Солнце на вершине xолма

Сигма широко раскрывает глаза, как-то странно смотря на спящего Гоголя. На его лице мелькает целая буря эмоций перед тем, как он замахивается и бьёт Николая по щеке. Тот не просыпается, продолжая морщиться и что-то бормотать во сне. Сигма прислушивается и снова слышит, как с губ тихо, вместе со свистящим вздохом, вырывается уже ненавистное «Дос-кун» Что ему снится? Неужели этот… Петух?.. Мудак… — Конченая мразь… — зло шепчет Сигма, замахиваясь снова. Может, он не так уж и важен для Гоголя? В конце концов, чем он лучше Достоевского? Тот ведь очень умный, умеет быть обаятельным и обходительным, черт, да и просто он красивый, уверенный в себе. Это как минимум. А он, Сигма? Он вообще появился хер знает откуда, и ничего особенного в нем нет. Но вот это… просто сводит с ума. Замах — удар, замах — удар. Господи, даже плакать хочется. Ради каких целей Гоголь использует его? Зачем делает больно, говоря, что любит Сигму больше всех, хотя ночью ему снится…мать его, Достоевский? Во что теперь играют эти доморощенные гении? Сигма бьет в последний раз и тихо садится на краешек кровати. Разве он недостоин, чтобы его всерьез любили? Разве он виноват в том, что… Мысли путаются, и становится тяжело дышать. Кулаки сжимаются, и на секунду Сигма вспоминает, что он бросил, уходя к Николаю. Дорогое мое, казино… единственное место, где я был нужен. Где я был любим. Мой единственный дом, который я оставил, ради него. Неужели я мог так ошибиться? Он оборачивается, глядя на спящего Гоголя. Он такой… Сигма знает много слов, чтобы его описать. Неожиданно, наверно, но 99,9% из них весьма хорошие. Потому что он любит Николая и больше всего боится, что останется один. Без любимого. Без дома. Без себя. Как же быстро один человек может заставить его рассмеяться или горько заплакать в темноте ночи, обрадоваться или смутиться, любить или ненавидеть. Когда любишь, ты становишься уязвим, по одной простой причине: тебе страшно. Страшно, что с тем, кто заставляет твое сердце биться, может что-то случиться, и ты ничего не сможешь поделать. Страшно, что кто-то из вас двоих может…остаться один. Сигма только теперь понимает это. Из глаз хлынули слёзы. Сигма чувствует себя маленьким перепуганным ребенком, который потерялся и не знает где его родители, не помнит где его дом и как он вообще здесь оказался, в этом чужом и незнакомом ему месте. Если…если понадобится, то я сделаю всё, чтобы стать лучше Достоевского. Я… сделаю всё, чтобы Коля остался со мной… Он пытается вытереть слезы, но это не выходит. Поток не останавливается, и Сигма трет ладонями своё уставшее бледное лицо. Он не сразу чувствует, как его плеч касается теплое одеяло, и его утягивают в нежные объятия, сцеловывая слезинки с зажмуренных глаз. — Расскажешь утром, чем ты себя опять накрутил, иначе снова будешь себя плохо чувствовать, а теперь…засыпай, солнышко, я рядом. — Гоголь прижимает к себе дрожащего Сигму и не понимает, что его могло так взволновать. Хотя… учитывая то, что в последнее время он начал слышать то, чего нет, это неудивительно. Николай как раз хотел уточнить у Федора о слуховых галлюцинациях. Он уже привык к подобному. Ссадина будет подживать около недели, но меньше всего его сейчас интересует такая ерунда. Он хочет разобраться во всем прямо сейчас, хочет приласкать и утешить это заплаканное дитё, выяснить, что оно себе напридумывало и сразу же разубедить его в этом. Но это утром. Сейчас Сигме нужно спать.