Вопящий вольер

Порог неотдаления, о котором твердили в Подземном городе, оказался чушью, о чем Тит давно подозревал — в нищие времена он уходил от Ливая ловить зверей, и никаких последствий за этим не следовало. Ничего приятного дистанция с хозяином, конечно, не приносила. Бесконечно тянущееся во времени чувство расставания находилось на грани терпимого. Однако нельзя было сомневаться в реальности отказа от связи. В тихих уголках Подземного города иногда встречались мрачные степенные люди, утверждавшие, что их зверуши сбежали. Вести с такими дела все равно что перетаскивать камни — трудно, медленно и бессмысленно. Потеря разумности, способности говорить и осознавать — не самое страшное, что может произойти со зверем. Наоборот, намного проще жить, понимая лишь толику происходящего. Никаких хитростей человеческого сознания, никаких чувств и страданий. А страдания в Разведкорпусе напрыгивали на зверуш со всех сторон. Это вина Ливая. Тот ушел за Стены вором, а вернулся разведчиком. Теперь что-то мямлит про обязанность перед всем человеческим родом, натягивает на себя вину за смерть Изабель и Фарлана, рассказывает о свободном мире. Красивые слова, не поспоришь, но Тит уверен, что Ливай плохо понимает смысл и половины того, о чем говорит. Набрался от Смитяры и повторяет, как попугай. Тит не попугай. И уж тем более не разведчик — басней про надежды и свободу человечества ему не рассказывали. Он был простым медоедом, которому нравилось ворошить запасы денег у разбогатевших барыг, драться в животных боях и грызть чьи-то глотки. Обычный хищник, которому не нравилось сидеть взаперти, смотреть на массовый паралич зверуш и ждать, когда же его Ливаю откусят дурную башку. Да кто в своем уме на такое подпишется? Казалось бы, все решалось побегом, да одно останавливало — белая шерсть на спине. Сам он черный, а сверху как снежок. Такому опознавательному знаку любой охотник обрадуется, пристрелит, не разбираясь, что за животное. А если на него выйдет заводчик, то выловит на живца и унесет в питомник, где придется постоянно торчать в клетке, а вместо еды жрать свиные харчи. Ну и самок оплодотворять. Тит в таком дерьме рос, больше не хотел. После новостей о планах Ливая на будущее Тит сразу же переселился на улицу. Всю неделю жил в лесу при тренировочном полигоне, вырыл под деревом норку и спал там. Никаких казарм, соседей-вонючек и угнетающих разведчиков. Но были и минусы: начались проблемы со сном (и не понять, то ли тому виной был Ливай, то ли сам Тит); и не получалось прокормиться своими силами. По лесу шастали зверуши ветеранов и зверуши погибших, не хватало съесть себе подобного или чью-то ценную животину — поэтому приходилось заходить в столовую. Быстро есть, игнорировать типа-хозяина, а когда начинались тренировки, наведываться к белке Маки и крыске Зее. Лекари уже привыкли к появлениям молчаливого гостя и давали посидеть со спящими друзьями. Те постоянно дрыхли, старели, худели и во время короткого бодрствования никак не могли связать пару слов. Драная белка и помойная крыса, казалось, стремились умереть от старости прямо во сне. А ведь Маки был зверушей Фарлана, отличного бандюгана и друга. Маки во всем повторял своего хозяина: не говорил херни, в разведку не хотел. Только голос был пописклявей, и характер позадиристей. Как же он ловко взламывал замки! И как убегал по деревьям! Услада для глаз. Он больше всех радовался, что им удалось оказаться на поверхности. Зея тоже прыгала вокруг них, а Тит как чувствовал, что ничего путного из этой затеи не выйдет! Да пес с ней, с поверхностью, всегда жили под землей, причем зажиточно, могли б и не высовываться! Надо было прислушаться к этому чувству. Однажды на выходе из зверушного лазарета его ждал сюрприз. — Долго это будет продолжаться? — послышался сверху голос Ливая. — Разве у вас не тренировка? — Я свинтил. Тит посмотрел на него впервые после экспедиции. Удивился неважному, даже закошмаренному виду, попытался понять, что стало причиной, но оборвал мысль — это чужие проблемы. — Что тебе? Надумал уходить из разведки? — Нет, конечно. Я не уйду. — А-а. Зрение стало черно-белым? — Нет. Я хотел спросить, вернешьс… — Никаких новых мыслей у меня нет, — прорычал Тит и пошел обратно в свое логово. — Ну как хочешь, барсучок, — Ливай недовольно хлопнул руками по бедрам. Запахло его потом. Родной запах напомнил о многих годах дружбы, о том, как они летали на УПМ, улепетывали от пекаря с ворованным хлебом, игрались в детстве. Тогда они оба верили, что всегда будут вместе. И вот чем обернулись их мечты! В меланхолии Тит бродил по своей помеченной полянке до поздних сумерек, кружил и раздумывал, что будет дальше и как ему зимовать. Мика собрался умирать, Зея тоже долго не протянет. Изабель и Фарлан понадкусывали огромные монстры — удивительно нелепая смерть для жаждущих наживы воров. Идти было не к кому и некуда, он сирота. В изоляции можно довольно долго прожить, но сталкиваться с предателем Ливаем страсть как не хотелось. Надо было рвать когти! Но заводчики… Незнакомые леса, жизнь на поверхности… В кустах послышался шорох. Тит мгновенно подпрыгнул и обернулся вокруг себя. — Раздумываешь, что делать? — замурлыкал кот с поднятым вверх хвостом. Смитяровская зверуша! — Не рычи. Я Олле. Меня так назвали. — Да ладно. Тебя так назвал он. — И что? — Шпионишь на хозяина? Кот засмеялся и подошел ближе. Грациозно уселся рядом. — Просто наблюдаю за тобой. Немногие способны так сразу отходить от хозяев после первого выхода за Стены. — А что они делают? Жмутся к хозяевам? — Жмутся к хозяевам. И слезно просят покинуть это место. Тит видел не так хорошо в ночи, как все кошачьи, но мог поклясться, что капитанский кот улыбнулся. От вопроса он не смог удержаться: — И что же они не покидают? — Как обычно, у людей свой интерес. Кто-то любит отгадывать загадки, кто-то любит адреналин. Кто-то просто любит играть в важных разведчиков. — А зверуш им не жалко? — Жалко. Но желаниями зверуш в Разведкорпусе пренебрегают. Сочетание тоски и твердости в его словах нравилось Титу и даже придавало сил. По сравнению с Ливаем, невпопад сыплющим чужими идеалами, ответы Олле — глоток свежей воды. В мире равнодушия к жалобам и уклончивых объяснений это казалось настолько подозрительно, насколько вообще возможно. — Так чего ты хочешь? — Поболтать. Составить компанию. — Чтобы что? Заманить меня в казармы? — Нет. Я здесь по собственному желанию. — Ты потом все расскажешь своему хозяину. — Мне кажется, моему хозяину и так все расскажет твой. Что, они уже так близки? Еще неделю назад в планах было отбить все органы этому мужику! Как, ну как так? Тит недовольно захрипел и забылся, открыл пасть — кот принял это на свой счет и встал на ноги. — Не пойми неправильно, Эрвин меня не посылал к тебе. Мы вообще с ним не друзья и практически не разговариваем. Сейчас он спит в своей комнате, а я пришел туда, куда мне хотелось. Услышанное удивило Тита. Не раз он думал, что не будь этих проклятых клеток для ночевки, и спи они как раньше, договориться с Ливаем было бы проще. — У вас отдельная комната? — взволнованно спросил он. — Вы что, можете вместе спать? Олле фыркнул. — Вопрос независимого и самостоятельного зверя! Тит смутился, отвернулся от стыда и хотел дать деру в кусты, но крутанулся на месте. Крупный кот стоял перед ним неподвижно, в непонятном волнении шлепая хвостом по земле. — Нет, мы не спим вместе, хотя он всегда открывает дверцу моей клетки. Это против правил. — А почему ты к нему не идешь? Ведь лежать рядом очень приятно. — Мне нравится лишать его этого чувства, — ничуть не стесняясь разоткровенничался Олле. — Люблю бесить по мелочи. Думаю, ты поймешь меня. — Интересные у вас отношения. — А ваши? Самые нормальные у капитана Майка Закариаса и его Шуса. Тот вообще воробей. Прячется в кармане во время экспедиций, спит сидя на изголовье и чирикает с хозяином не переставая. Да, эту колоритную парочку Тит еще в Подземном городе приметил. Здоровяк с нахохлившейся птичкой ростом в полпальца. Тогда было смешно, но вскоре стало завидно. Такая зверуша — это настоящая удача! Шурша по траве Олле подошел ближе и принюхался к нему. Крупные глаза блестели в скудном ночном свете. — Просто держи в уме, что в разведке не все так плохо. Правила порой не соблюдают, ко многому очень легко привыкнуть. Но это не спасет, если человек посвящает идеалам сердце. Ведь их сердце — это мы. — Твой хозяин из таких? — Да. А твой разве нет? Сперва хотелось ответить «Конечно нет!», но Тит осекся. Ведь Ливай решил остаться в этом месте, почему-то нашел здесь свое призвание. И вообще, что значит «посвятить сердце», чем это грозит? — А может, он и не такой, — деликатно предположил Олле, обходя Тита сзади. — Время покажет. Но мне кажется, что он той же породы, что и мой хозяин. — Надеюсь, нет. — Время покажет, — певуче повторил Олле и напоследок легко ударил кончиком хвоста по морде. — Думаю, для нашего знакомства достаточно откровений. Доброй ночи. — Доброй, — в легкой растерянности Тит проводил его взглядом. Тот царственно удалился за дерево, шурша ветками кустов. Загадочное появление Смитярова кота побудило к тяжким раздумьям, хотя ничего того, о чем невозможно было догадаться, произнесено не было. Перед тем, как наступил сон, Тит думал о Маки и Зее. Войти бы в лазарет, прижать к себе бедолаг, заснуть с ними как в старые добрые, когда хозяева жили в тесноте и все спали вперемешку. Надо бы переселиться туда на какое-то время, а не заходить как гость. Может, эти двое смогли бы прожить чуть дольше. Утром его разбудило разговорчивое птичье чириканье, воробьиное. Вдруг этот голос очеловечился и звонко прокричал: — Он тут, он тут! Солнечный свет кто-то перегородил. Тит зарычал, понимая, что его хотят вытащить. В круглом просвете появилось человеческое лицо. — Тебя зовут Тит, верно? Просыпайся, нам надо к Ливаю, — пробасил Майк Закариас. — А что с ним? — Заболел на нервной почве. Сильно расстроился из-за друзей, умирающих зверуш и из-за тебя. Ты его окончательно доконал. — И что? — Как «что»? Надо выручать! Тит выполз, стараясь не выдавать волнения, сонно, нехотя и позевывая — но Закариас прервал его представление: — Ну будет-будет. Тебя донести? — Вот еще. Сам дойду. — Тогда вперед, идем в лазарет. Воробей уселся ему на хребет, вцепившись в кожу. Пройдя мимо пристройки для зверуш, Тит оглянулся в надежде увидеть своих друзей или нянчащих их лекарей, но там было пусто. На входе в человеческий лазарет сидела медсестра, тут же сморщившая нос при их появлении. Она показала пальцем на одну из дверей со словами: «Вымыть его». Майк без спросу подхватил Тита, зашел в купальню и поставил в пустую бадью. Возникло ощущение, что он не в первый раз этим занимается, не колеблясь помог отмыться, хотя трогать чужих зверуш было нельзя. Хуже того, он по-чистоплюйски долго лил на него свежую воду, и только после четырех кувшинов воды вытер и завернул в полотенце. Воробей Шус взирал на все происходящее раздутый от гордости. — Все, теперь не пахнешь. — А что, был какой-то запах? — Еще бы! Грязи, земли и, я полагаю, медоеда. В палате на четверых человек находился один Ливай. Лежал на спине не шевелясь, и только по вздымающемуся животу было понятно, что он жив. Лицо у него измученное и заострившееся, будто недоедал месяц. Майк опустил Тита прямо на тело больного, но тот не проснулся. — Полежи-ка с ним. И не убегай. Оставшись один Тит полез под одеяло. Он был весь влажный, только-только из воды, и ему ничего не стоило заледенеть на сквозняке. От его елозания Ливай проснулся и удивленно замер, увидев зверушу. Выгнул брови и, не теряя времени, попросил: — Давай сделаем вид, что все как раньше? Тит не пререкаясь вытянулся вдоль туловища. Ливай повернулся на бок и обхватил его руками как продолговатую подушку. Сразу потеплело, с головы до хвоста все наполнилось чувством правильности происходящего, в голове размякло и поплыло от комфорта. — Я сильно скучал, — тихо произнес хозяин. — Я тоже. Они долго спали в обнимку, но когда голод дал о себе знать, Тит проснулся. Он решил перетерпеть, начал устраиваться поудобнее и увидел на пороге палаты Олле. Тот пялился на них с кислой миной, будто лизнул лимон. Вместо того, чтобы поздороваться и поболтать, он зашипел, показав алую пасть, и сбежал в коридор с громким мявканьем. Тит не до конца понимал, что происходило между Смитярой и его зверушей, но отдал бы хвост на отсечение, что стой здесь сам хозяин, у него было бы такое же перекошенное лицо. Уже вечером Ливай почувствовал себя лучше. Его с трудом растолкали к ужину, но даже прием еды не помог взбодриться, и они вновь завалились спать. Ночь прошла мирно впервые с появления в их жизни людей со скрещенными крыльями на форме. Не сказать, чтобы благодаря воссоединению все неопределенности исчезли, но между ними вновь воцарился мир.