Солнце на вершине xолма

Свет. Одинокая ночь. Фёдор стоит посреди широкой улицы, вдыхая аромат ночи. Ему нравится её запах, пускай это звучит странно. Этот запах… Он сводит с ума и успокаивает одновременно. Эта холодная смесь лёгкого бриза, фруктов из соседней лавки, цветов, стоящих перед магазином… Что-то ещё есть в воздухе, но Достоевский никак не может понять, что же это. Такое приятное и отвратительное, невероятно редкое, но в тоже время такое обыденное. Это непонимание и раздражает его. Злобным гениям тоже нужны перерывы, для того чтобы развеяться, отпустить какие-то навязчивые мысли. В конце концов, злодеи тоже люди. Рождённый в холодной и жестокой России, Фёдор почти никогда не испытывал к кому-либо тёплых чувств. Эмоции… Он презирал их, стараясь избавиться. Россия всегда давала выбор, щедрый, великодушный и беспринципный: топчи других или будь растоптан, бей или будь избит, обманывай или будь обманут. Есть, конечно, те, кто не выбирает, но они быстро сходят с ума. «Идиоты. — так о них думает Достоевский — Не умеющие приспосабливаться к жизни идиоты, слабаки во всех смыслах. Не имеющие сил занять какую-либо сторону. Мерзость…» Теперь, находясь далеко от родины, он чувствует некоторое напряжение, слишком уж отличается Йокогама от его северного дома. Фёдор неспешно идёт вдоль домов, выискивая взглядом скамейку. Он бесконечно устал. Он понял это, лишь уехав из России. Знаете эту усталость, когда всё в мире перестаёт иметь ценность? Когда твои достижения перестают казаться чем-то заслуженным, чем-то, чем стоит гордиться. Когда все планы начинают рушиться, обваливаться прямо тебе на голову, а тебе уже абсолютно на них фиолетово. Когда ты больше не видишь смысла в своей жизни. Ты совершенно пустой, и эта пустота поглощает всё, что только появляется в душе. Всё, кроме тягучей боли. Всё, кроме кровоточащих ран на сердце. Всё, кроме желания поскорее покончить со всем этим. Но он сильный. Он еще немного посмотрит на луну, выползающую из зеркальной глади воды, потом рассмеётся пустым, сумасшедшим смехом и пойдет домой, спать. А завтра встанет, такой же пустой, как и сегодня, такой же одинокий и побитый жизнью. Встанет и притворится, будто все прекрасно, будто у него множество хитроумных планов по уничтожению врагов, на которых, глубоко в душе, ему плевать. Россия, отделанная внутри льдом, научила его хорошо притворяться, научила обманывать на время самого себя. И он обманет, потому что другого выхода у него нет. Только существовать день ото дня, поддерживать жизнеспособность своего тела, оболочки. Футляра, в котором ничего нет. Когда-то давно у Фёдора отобрали всё. Отобрали его, тогда еще, детскую и наивную любовь, жизнерадостность и добродушие. Ещё в детстве у него отсекли главные чувства, самые прекрасные из всех, которые только доступны человеку. Разве он виноват в этом? Разве он виноват в том, что родился и родился именно в северной стране, которая, кажется, всегда покрыта инеем, которая всегда холодная и суровая даже летом, когда отметка термометра скачет до плюс двадцати? Она холодна из-за людей, из-за уставших, злых, одиноких людей. От одних только взглядов по спине бежит холодок. Но теперь Достоевский далеко от России. И… Кажется, он скучает по ней. Это странно, как если бы чудом выживший после покушения, захотел встретиться со своим убийцей. Просто здесь… Неинтересно, скучно, однообразно. Ничто не способно удивить Фёдора. А что в таком случае на родине? Ответа на этот вопрос нет. Что-то там есть, на этой блядской родине, в этой коррумпированной, Богом забытой стране, это уж точно. Фёдора тянет обратно, как магнитом, но он скорее скинется с крыши, чем вернется туда, на тот десятый круг ада. Почему тогда он скучает по месту, в котором его лишили человечности, в котором его научили быть безжалостным, в котором его превратили в то, что сейчас сидит на скамье и смотрит в одну точку? Россия научила его смеяться. Смеяться вне зависимости от ситуации, независимо от того, насколько все паршиво. Улыбаться проблемам. С годами выработался нервный, ненормальный смех человека, который уже обречён. Россия стала его опиумом, мышьяком, ртутью, разлившейся на кожу, она стала наркотиком. Словно яд, к которому привык, она уничтожала его самого, стирала в пыль, убивая разум. Теперь он далеко, он сбежал, он смог вырваться из ее когтей, но… Что-то сдавливает грудную клетку. Становится тяжело дышать, глаза застилает пелена слёз. Родина словно заронила в нем семена самоуничтожения, а Йокогама просто временное лекарство, оттягивающее тот момент, когда эти семена прорастут. Почему. Так. Больно. — Господи, Господи, Господи… — слетает дрожащий шёпот с чуть приокрытых губ. — Я не хочу… я не знаю… я устал… Боже мой!.. Я виноват в том, что появился в этом ёбанном мире?.. Неужели… Боже, Боже, Боже… Горячими струями хлынули из глаз слёзы. Россия учила быть сильным, не реветь, ведь ты же мужик… Но больше Фёдор не может быть сильным. Лимит исчерпан. Какое это удовольствие — быть слабым, хотя бы немного! Пошла Россия к черту со своими правилами, ей до него недалеко. Слёзы выжигают его, опустошают полностью. Они не приносят облегчения, они просто катятся по впалым щеками, оставляя солёные дорожки. Достоевский хочет избавиться от давящего на него чувства (что это за чувство — неясно) любым способом: броситься с пристани в холодную воду, прокричаться, падая на колени, рухнуть с раскинутыми руками с крыши в пустоту небытия. Но он просто рыдает, схватившись за голову и раскрывая рот в немом крике. Никто не поможет. Никто не вытащит его из этого вязкого мрака. Никто, никто, никто, никто… Фёдор не сразу слышит тихий, ласковый голос рядом, на сразу чувствует, как кто-то нежно прикасается холодной ладонью к его лбу, что-то шепча ему на ухо и вытирая бегущие слёзы с лица. — …Беспомощный, словно ребенок… Пойдем, я отведу тебя домой, кажется, ты болен… пойдем, Фёдор, поднимайся… Он пробует сфокусировать взгляд на человеке перед ним и узнает в нем Дазая. Он, если не враг, то противник, и никогда бы Фёдор ему не доверился, но сейчас у него просто нет ни физических, ни душевных сил, чтобы сопротивляться ему. Он встаёт, слегка покачиваясь и сразу ощущает, как сильная рука придерживает его за торс, помогая идти. — Ты расскажешь мне, как избавиться от этого мрака, Дазай?.. — в полубреду спрашивает Дост, еле различая дорогу, по которой они идут. — Покажи мне свет… — Хорошо, покажу. Только убедись, что он не сожжёт тебя… В любом случае, я буду рядом. — Осаму чуть улыбается, почти что неся на себе Фёдора. *** Горячка прошла спустя несколько дней. Ещё неделю Достоевский чувствовал себя разбитым, а голова раскалывалась на части от боли. Но самым важным за эту неделю была совсем не болезнь. Это был свет. Это был свет, исходящий от Осаму. Это была странная, непривычная Фёдору забота и нежность, это было тепло. Впервые за долгие годы, он почувствовал, как сердце медленно, но отходит от извечной мерзлоты, согреваясь в лучах ласки Дазая. Впервые, за несколько десятилетий, он чувствовал что-то… ТАКОЕ. Огромное, горячее, разносившееся по всему телу. Благодарность? Привязанность… Или что-то большее?