок, слившись со зрачком, границы которого размылись и перестали отвечать на её взгляд теплом и любовью, сменившись на животный страх и вставшее на дыбы сумасшествие. Меня… Гермиона старалась не смотреть на него. Она пыталась заглушить его крики своими собственными, вслушивалась в каждую букву, вылетавшую изо рта Макнейра, стоявшего рядом и рассказывавшего о том, что он с ней сделает после того, как она расколется и выдаст всё, что знает. Скользя взглядом по голым стенам, в дальнем углу она заметила бледное спокойное лицо, ярко выделявшееся и выбивавшееся из общей картины даже на фоне чистоты камеры. Глаза Малфоя равнодушно очерчивали белые стены, а расслабленные плечи выглядели так, будто он присутствует на очередном скучном приёме, недостойном его внимания. Возможно, присмотрись Гермиона получше, она бы заметила кое-что ещё, но в эту секунду он волновал ее меньше всего. Она не знала, сколько прошло времени до того, как тело Рона перестало реагировать на проклятия: его плечи больше не била крупная дрожь, рот не искривлялся в порывах истеричного смеха, а когда-то безоблачные и светлые глаза застыли, широко раскрывшись, и, кажется, Гермиона могла увидеть красные паутинки капилляров, сделавших глазные яблоки похожими на абстрактную картину, написанную тончайшей кистью довольно бездарным художником. Розье еще пару раз кинул Круцио, но никакой реакции от Рона не последовало. Он опустил палочку и приказал подойти Малфою, который, кивнув, в два шага преодолел расстояние между ними и пробормотал заклинание. Тело Рона взмыло в воздух, а затем и вовсе исчезло в проеме железной двери. Скрежет закрывающегося замка отозвался клокотанием во всем теле. Гермиона подняла глаза на Розье, который в бешенстве уставился на нее. Почему-то этот взгляд не внушал ей страха перед новой болью, которую он ей несомненно причинит. Он подошел ближе и рвано выдохнул ей в лицо. — Уолден, — не отрывая глаз от ее лица, поговорил он, чуть повернув голову в сторону. — Принеси сюда зеркало. — Я тебе что, домовой эльф? — ядовито прошипел Макнейр. — Что ты сказал? — Розье угрожающе сузил глаза. — Ты смеешь перечить командиру армии Темного Лорда. Казалось, Макнейр тут же растерял весь напал и уменьшился в размерах. Он опустил голову и, что-то горячо пробормотав, двинулся к двери. Розье проводил его мрачным взглядом и снова повернулся к затихшей Гермионе. Он минуту молча глядел на неё, а потом заговорил, сложив руки за спиной: — Удивительно, — выплюнул он. — Из всех военнопленных ты единственная, кто до сих пор молчит и держится. — Он сделал длинную паузу, и Гермиона уже подумала, что это все, но он продолжил: — И, может быть, я бы понял твои мотивы, будь ты хотя бы полукровкой. Гермиона приподняла голову и взглянула на него, не понимая, к чему он ведет. — Но ты всего лишь мерзкая грязнокровка, которая по счастливой случайности получила магию и стала частью этого мира! — кричал он ей в лицо. — Вы, грязнокровки, всего лишь пыль по сравнению с настоящими волшебниками, вы никогда не сможете стать полноценными магами, как бы из кожи вон ни лезли, — процедил он сквозь зубы и чуть понизил голос. — И некоторые из вас это осознают и ведут себя как подобает грязи, — он протянул последнее слово, и в его глазах снова заплескалась злобное непонимание. — Но я не понимаю, почему ты все еще борешься за мир, который никогда не примет тебя, к которому ты не имеешь никакого отношения? Зачем? Его слова гонгом отозвались в ее голове. …никогда не примет… Ей вдруг вспомнился запах свежеиспеченных рулетов с малиной миссис Уизли, которые она попробовала впервые на Рождестве в Норе. Тот бордовый свитер с вышитой на нем золотой буквой «Г», подаренный ею, согревал Гермиону в дождливые осенние дни. — Не думай об этом, Гермиона. Не смей думать об этом и минуты более… — басом отозвался в мыслях голос Хагрида, сопровождаемый эхом слогов, выстраивавшихся в одно слово — «грязнокровка». …к которому ты не имеешь никакого отношения… Flashback Гермиона прикрыла глаза и помассировала переносицу. На секунду морщинка между бровей разгладилась, и она позволила себе расслабиться. Последние несколько дней были слишком напряжёнными. На носу были поиски крестражей, и Гермиона только то и делала, что штудировала книгу, завещанную ей Дамблдором, которая была обычной сказкой для детей, и это вводило в ещё большее замешательство. Она пыталась найти хотя бы крупицу важной информации о крестражах, но в ней говорилось лишь о так называемых «Дарах Смерти», которые, насколько знала Гермиона, были легендой и не более. Гермиона предполагала, что книга была завещана ей по другой причине, нежели в качестве источника информации о крестражах, но хронический реализм и толика скептицизма не позволяли воспринимать Дары Смерти как что-то серьёзное и важное. — Как думаешь, зачем Кингсли нас позвал? — Гарри слегка наклонился к ней и поправил съехавшие на кончик носа очки. — Не знаю, может, пришла какая-то новая информация от Дамблдора, — предположила она, встретившись с зеленью его глаз, из которых ни на секунду не уходила горечь скорби, поселившаяся там ещё после смерти Сириуса и усилившаяся с потерей Альбуса Дамблдора. — Да, может быть, — задумчиво протянул он, поджав губы. Этот жест обычно означал, что ему есть ещё, что сказать. Гермиона вопросительно подняла бровь, повернувшись к нему полубоком. Поколебавшись несколько секунд, он нерешительно заговорил: — Почему он не позвал Рона? Я имею в виду, — он потёр шею и, запнувшись, продолжил: — Он же тоже часть нашей команды. Он не будет посвящён в это? Ясно. Гарри понимал, что причина, по которой их вызвал Кингсли, была серьёзной, а отсутствие Рона наталкивало на определенные мысли. Он не хотел что-то скрывать от Рона, тем самым выстраивая между ними стену. Однако если Кингсли не доверял Рону, вопросов появлялось ещё больше, и даже в голове у Гермионы они звучали очень остро и провокационно. Гарри всегда был ближе к Рону, несмотря на то, что с ним он ссорился намного чаще, хотя Гермиона подозревала, что эти два фактора вполне могли быть созависимыми. И это порой заставляло её чувствовать некое подобие ревности, потому что у неё они находились на одной ступени близости и не делились на категории, но её рациональная часть сразу усмиряла её чувства, объясняя эту разницу гендерным единством Гарри и Рона и пересечением их интересов. — Наверное, Кингсли имел на это определенные причины, и он сможет дать нам объяснение, — проговорила она, откинувшись на спинку темно-синего дивана. Гарри открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, но дрова в камине затрещали, и через секунду в гостиной стоял сам Кингсли Бруствер. — Простите, что пришлось меня ждать. — Он отряхнул свою мантию от сажи, снял с головы шляпу и сел напротив них в такое же темно-синее кресло. — Ну что ж, перейдём сразу к делу? Гарри и Гермиона неуверенно кивнули, и он, скорее по инерции, кивнул несколько раз в ответ. — Я позвал вас сюда, потому что есть кое-что, что я могу доверить только вам, мои друзья. — Он пару раз сжал подлокотники кресла и резко встал, призывая гриффиндорцев сделать то же самое. — Альбус Дамблдор за несколько дней до своей… — он прочистил горло и бросил взгляд на Гарри, — кончины попросил меня сказать вам о местоположении всех штаб-квартир. — Извините, а почему вы не позвали Рона? — спросил Гарри, и Гермиона, не сдержавшись, нахмурилась из-за его нетерпения. Кингсли прищурился, а потом и вовсе закрыл глаза, покачав головой так, будто знал, что Гарри задаст этот вопрос. Гермиона не сомневалась, что так оно и было. — К сожалению, я и сам не знаю ответа на этот вопрос. — Увидев недоумение в их глазах, он пояснил: — Альбус назвал мне только ваши имена, а следующее условие, которое я сейчас назову, предполагает невозможность оглашения этой информации третьим лицам, — проговорил он, смотря то на Гермиону, то на Гарри. — И что это за условие? — осторожно спросила Гермиона. — Непреложный Обет, — спокойно произнёс он. — Но не обычный, а с использованием блоков. — Каких блоков? — спросил Гарри, обернувшись на Гермиону, будто ожидал, что она знает ответ, что действительно было так. — Ментальные блоки — сооруженные окклюменцией или легилименцией стены, которые можно использовать для защиты своих мыслей от внешнего воздействия или же для двухстороннего ограничения доступа к определенным воспоминаниям, — на автомате процитировала она статью из учебника «Тайны подсознания». Кингсли щелкнул пальцами. — Именно. — Но зачем это делать? Непреложный Обет еще можно понять, хотя и то с трудом, — выдохнул Гарри. — Разве нужны еще эти блоки? — На это я могу дать ответ, Гарри, — размеренно проговорил Кингсли. — Мы живем в крайне неспокойное время. — Гарри невесело усмехнулся и пробормотал себе под нос что-то похожее на «неужели», но Бруствер проигнорировал его. — И если вдруг одного из вас схватят и захотят применить к вам легилименцию, то они не смогут ничего узнать, как бы они ни старались. — Даже Он? — тихо спросила Гермиона. Кингсли отвел взгляд куда-то им за спины, сложил руки за спиной и вздохнул. — Будем надеяться, что да. End of flashback — На меня смотри, — рявкнул Розье и, схватив её за шею, припечатал к стене. Воздух выбило из легких, и Гермиона вынырнула из своих воспоминаний, словно из Омута Памяти. Она снова встретилась взглядом с Розье, и в этот раз она не отвела глаз. Он впился пальцами в её шею и притянул к себе так, что её туловище оторвалось от стены и повисло на ноющих руках. — О, ты так не считаешь, верно? — прошипел он прямо у её лица. — Ты думаешь, что тебя ценили, не так ли? — он усмехнулся. — Ты всегда была всего лишь грязнокровной подружкой Гарри Поттера, мальчика-который-умер. Тебя использовали как лишнее мясо, которое можно кинуть вперёд, пока ваш ненаглядный герой просиживал штаны и смотрел, как за него мрут люди. Гермиона пыталась сосредоточиться на дыхании, потому что с каждым его словом воздуха становилось всё меньше и меньше, будто кто-то забирал себе ее порцию кислорода, оставляя её трепыхаться выброшенной на берег рыбой с песком в жабрах. Нужно было что-то сказать ему, ответить, возразить! Но язык будто стал куском иридия и прилип к небу. Он не смел порочить память Гарри, он не смел подобным образом унижать все их старания. Их усилия были не напрасны! Жертвы… жертвы были не напрасны. Правда? Нет. Заткнись. Не напрасно… Я не буду тебя слушать. Не буду! Гермионе казалось, что она могла увидеть фигуру этого голоса, его очертания и жесты, и это почти заставило её закричать от ужаса. Поэтому ты сейчас стоишь прикованная к стене Пожирателями Смерти? Она сделала глубокий вдох и распахнула глаза, снова сталкиваясь с гримасой отвращения на лице Розье, который что-то говорил, судя по шевелящимся губам, но Гермиону будто окружили ультразвуком, заглушающим все своим писком, переходящим в вибрацию во всём теле. Розье отошёл в сторону, позволяя Макнейру поставить зеркало напротив неё. Она не пыталась отвернуться или закрыть глаза, её будто парализовало. В зеркале постепенно начали проявляться фигуры, которым она бы обязательно улыбнулась, если бы не застывшие лицевые мышцы. Зелень глаз пронзала ее насквозь, въедаясь в душу и вызывая неприятное жжение в районе груди. Сердце вдруг забилось быстрее, гоняя кровь по венам и размораживая оцепеневшие конечности. Гермиона старалась не касаться взглядом стоящей рядом с Гарри фигуры, через пару мгновений превратившейся в размытое рыжее пятно. Она не сразу поняла, что плачет: слезы потекли по ее щекам, не вызвав перед этим спазмов в горле и раздражения в носу. Ей хотелось туда, к ним. Она так сильно жаждала оказаться по ту сторону стекла. Каждый день становился новым обещанием самой себе, что он последний и что если «сегодня» она перетерпит, то завтра она позволит себе дать слабину. Но снова и снова она давала себе шанс, игнорируя ту часть мозга, которая была либо остатком здравомыслия, либо мутировавшей в чумную язву омертвевшей плотью. — Я так скучаю, Гарри. Помоги, — едва пошевелив губами, выдавила она, задыхаясь в слезах, надрывавших рыдания, спрятанные глубоко внутри, в подобии черного ящика, содержащего всю тоску и боль, коснуться которых можно будет только после «крушения». 1994 год. В очередной раз отодвинув темную штору, Гермиона обвела нахмуренным взглядом улицу и спешащих куда-то людей. Этот вид напомнил ей о давнем вопросе, возникшем у неё ещё после первого посещения семейного гнезда Блэков: почему дом находится в маггловском Лондоне? Неужели не нашлось более подходящего места для такой фанатичной семьи? Гермиона насмешливо приподняла бровь, представляя мину брезгливости, не сходившую с физиономии Вальбурги Блэк, когда ей всякий раз приходилось выглядывать в окно. Глубоко вздохнув, она отошла от окна и устроилась в кресле напротив маленького журнального столика. Она знала, что эта комната принадлежала брату Сириуса. И мысли об этом человеке не выходили у неё из головы вот уже второй день. Дамблдор так и не объявился, а ожидание и бездействие убивали её. Она начинала думать о том, чтобы самой начать действовать, и единственная вещь, которую она могла найти, не выходя из этого дома, — медальон Салазара Слизерина. Она знала, что медальон у Кикимера и что он отдаст его, если попросит правильный человек, но именно это не давало ей покоя. Может ли она заставить его отдать крестраж ей? Ведь есть большая вероятность, что он откажет, так как наследником Блэков всё ещё является Сириус, а просить его Гермиона не хотела по двум причинам: первая — он бы обязательно начал задавать кучу лишних вопросов, а вторая — Сириус снова начнёт подозревать её в чем-то, и объяснить ему, что она не замышляет ничего плохого, снова не получится. Скорее всего, ей всё-таки придётся самой просить домовика. Гермиона уронила голову на руку и снова начала кусать губы, когда ей в голову пришла мысль о болезненной схожести Гарри с Сириусом. И сейчас она вполне могла ощутить себя на месте Снейпа, которого Гарри обвинял во всех возможных грехах. Мысли о повторном поиске и последующем уничтожении крестражей отдавали неприятной тревогой в груди и тянули её ко дну, будто она проходила мимо улицы, на которой произошло убийство, а ей снова и снова приходилось возвращаться туда. Она перевела усталый взгляд на настенные часы. Только два часа дня, а она уже чувствует себя так, будто прожила целую неделю за несколько часов. И это неудивительно, ведь Молли предупреждала её о быстрой утомляемости. Гермиона посмотрела на свой живот и погладила под левой грудью, куда обычно приходились пинки. Ей противопоказано волноваться. Но каждый раз вспоминая о том, что произошло в прошлую пятницу, ей хотелось вскочить со своего места и выбежать на свежий воздух в попытке охладить свой вскипевший от переизбытка паники мозг. Иной раз ей просто хотелось завыть от бессилия. Вопросов было слишком много, а ответов — слишком мало. Мерлин… Несмотря на постоянные уверения Молли и мадам Помфри, она не могла заставить себя расслабиться и успокоиться. Этот прыжок во времени стоил ей слишком многого, и узнать, оправдаются ли все эти испытания, невозможно. Сколько страха и волнения, от которого было так тошно, что хотелось выпрыгнуть из своего тела, чтобы всё это прекратилось. Она так сильно хотела сохранить ту кроху жизни, развивающуюся в ней. Ей было страшно от того, что она может потерять последнее, что связывало её с… Нет. Остановись. Мысли о нём не как о единичном эпизоде из жизни, подобно лавине, нарастали, угрожая обрушиться на ворота её стабильности огромной волной. Ей не стоило пренебрегать этим. Никогда. Это могло уничтожить её полностью. Разорвать в клочья. Стереть в порошок. Этого нельзя было допустить, нужно контролировать поток мыслей, чтобы не вернуться на исходную. Однако самое ироничное было то, что ключи от этих ворот не принадлежали ей, не она была владельцем этих стен, и это никогда не смущало её так сильно, как сейчас. Ведь получается, ключ утерян вместе с его обладателем. Что же, в таком случае, оставалось ей? Что, если в один момент у неё не получится сдержать поток мыслей, который неумолимо пытался пробиться через эти ворота? Возможно, стоит поддаться… или же всё-таки попробовать выстоять? Гермиона прикрыла глаза, и вновь под веками начала вырисовываться ограда, похожая на переплетения виноградных лоз. Она подумала, что могла бы побыть там хотя бы пару минут, но, когда она уже собиралась ступить на территорию Хогвартса, за дверью послышались быстрые топающие шаги, а через секунду дверь в её комнату вовсе распахнулась, впуская внутрь запыхавшегося и улыбающегося Тедди. Гермиона не успела полностью закрыть ограду, из-за чего она распахнула глаза, но потом от внезапной головной боли зажмурилась и поспешила сомкнуть ставни друг с другом, перед этим она заметила основание покосившееся Гриффиндорской башни. Будто откуда-то издалека донёсся до неё звонкий голос Тедди. Кое-как собравшись, Гермиона медленно открыла глаза и прищурилась, будто от яркого света, чтобы мальчик не догадался, что ей больно. — Мамочка, смотри, как я могу! — Он подошёл впритык к креслу, в котором она сидела, и наклонился к ней так, что их носы практически соприкоснулись. Он замер в такой позе, а Гермиона сделала глубокий вдох и, проигнорировав пульсацию в висках, полностью раскрыла глаза. Поначалу она подумала, что он поменяет цвет глаз, и поэтому сосредоточила своё внимание на них, но через секунду что-то мазнуло ее по щеке, и она отпрянула под заливистый смех мальчика. Гермиона, широко раскрыв глаза и позабыв о головной боли, уставилась на длинные белые уши, повисшие по обе стороны лица, как две косички, и вытянутую мордочку с длинными усами и белым мехом, обрамившим все его лицо ниже глаз. — Видела бы ты своё лицо! — воскликнул Тедди и снова зашёлся в заразительном хохоте. Когда первый шок прошёл, Гермиона, пытаясь сдержать рвавшуюся наружу улыбку и обойдя журнальный столик, встала за спиной Тедди и, осмотрев её, опустила глаза чуть ниже. Она медленно подошла ближе и, наклонившись, приподняла его голубую кофту, из-под которой выглянул пушистый круглый хвостик, напоминающий больше снежок, чем часть тела зайца. Прыснув, Гермиона подхватила непрекращающийся смех мальчика и, выпрямившись, запрокинула голову. Ей вдруг вспомнилось, как она сама превратилась в кошку на втором курсе, а потом пошла к мадам Помфри, которая, увидев её, чуть не упала в обморок от ужаса. Но то было из-за зелья, а Тедди сам решил перевоплотиться в кролика, но, судя по всему, у него получилось это только на одну треть. — Я — заяц, — почти задыхаясь от хохота, выговорил Тедди, нагнувшись и опершись о кресло предплечьем. — Ты видел свой очаровательный хвостик? — спросила Гермиона, вызывая у него новую волну смеха. Он несколько раз кивнул уже не в состоянии говорить что-либо и сел на корточки. — Что с твоими ушами? — тем временем она продолжала. — Они как два сдутых шарика… Тедди лишь приподнял голову, демонстрируя два сильно покрупневших передних зуба, дополнявших картинку, но потом снова опрокинул голову и засмеялся с новой силой, увлекая и Гермиону в эту хлябь веселья. — Всё в порядке? — прозвучал мягкий баритон за их спинами. Они на секунду затихли и медленно, будто их кто-то застукал за кражей сладостей, повернули голову в направлении двери, чтобы увидеть удивленного Римуса, застывшего в проёме с явным непониманием в глазах. Тедди и Гермиона обменялись взглядами и снова рассмеялись. Кое-как придя в себя с третьей попытки, Гермиона взглянула на бывшего профессора, который выглядел максимально растерянным и сбитым с толку. — Прости, Римус, — с улыбкой выговорила она, всё ещё слыша смех мальчика. — Просто Тедди решил поэкспериментировать со своей внешностью. Римус перевёл взгляд на ребёнка, который встал так, что из изменений был виден только торчащий из-под кофты хвост. Снисходительно улыбнувшись, он покачал головой. — Тебе что-то нужно? — спросила Гермиона, обращая всё внимание на Римуса. — А… нет, — он сложил руки за спиной. — Я просто услышал вас и решил заглянуть. Я давно не слышал такого смеха. На секунду её улыбка чуть не дрогнула, но она сумела скрыть это — Смотри, мам, тут на полу пуговица, — воскликнул Тедди, вставая с колен и подходя к ней. Её улыбка стала шире, когда она снова увидела эти обвисшие уши и торчащие зубы, мешавшие ему выговаривать некоторые буквы. — Джентельмен, вы не собираетесь возвращаться в человеческий облик? — спросила она, бросив лукавый взгляд на повеселевшего Римуса. — Нет, — протянул Тедди, хитро прищурившись. — Мне так больше нравится. — О, я не сомневаюсь, — протянула она, копируя его. — Но в таком случае вместо клубничного мороженого на десерт ты получишь морковь и капусту. На этих словах улыбка сошла с его лица, и он растерянно захлопал глазами, его кроличий носик пару раз дернулся, через секунду превращаясь в человеческий, а уши стали постепенно уменьшаться. — Ну вот, теперь ты полностью человек, — осматривая его на наличие участков кожи с мехом, кивнула она. Переведя взгляд на пуговицу в его руках, она заметила размазанную полосу пыли на его рукаве, протянувшуюся до самого локтя. Опустив глаза на паркет, покрытый приличным слоем пыли, Гермиона приподняла брови, будто впервые увидела его. Она вскинула голову, осмотрела всю комнату и поняла, что она вся завалена всяким хламом, начиная от множества всяких сундуков и заканчивая маленькими предметами интерьера. Даже в какой-то мере было удивительно, что Кикимер не вылизывал до кристальной чистоты каждый миллиметр этой комнаты, учитывая то, кто являлся ее хозяином. — Да, дом нуждается в генеральной уборке, — выдохнул Римус, проследив за её взглядом. — Это точно, — прошептала она. — Тедди, ты весь измазался. — Гермиона пару раз легонько похлопала по рукаву, но бледный след все еще остался. Со вздохом она посмотрела на старую серую пуговицу и на воодушевленное лицо мальчика. — Милый, зачем тебе эта… Она не успела договорить, как Тедди вдруг сорвался с места и выбежал из комнаты, выкрикивая что-то вроде «я быстро». — Тедди! — выкрикнула ему вдогонку Гермиона, но неравномерный топот его шагов был уже слышен на лестнице. Гермиона, прикрыв глаза, устало улыбнулась и потерла переносицу. — Он опять перепрыгивает через ступеньки. Однажды он свернет себе шею, помяни мое слово. — Ответом ей был тихий смешок. — Он как комок неугомонной энергии, — с теплом отозвался Римус. — На самом деле, он не всегда такой. Он очень хорошо чувствует окружающий мир, — задумчиво проговорила Гермиона. — Он знает, когда нужно остановиться или же, наоборот, набрать обороты. Я редко делаю ему замечания, он понимает все с первого раза, за что я ему очень благодарна, — ее улыбка стала шире. — Но я знаю, что даже если бы он был менее чутким и послушным, я бы ни на секунду не стала бы любить его меньше. Ведь он такой славный. «Мой сын», — закончила она в мыслях. Во внимательных глазах Римуса сквозило понимание и какое-то печальное послевкусие, будто он слышал все это не впервые. Догадка оказалась слишком болезненной, и Гермиона решила перевести тему, стараясь не думать о ней, омрачая тем самым свои чувства. — Римус, у меня есть к тебе просьба. Мне нужна новая палочка. Свою я потеряла еще до появления здесь, а с палочкой мне было бы намного проще. — Эм, — Римус нахмурился, скрещивая руки на груди. — Гермиона, я бы рад помочь, но профессор Дамблдор убедительно просил тебя не покидать Гриммо. «Убедительно просил» в исполнении Дамблдора имело эквивалент «велел», и она в этом не сомневалась. Однако она была к этому готова. Черт. Гермиона переминулась с ноги на ногу, чувствуя, как спина начала затекать. — Да, я помню об этом, но, может быть, мы могли бы придумать что-то, — она осторожно глянула на него. — Например? — с сомнением, будто прощупывая местность, спросил он. — Ну, у меня есть одна идея, — медленно проговорила Гермиона, тщательно следя за эмоциями на лице Люпина и молясь всем богам, чтобы дух Мародера все еще жил в нем.