Дети Франции

      Шестая окидывает медленным взглядом собор Богоматери, изучая его досконально под криво падающими на него солнечными лучами, которые создавали неестественные тени в отступах и складках сложной мудрёной постройки. Колокола из башни до сих пор разносили свой перезвон по улицам Парижа, сопровождались мелодичной протяжной какофонией голосов по ту сторону обитым железом ворот, и стрельчатый портал отражал в себе ослепительнее блики, словно пытался отбиться от навязчивых лучей солнца. У Шестой невольно спина покрылась гусиной кожей при услышанной молитве: странное чувство возникло в области груди – что-то слегка тоскливое, тяжкое, но при этом неземное, вызывающее порхание мотыльков под рёбрами и воодушевление, которое по ощущением забивало лёгкие и росло, мешая свободно сделать вдох.       По неизвестной причине у Шестой закружилась голова. Тело словно пошло по волнам океана, как будто она мысленно оказалась в ненавистной холодной каюте скрипучего корабля. Башни и своды Нотр-Дама вдруг стали увеличиваться, искажаться, нависать над ватной головой, заставляя Шестую немного попятиться. При свете дня была видна каждая деталь в стенах собора, каждый шов между каменными блоками и изъяны от ружейных пуль и пушечных ядер. Шестая смогла рассмотреть то, что от неё скрыла ночная грозовая мгла, и от этого она зажмурила глаза, попытавшись вернуть спокойное состояние обратно.       – Мне знакомо это чувство, – как из-под корки льда донеслись до неё слова гамена, и Шестая резко распахнула глаза, сжимая в своих пальчиках чужую мозолистую ладошку.       – Ты о чём? – слабым голосом спросила она.       – Да ладно, не оправдывайся, всё хорошо, – отмахнулся Моно. – Меня так же разрывало в последние дни, когда я тух в келье. Поверь, внутри вообще тоска мёртвая: внизу вопли, сверху колокола, по бокам иконы – с ума сойти можно.       – Но разве это не твоё родное место? – неуверенно задала ещё один вопрос Шестая.       – Моё, конечно, – кивнул гамен. – Только я чувствуя себя там, как воробей в клетке. Собор родной мне, всё-таки это моё гнездо, в котором я рос какое-то время, но потом резко понял, что среди этих смазливых священников я лишний.       Шестая молча поджала губы, искоса поглядев на ворота и на купольную башню, где колокола наконец притихли. Молитва тоже прервалась, и внутри наступила полная тишина, только с мостовой эхом разносился привычный людской говор, возобновился цокот лошадиных копыт и громыхание колёс телег, и застучали шаги в поношенной да ухоженной обуви. Противоречивые чувства и душевный переворот у Шестой также успокоились, отчего она вздохнула спокойно полной грудью, где воодушевление перестало распирать лёгкие и тяжесть бесследно свалилась, возвращая спокойствие в каждую частицу крохотного тела.       Моно рядом с ней тоже молчал. Он лишь пронзительно всматривался в ворота храма, бегал взглядом по расписным аркам и статуям богинь, что стояли на мраморном парапете в различных позах. От его цепкого зрения не скрылась и та самая статуя, у подножия которой он нашёл измученную Шестую в насквозь промокшем жёлтом плаще. Он невольно представлял, как из рая, спускаясь с грозовых чёрных туч, делая изящные аккуратные шаги по мрачным небесным ступеням и прижимая к своей пышной груди бледными руками солнечный дрожащий свёрток, на землю ступает богиня, приближается гордой походкой к своей застывшей в мраморе копии под мечущими ломанными изгибами молний и кладёт свёрток к её ногам, прямо под нещадный холодный шлейф шумного дождя и в плен животному голоду.       Гамен ненароком подумывал, что такой неожиданный подарок судьба сделала именно для него якобы на подобие спасительной шлюпки, которая вытащит его из тёмных вод одиночества, куда маленький бродяга грозился утонуть и затеряться на самом зыбком дне. Ему даровали Шестую под его попечительство, возложили ответственность за её жизнь и предоставили возможность позаботиться о новой подруге – не хочешь затонуть, держись за эту самую шлюпку, греби изо всех сил громоздкими вёслами и забивай пробоины, чтобы одиночество не смогло протиснуться на борт. Однако Моно помотал головой, шурша головным мешком. Несомненно, он сможет позаботиться о Шестой и помочь ей приспособиться к бродячей жизни, но всё-таки полностью взять под опеку для него уже слишком: Шестая – бывшая жертва компрачикосов, что сумела вовремя сбежать с корабля и не позволить изуродовать себя для потехи высокомерным знатным лицам. Шестая довольно умна, способна обхитрить кого угодно, и она не боится рисковать – всё то, чего нужно придерживаться для выживания без крыши над головой.       Сделав такие выводы, Моно понял, что для Шестой он просто сопровождающий – компас для моряка, мох на стволе дерева для заблудшего туриста и Северная Звезда на хвосте созвездия Большой Медведицы для одинокого путника.       – Моно, – вдруг позвала его Шестая, отвлекая гамена от заоблачных мыслей. – А ты веришь в Бога?       Моно чуть нахмурился, что Шестая смогла без труда заметить под лучами света через прорези в мешке. Честно, он никогда об этом не задумывался и не задавался вопросом о существовании высших сил. Хотя те старики в мантиях всё время ему вторили, что Бог существует, что он всемогущ и мудр, внимательно следит за каждым смертным на земле со своего небесного трона и старательно оберегает от неудач, если в него искренне верить и от всего сердца молиться ему.       – Наверное, да, – как-то сомнительно и смутно ответил Моно. – Мне в соборе твердили, что Бог рядом с нами ошивается и оберегает нас. И по их словечкам, если я ещё не подох от всех приключений, значит, он действительно где-то есть?       Последнее Моно проговорил с более неуверенной интонацией, от того виновато покосился на подругу: не мог он дать ей чёткого ответа без тени сомнения, что так оно есть. Пожалуй, вопросы, касающиеся Бога, были отнюдь не простыми для детского ума, и всё, что несёт в себе мысли про наземное за пределами его разума, остаётся непостижимым и очень далёким, которое постигается только с взрослением и набранным с годами опытом.       Шестая задорно усмехнулась, откидывая капюшон назад, тем самым позволяя ветерку играться с её прядями волос и солнцу осветить миловидное личико с едва проступающим румянцем на мягких щеках; её пепельные глаза заискрились двумя тусклыми огоньками, словно две зажжённые свечи.       – Мне интересно: а как можно верить в того, кого мы ни разу в жизни не видели своими глазами? – Шестая с интересом склонила голову в бок. – Вот священники говорят, что Бог есть, а откуда они это знают? Из книжек? А они уверены, что эти книжки не врут?       Моно внимательно слушал вопросы Шестой со сложенными на груди руками и явно сам озадачился над ними. Какое-то время гамен стоял в тихих раздумьях, а после с доброй усмешкой задумчиво изрёк:       – Я помню в какой-то книге говорилось, что Бог не на небесах где-то существует, а здесь.       Моно шагнул ближе к Шестой и мягко прижал перевязанную отрепьями ладошку к её груди с левой стороны, ощутив оттуда биение маленького сердечка. Та сначала опешила, не понимая, к чему сейчас ведёт Моно, и стушевалась от внезапного прикосновения чужой ручонки, но потом положила свою ладошку поверх обвязанных костяшек гамена, окинув его взглядом сощурившихся глаз.       – То есть в сердце?       – Именно.       Моно кивнул и быстро убрал руку за пазуху, удовлетворённо прихлопнув перед этим по своей коленке от того, что его мысль поняли. А Шестая до сих пор держала ладошку у груди, считая каждый глухой удар о рёбра изнутри, и прикусила нижнюю губу. Для неё это звучало как-то более правдоподобно, нежели какой-то невиданный седой старик на облаках, который управляет всем этим миром и распоряжается судьбой людей. По словам Моно Бог – это её сердце, душа, внутренний мир, а это значит, что она сама себе святыня и может прислушиваться к себе, верить в себя и направлять на путь истинный. При такой мысли Шестая незаметно для гамена улыбнулась.       – Так это получается я могу жить по своим правилам?       Моно вновь устремил глаза на Шестую, и по приподнятым нижним векам та сразу могла предугадать, что гамен улыбается. Его эти слова непроизвольно согрели, отразились трепетным звонким всплеском в грудной клетке, ведь именно по такому закону он живёт среди парижских улиц, как и все “бродячие псы” или бандиты, развлекающиеся днями и ночами в полуразваленных кабаках с разбитыми окнами и без дверей, которую умудрялись сносить с петель. От этого Моно обхватил холодную кисть Шестой грубыми почерневшими от грязи пальчиками, крепко стискивая и поглаживая тыльную сторону ладони мягкой подушечкой большого пальца.       – Абсолютно точно, – с удовольствием в голосе произнёс Моно, награждая Шестую озорным взглядом, полным гордости. – Я так два года дурью маюсь – по своим правилам, и никого не слушаю, хотя от офицеров, – Моно старательно незаметно указал на двух мужчин в мундирах, что прохаживались по Сен-Менял на лошадях. – Иногда приходится скрываться, а иначе… – гамен, не убирая с лица былую весёлость, символично провёл большим пальцем по своей шее, искоса глянув на Гревскую площадь, где грозно высился в медовых лучах солнца эшафот.       Шестая посмотрела туда, куда покосился Моно. Сначала она не совсем поняла, что такого страшного в этой конструкции: обычная деревянная платформа с высоким столбом, что высился над площадью и непорочно освещался солнцем; правда люди почему-то ходили поодаль от эшафота, не осмеливаясь сделать даже шаг к нему. Так и не дойдя до очевидного ответа, Шестая спросила:       – А что в нём такого?       Моно даже поперхнулся от такого вопроса и удивлённо выпучил глаза на Шестую.       – Ты разве не знаешь, что это? – несмотря на растерянность, Моно продолжал говорить более спокойно и сохранять бодрость, только вышло у него это не очень – голос предательски подпрыгнул и поднялся до шокирующего писка.       – Нет, – Шестая покачала головой.       Гамен как-то обречённо вздохнул. На лицо упала тень, которая затмила привычную озорную весёлость и немного встревожила Шестую, а потом Моно наклонился к ней ближе с похолодевшим мрачным взглядом и низким голосом заговорил:       – Это место, где убивают людей, – при этих словах глаза Шестой округлились. – Провинившегося человека приводят на эшафот, накидывают ему на шею верёвку, а затем он умирает.       Моно говорил то, что узнал от взрослых. В действительности гамен, к сожалению для него, знал более подробно, как проходит эта казнь, видел подобную процедуру собственными глазами и не мог забыть все людские мучения: приговорённого к казни перед смертью и его родственников и друзей, которым приходилось в таких жестоких условиях прощаться со своим близким человеком.       Ужас сковал всё тело, осел тяжестью где-то глубоко в душе, холодом застыл в крови, и перед напуганным взором невольно возникли безжизненные обмякшие тела, которые свисали над землёй на истёртой верёвке и слегка покачивались от порывов ветра на фоне посеревшего Парижа, как будто он скорбел по усопшим. Смерть – это то, чего Шестая очень сильно боялась; то, от чего она пыталась держаться подальше. И именно этот неподдельный страх подстегнул её убежать с корабля, несмотря на все возможные риски. Шестую окатил ледяной пот, и она поперхнулась застрявшим в дыхательных путях воздухом, панически бегая глазами с Моно на Гревскую площадь и обратно.       – А ты это видел?.. – еле как выдавила она из себя ещё один вопрос.       – Да, – всё так же мрачно ответил Моно. – Три раза. И теперь я туда стараюсь больше не ходить.       Шестая с ужасом шумно сглотнула подступивший липкий ком в горле с промелькнувшим леденящим душу страхом в глазах. Могильный холодок змеиной чешуёй прошёлся вдоль спины по позвоночнику, и Шестая резко отвернула голову от устрашающего эшафота, стараясь даже не представлять себя там и не ощущать на собственной шее шершавую, грубую, медленно стягивающуюся фантомную петлю. Моно, испытав напряжение и резкий испуг, приобнял Шестую за плечо и вполголоса быстро произнёс:       – Хей, да не пугайся ты так, Гревская площадь тебе не грозит, пока ты будешь рядом со стариной Моно, – гамен положил ладони на щёки Шестой, принуждая тем самым посмотреть ему в глаза, и она подняла взгляд на Моно исподлобья, чувствуя приятную бугристую поверхность повязок на чужих руках. – И если ты сможешь оставаться незамеченной. Обещаю, ты останешься жива, и я не позволю этим разукрашенным офицерам казнить тебя.       Шестая знает Моно от силы один день: ей известно лишь только то, что он маленький бродяга-сирота, которого не пугает смерть, который не боится язвить любому прохожему, даже если от этого зависит его жизнь, и довольствуется открытым небом над головой; бездомный мальчишка, который не прячется от плохих погодных условий и способен найти выход из любого самого трудного положения, хоть и выхода на первый взгляд могло не существовать. Но в словах и голосе Моно Шестая слышала искреннюю правдивость, без капли лжи и неуверенности – он говорил твёрдо, без запинки, как будто всё знал наперёд и нисколько не сомневался, что именно так и будет; лелеял надежду на лучшее, закрывал глаза на возможные неудачи и перепрыгивал широкие обрывы судьбы, от того не верить ему было не по силам. Шестая ощущала, как у неё возрастает доверие к гамену, пронзительно смотря тому в глаза, где ни на секунду не угасает огонь целеустремленности, и безоговорочно ему верила, вникала и невольно внимательно слушала его спокойный с нотками наивного ребячества голос, словно Моно какой-то неземной силой принуждал её поверить, быть уверенной в его правоте.       Гревская площадь, которая до сих пор маячила где-то сбоку и угрожающе возвышалась над ними, почти доставая верхушкой столба от эшафота до испещрённого облаками неба, бесследно ушла из мыслей, забрав с собой тревогу и страх из застывшего сердца, что забилось в полном спокойствии вновь. Шестая сделала шаг назад от Моно, показывая тем самым, что теперь стало всё хорошо, и гамен без колебания убрал руки от её лица, пряча их в карманах своего пальтишка. С этого момента не было никаких сомнений, что рядом с Моно Шестая в безопасности – ей не стоит бояться эшафота, хмурых бездушных офицеров и смерти: её руку крепко держит гамен, которая в любой момент сможет вытянуть из объятий темноты.       Неожиданно их разговор прервал громкий рокочущий скрип со стороны собора, и дети мгновенно обернулись на посторонний звук, который, оказалось, вызвали медленно открывающие массивные ворота. На залитый солнцем парапет из образовавшейся воротами небольшой щели протиснулись двое девушек в чёрном одеянии, закрывающем всё тело до самых кистей и лодыжек; белые чепчики скрывали их волосы, показывая только круглые бледные лица, и такого же цвета накидки красовались поверх платьев с слегка пышным подолом. Шестая сразу догадалась, что это монахини, – по такому наряду вряд ли их можно спутать с кем-то из других святых. Видимо, вышли немного прогуляться после молитвы и поговорить о чём-то своём, про себя тихонько хихикая.       Монахини никакого интереса у Шестой не вызвали: обычные девушки в чёрных платьях – скромные, придерживающиеся веры, служащие священнику и тому самому Богу. А вот сами монахини при виде детей возле храма замерли на последней ступени парапета и внимательно пригляделись к ним, а точнее к загадочной маленькой фигуре Моно, словно они смогли разглядеть в нём что-то знакомое, но никак не вспомнят, что это за странный ребёнок ошивается у собора.       Гамен тут же стушевался под их взглядами и склонил голову так, чтобы тень от мешка скрыла его лицо, после чего Моно вцепился в запястье Шестой и быстрым шагом повёл в сторону Торговой улицы, слыша у себя за спиной едва уловимый тихий девичий говор, из которого Моно смог разобрать только: “Ты смотри, опять этот бесёнок тут гуляет ”. В этот момент Моно был несказанно рад, что он не снял мешок раньше времени: конечно, есть огромная вероятность, что все святые в Нотр-Даме забыли про него, бросили поиски и махнули рукой на такую потерю, однако под сердцем сидела тревога, что они до сих пор его помнят – хотя бы единицы: неприметные старики, которые посещали Моно в келье и обучали всему, что они только знали; те монахини, которые стояли над ложем для подкидышей и заботились о нём вплоть до того, как гамен сбежал из собора. И теперь его не покидала паранойя, что если он будет открыто гулять перед Богоматерью, то его раскроют, а представлять дальнейшие последствия даже представлять не хотелось.       Шестая семенила за Моно, в изумлении смотря на его затылок, скрытый мешком, и краем глаза замечая мелькающие мимо домишки, прохожих и запряжённых колясками лошадей. Около собора не было так оживлённо, да и народ в основном прохаживался по площадям и мостовым, а вот на Торговой улице во всю кипела жизнь, несмотря на утреннее время. Гамен замедлил шаг и пошёл в привычном спокойном темпе, всё также держа Шестую за руку, стоило им отбежать приличное расстояние от собора; из открытых бедных ларьков по ежедневной обыденности криками приманивали горожан торговцы, и по улице бегали дети прямо под ногами занятых взрослых.       – А что случилось? – решилась наконец спросить Шестая, придерживая одной рукой край капюшона плаща, как только они притормозили, и гамен заметно успокоился, снова подпрыгивая на ходу подобно резвому козлёнку.       – О чём это ты? – как ни в чём не бывало ответил вопросом на вопрос Моно.       – Мы с тобой у Нотр-Дама спокойно стояли, а потом ты почему-то побежал, как будто испугался чего-то. Что-то произошло?       – А, – махнул рукой гамен. – На глаза монахинь не хотелось попадаться просто, не бери в голову.       – Ну ладно, – пожала плечами Шестая. – Они ещё на тебя так смотрели внимательно, даже на меня не обратили внимание.       – Я-то у собора не первый день ошиваюсь, – усмехнулся Моно. – Они меня знают уже, называют бесёнком, воробьишкой и всяко ещё меня обозвали. Монахини безобидные – сердца у них добрые, даже по добрее священников будут: они мне больше нравятся, чем эти скучные старики, их хотя бы попугать немного можно.       – Монахини тебя боятся? – удивилась Шестая.       – Ещё как, – удовлетворённо промурлыкал Моно. – Один раз так же двое вышли из храма, меня заметили, давай шептаться, смеяться надо мной, сплетничать. Ну я не сдержался, к ним подбежал, начал вокруг них бегать, прыгать, выть, как приведение – а они завизжат, платья подберут и убегут в собор, только пятки сверкали.       – Ну я их понимаю, – ухмыльнулась Шестая. – Если бы вокруг меня какой-то мальчик с мешком на голове так же прыгал, я бы тоже испугалась.       Моно разразился очередным смехом и неуклюже потрепал Шестую за плечо.       – Ладно, ну этих монахинь, ты лучше скажи мне, – гамен наклонился к её уху и тихонько шёпотом спросил: – Ты когда-нибудь воровала?       Они остановились на пол пути и замолкли, как застывшие во времени восковые фигуры, уставившись друг на друга так, словно увиделись впервые в жизни. Вокруг ходили прохожие, с криками бегали дети, голосили торговцы, нищие со стонами молили милостыню, а они стояли молча и неподвижно подобно тем самым статуям богинь у ворот Нотр-Дама. Непредсказуемости Моно не было предела, особенно в его вопросах, которые всё больше и больше заставали Шестую врасплох или погружали в неведомый транс, где в глубоких размышлениях крутились и скрипели шестерёнки.       Вопрос про воровство заставил Шестую в какой-то мере возмутиться: как можно такое о ней подумать? Да чтобы она в тайне опустошала чужие карманы или стаскивала пищу из ларьков – да ни за что в жизни. Однако вместе протестов Шестая нахмурилась и насупила переносицу, всё же удостоив гамена коротким ответом:       – Нет, а что? – Шестая вновь пригляделась к глазам Моно в попытках найти в них любую скрытую эмоцию или блеск очередного предвкушающего огня.       Моно с хитрым выражением отвёл взгляд в сторону – Шестая у себя в голове даже пририсовала ему ухмылку: слишком чётко отражают всего его мысли и чувства глаза гамена, прямо как чисто отполированное зеркальце.       – У тебя при себе есть хотя бы одно су? – начал издалека Моно.       Шестая пару секунд в недоумении смотрела на гамена, после чего её руки сами собой проскользнули по складкам и карманам плаща, хоть и здравый смысл громко твердил, что ни единой бронзовой монетки нигде не окажется. Тем не менее надежда умирает последней, и Шестая, повинуясь внутреннему отголоску всё же проверить карманы, пыталась нащупать под желтой бархатистой тканью что-нибудь стоящее. Однако всё пусто: в голове Шестой вдруг резко всплыла та самая десятифранковая монета под холодным голубоватым светом луны на деревянном полу каюты. Внутреннее отчаяние забилось в истерике – почему она не догадалась прихватить эти несчастные десять франков? Чёртов Роджер – до того её тогда запугал, что она толком не могла здраво мыслить и вела себя, как трусливый кролик.       От того, как Шестая трясла свой плащ, а потом зажмурилась от огорчения, Моно вновь не содержался от усмешки.        “Как будто видит насквозь”, – эхом прозвучало в голове Шестой, как только она услышала смешок со стороны гамена.       Ответ очевиден: придётся сегодня пойти на путь воровства. Если бы в любой другой ситуации Шестая уперто бы отказывалась от такой затеи, то сейчас выбора нет. Либо без чести и чистой совести выхвати из пекарни еду, либо умирай с голоду.       Урчание живота прервало их молчание: Шестая положила ладонь туда, откуда шло голодное рычание, и болезненно промычала от стягивающего под ложечкой спазма. А Моно, осознавая, что время сейчас не стоит тратить на лишние разговоры, взял Шестую за руку и повёл её к пекарне месье Палма и месье Грена. Моно точно был уверен, что свежеиспеченный хлеб их уже ждёт, стоит только поторопиться и крайне незаметно забрать благоухающие дивным аппетитным ароматом румяные буханки, чтобы вдоволь насладиться ими.       До пекарни идти им пришлось не долго. Совсем скоро они уже стояли у небольшого заведения, откуда сочился запах испёкшегося теста, которое только что достали из печки. В связи с тем, что на дворе ещё было рано, и половина народа только-только встала на ноги, в пекарне находилось от силы три человека, и то некоторые в основном смотрели на выпечку и уходили с пустыми руками, так как не могли позволить себе “неповторимый и самый вкусный в Париже” хлеб, как сами пекари его нарекали.       – Что ж, смело могу представить вам самую лучшую пекарню во всём Париже, – Моно демонстративно обвёл своими крохотными ручками крыльцо пекарни. – Там хлеб – пальчики оближешь, отвечаю.       Шестая тем временем стояла рядом с Моно и сглатывала слюну при виде различной выпечки на витринах. Запах так и манил зайти в пекарню и отведать пирожных, тортов, булочек и прочих всяких яств, которые лежали за блестящим стеклом. Желудок скрутило несильной судорогой, исторгнув очередное бурчание, после чего гамен, не отпуская руку Шестой, подошёл к пекарни со стороны и юркнул в переулок.       Пока люди постепенно заходили и выходили из заведения, Шестая под скрипы открывания деревянной двери оглядывала узенький промежуток, созданный двумя рядом стоящими домами, и дряхлый полуразрушенный забор, у которого лежали мешки, набитые мусором, играл роль своеобразного тупика. Здесь аромат выпечки перебивался запахом чего-то тухлого и смрадного – Шестая без труда догадалась, что вонь исходит от мешков, отчего презренно поморщилась.       Неожиданно из свалки выпрыгнул истощенный ободранный чёрный кот с белыми пятнами, встревожив крыс и мышей, что копошились в мешках в поисках пищи: левое ухо разорвано; правый глаз, кажется, отсутствовал; свалявшийся, когда-то пушистый хвост с светлым кончиком стоял трубой, и комы грязи на белом брюхе свисали безобразными сосульками.       Из пасти кота свисала обглоданная наполовину испорченная рыба с чудом уцелевшими ошметками мяса и чешуёй на тоненьких рёбрышках и позвоночнике. Животное, косо поглядывая на детей, с гибкостью змеи протиснулось между ног Шестой, хвостом шлёпнуло по щиколотке Моно и скрылось среди прохожих, мелькнув лишь белым кончиком хвоста на напоследок. Гамен как-то не обратил внимания на дворового кота, так как бездомные животные для него были уже не редкость, а вот Шестая долго провожала любопытным взглядом остервенелого кота, наблюдая, как белые загрязненные лапы семенят по грунтовой дороге, что очень выделялось на сером фоне улицы.       От изучения невиданного потрёпанного зверя Шестую отвлёк грохот со стороны, и она мигом на него обернулась. Это оказался Моно, который передвинул лист заржавевшего металла и открыл довольно широкую пробоину, в которую может протиснуться любой ребёнок их возраста. Через трещину Шестая смогла разглядеть островок деревянного пола и почувствовала тот же приятный запах вместе с теплом огня из печи, обволакивающего босые ножки.        – Ну что ж, пришло время посетить моим старых друзей, – весело с нахальной искоркой, что сверкнул в тёмных глазах через прорези в мешке, произнёс Моно, встав возле пробоины и сделав небольшой задорный скачок. – Надеюсь, они по мне соскучились.