Дети Франции

      Бледные лучи раннего рассвета мягко опустились в глубины каменного слона через отверстие в затылке. Прохладный слабый ветер с приятным запахом озона после ночной грозы еле заметным дуновением гулял по небольшому помещению, колыша пыльные ворсинки меха одеяла, под которым крепко спала Шестая. Снаружи недалеко напевали свиристели, с Торговой улицы доносились сонные крики только что проснувшихся торговцев, на мостовой эхом, как тиканье часов, стучал цокот копыт офицерских лошадей и громыхали вырезанные из дерева колёса карет и телег. Колокола из собора Богоматери и нескольких небольших церквушек лениво трезвонили, прорезая утреннюю тишь и извещая Париж о наступлении нового дня.       Шестая, всё ещё находясь во сне, перевернулась на другой бок спиной к стене. Свет тускло осветил её мирно спящее лицо: чуть приоткрытые припухлые губы, бледные щёки, маленький носик с небольшой горбинкой и запылённые волосы, закрывающие спутанной густой копной плотно сомкнутые веки. Вместе с уличными звуками слышалось её шумное сопение, прерывающее иногда негромкими бормотаниями и мычаниями. Казалось, что малышку ничто не сможет разбудить: ни крики горожан, ни колокола из собора и церквей, ни лучи солнца, что так норовились вынуть сознание из глубоко сна. Всё это она, возможно, слышала, но очень смутно, словно из под толстой корки льда.       Шестая уже успела забыть, когда так хорошо и сладко спала. На корабле вечно было шумно – то моряки с утра до вечера громко разговаривали и бранились, а порой даже затягивали протяжные моряцкие песни, если найдут на судне пару бутылок крепкого рома; то их храп ночью сотрясал стены каюты, что аж Шестая ненароком подумывала на приближающийся шторм. Однако теперь тех ужасных моряков (или компрачикосов, как их назвал Моно) больше не было рядом: только спокойствие и умиротворённая городская суета, разбавляющее симфонией утренней природы.       Но вскоре сну пришёл конец. Прямо над головой на крыше всю гармонию разрушило противное скрипучее карканье и скрежет острых когтей об шероховатую поверхность штукатурки. Шестая невольно поморщилась и нехотя приоткрыла глаза, бессвязно ворча что-то себе под нос, явно недовольная таким неприятным пробуждением. Она слегка зажмурилась от ударившей по сетчатке глаза солнечного света, после чего с ещё одним натужным мычанием приняла сидячее положение, скидывая меховое одеяло себе на колени и протирая кулаками заспанные глаза. Неожиданно сверху раздался оглушительный грохот вместе с испуганным карканьем и звонким хлопаньем птичьих крыльев, отчего Шестая дёрнула плечами и удивлённо посмотрела на открытый люк в потолке, откуда косыми полосками исходил свет и солнечными зайчиками игрался на округлой деревянной конструкции, приколоченной к стене.       – А ну полетел отсюда на все четыре стороны, плешивый, пока я все перья из твоего хвоста не пообрывал! – тут же услышала Шестая гневный мальчишеский голос, от которого показалось, что весь Париж синхронно умолк, заслышав грозный вопль маленького бродяги.       – Моно? – окликнула она гамена, в непонимании хмуря брови.       На светлый квадрат на стене мигом упала тень, и из дыры высунулась голова, с которой по закону гравитации слетел мешок и с характерным шлепком упал на устланный старыми отрепьями пол. На минуту они пересеклись взглядами и замерли, как актёры в немой сцене в драматическом театре. Шестая вновь осматривали лицо гамена, на котором неестественно лежали тени из-за неровного падения лучей, отчего оно казалось ещё более грязным, чем вчерашней ночью. Глаза, что казались темнее дна засохшего колодца, теперь отливали чищенной медью и, как два больших блюдца, пронзительно смотрели на Шестую.       Так они молчали примерно пять минут, не зная, что нужно друг другу говорить. У обоих складывалось ощущение, что встретились они совсем недавно, а та дождливая ночь каким-то образом стёрлась из памяти. На самом деле Шестая действительно забыла, что находится в убежище незнакомого ей гамена, который так любезно приютил у себя, спас от холодной и голодной смерти, накормив кусочком хлеба и уложив хоть и в грязную, но тёплую постель. Однако мозг вскоре проснулся окончательно, и картинка легко сложилась небольшой мозаикой, отчего Шестая облегчённо выдохнула и накинула одеяло обратно на плечи из-за прорывающего во внутрь статуи сквозняка.       Вскоре голова Моно исчезла в отверстии, но не надолго – он ловко спрыгнул с крыши в свою коморку, удачно приземлившись на ноги, прямо как уличный кот. От его тела повеяло утренним холодом, от которого Шестая накрылась одеялом посильнее.       – Я тебя разбудил, да? – виновато спросил гамен, приблизившись к новой знакомой.       – Нет, я просто услышала крик какой-то птицы вроде, – спокойно ответила Шестая и еле как подавила зевок.       – А, да это ворон прилетел, – отмахнулся Моно. – Этот облезлый петух не первый день здесь шастает и мешает спать, чтоб его пероеды заживо сожрали!       Шестая косо поглядела на него, выслушивая бесконечной поток ругательств и неприличных слов. Её это нисколько не смущало, поскольку от моряков уже успела наслышаться всякого (она даже могла сама вульгарно выразиться, если подвернётся подходящий случай). Но услышать подобное с уст ребёнка было крайне непривычно и чуждо, однако Шестая понимала, что Моно вообще живёт на улице среди бродяг, где из каждого уголка или трактира можно нахвататься причудливых фраз. Поэтому Шестая молча потянулась, разминая затёкшие мышцы и суставы, после чего решила спросить:       – Ты, кстати, почему не спишь? Рано ведь ещё.       – Ну, – Моно сцепил руки в замок перед собой и в задумчивости вытянул обветрившиеся губы трубочкой. – Просто я люблю перед тем, как встанет солнце, наблюдать за пробуждением города. Особенно слушать колокола из Нотр-Дама и смотреть на рассвет. Ты сама даже можешь посмотреть на это, правда, сейчас уже не так красиво, как было пару часов назад.       Моно ловким движением руки подхватил с пола жёлтый плащ, который всю ночь пролежал у потухшей свечи, и протянул Шестой с хитрым пригласительным блеском в задорных глазах. Шестая быстро выбралась из постели, отряхивая со своего ободранного платья пыль с опилками, и накинула себе на плечи плащ, по появившейся традиции повязав верёвочки на шее. Пока она одевалась, Моно спросил:       – Ты помнишь, что сегодня нам надо с тобой изучить Париж?       – Конечно, – кивнула Шестая, накинув на голову капюшон.       Неожиданно их разговор прервало громкое бурчание как будто большущего голодного зверя, исходившее из желудка Шестой. Та обхватила себя руками и виновато посмотрела на Моно, с досадой чувствуя, как под ложечкой опять всё стягивает неким жгутом. Гамен ничего на это не сказал, только изумлённо приподнял брови и исказил губы в лёгкой усмешке.       – Надо же, какая вы ненасытная, миледи, – игриво подметил Моно, на что получил довольно сильный удар девичьего кулачка в плечо, отдавшееся ноющей болью, и гамен сразу переменил тон на более озлобленный: – Ну ладно-ладно, чего дерёшься-то сразу?       – За языком следи, красноречивый, – фыркнула Шестая.       – Ой, хорошо, как пожелает её высочество, – съязвил Моно. – Пошли тогда сначала до пекарни за хлебом, потому что есть я и сам хочу.       Гамен схватил свой мешок с пола, отряхнул его и надел обратно на голову, после чего, поманив рукой Шестую, принялся взбираться обратно на крышу по хлипким на вид дощечкам, при этом демонстративно показывая “подруге”, как правильно нужно переставлять ноги, чтобы не упасть. Шестая внимательно смотрела на Моно, тщательно запоминая каждый шаг, а после, когда край подола пальто скрылся из виду и отдал солнечным бликом, Шестая крепко зацепилась руками за доски и начала медленно подниматься, чутко ощупывая каждую деревяшку и проверяя её на прочность. Моно терпеливо ожидал её наверху, дабы если что вовремя ухватиться за руку, и при этом успевал указывать, куда лучше ставить ногу.       Осторожно проделав такие на вид простые, но сложные махинации, Шестая, наконец, достигла цели и вытянула ладошку вверх, “выныривая” из темноты памятника. Моно без лишних вопросов крепко схватился за неё и потянул на себя, второй рукой обхватив талию, чтобы было удобнее помочь взобраться на спину слона. Шестая приложила последние усилия и с утробным рычанием подтянулась, наконец рухнув всем телом на слегка выпуклую сырую поверхность, втягивая носом насыщенный запах влажной штукатурки и немного морозный утренний воздух, пропитанный ароматом свежей росы. Холодный ветер заставил невольно содрогнуться от пробежавшихся по всему телу мурашек. Отдышавшись после изнурительного лазанья по крутым стенам и выпуская из приоткрытых губ мало заметное облачко пара, Шестая встала на ноги рядом с Моно, придерживающего её за руку.       Гамен был прав, Париж действительно выглядел иначе под дрожащей прозрачной дымкой белёсого тумана и в нежно-розовых лоскутных лучах рассвета – более приветливее, чем той мрачной ночью. Солнце, только-только вышедшее на освободившееся от ночных туч небо, чуть ли не сидело на острой верхушке башни Богоматери, отчего её портал из разноцветных стёкол ослепительно сверкал и переливался мутными цветами радуги, и слабо грело бледно-медовыми лучами зарумянившиеся от холода щёки.       – Ого… – только и могла вымолвить Шестая, провожая взглядом запряженную одной худощавой белой лошадью нищенскую телегу с бедным стариком, что, сгорбившись, уныло сидел на краю и немного дёргал поводья, чтобы лошадь везла побыстрее.       – Я знал, что тебе понравится, – гордо сказал Моно, с особым удовольствием наблюдая, как Шестая с огромным удивлением и толикой восхищения обводила большими глазами оживлённые улицы столицы.       Видно, что Моно всем своим маленьким быстро бьющимся сердцем любит Париж и даже гордится им, несмотря на его состояние на сегодняшний день. Хоть он и болеет нищетой, был полон вечно голодным народом, который еле как доживает до следующего рассвета на одной съестной крошке и порой без крова над головой, гамен не скрывал своих тёплых чувств к городу. Ребёнок же продолжает любить свою мать, независимо от её статуса, состояния и положения в обществе? Так же и Моно не может просто так отвернуться от Парижа, в то время как тот все эти два года с ласковостью воспитывал и растил его среди своих обветшалых домишек и обширных улочек.       Они бы так вечно смотрели на закипающую городскую жизнь, словно на муравейник у корней трухлявого дуба, однако очередной вой живота Шестой решил нарушить их планы. Вслед за ним и у Моно под солнечным сплетением ощутимо завибрировало, давая понять, что время завтрака уже настало и стоит нанести визит двум братьям-пекарям, дабы одолжить буханку свежеиспечённого хлеба. Моно точно знал, что хлеб у этих пекарей с утра всегда свежий, только что вынутый из кирпичной печки, потому что сами пекари были на ногах ещё до восхода солнца и во всю стряпали различную выпечку в ожидании покупателей.       Предвкушая тот чудный вкус хрустящей золотистой корочки на зубах, Моно без церемоний резво скатился на землю по хоботу слона и окунул лодыжки в холодную сырую траву, но гамен от этого даже не поморщился, привыкший к таким суровым и неприятным условиям. Он поднял голову наверх, где до сих пор находилась Шестая, чья фигура слегка темнела от врезающихся в её плечи лучей солнца, и присела на корточки, приготовившись тоже скатиться вниз.       Моно вытянул руки в сторону подруги, тем самым показывая, что он её ловит, и Шестая, ничуть не колеблясь, оттолкнулась ступнями от слегка выпирающего массивного лба и стала быстро съезжать. Сырая штукатурка успела немного размокнуть и превратиться в некую скользкую субстанцию поверх каменной поверхности, поэтому скатиться не составило огромного труда, и вскоре Шестая была крепко стиснута в руках гамена и поставлена на землю.       В отличие от Моно Шестая, как только до её ног коснулись мокрые травинки, шикнула от неприятных ощущений и приподняла одно колено. Она постепенно осознала, что теперь ей так придётся жить, и других альтернативных идей совершенно не было. Либо следуй за бродягой и учись у него выживать на улице, закаляясь от трудностей бездомной жизни; либо беспомощно ищи приют у людей, что, конечно, может привести от слова ни к чему, а только к верной смерти от голода или холода – смотря, в какие ситуации вообще попадёшь. Как никак, а Шестой пришлось выбрать первый вариант, жизнь-то намного дороже.       Моно крепко взял её за руку и уверенно повёл к той самой дороге, где проехала телега с бедным стариком. Они вышли на Сен-Антуан, пройдясь босиком по грунтовой дороги площади, и отправились к Сен-Менял, чтобы от туда свернуть на Торговую улицу. Шестая наскоро обернулась назад, не отпуская ладонь гамена, и беглым взглядом осмотрела скудно стоящего в углу Бастилии слона. Не возможно было не удивиться его размерам, особенно тем, что Шестая всю ночь провела внутри старого обшарпанного памятника рядом с бродячим мальчишкой: слон был невероятно большой, в какой-то мере величественный, правда так и не стало известно, в чём его смысл, только лишь осталась сомнительная догадка в голове:       “Возможно, эта статуя построена для таких детей, как Моно, чтобы они спокойно переждали грозу с метелью или переночевали без опасения, что их может кто-то найти или убить».       Вскоре слон скрылся за кронами деревьев и крышами домов. Пустующая тихая площадь сменилась резко проснувшейся улицей, где прохаживалось довольно большое скопление людей. Постепенно солнце начало прогревать землю, изморозь в воздухе разрушила некая весенняя свежесть и прохлада. Взад и вперёд ходили люди из разных слоёв населения, мимо проезжали коляски с лошадями, что звонко цокали копытами и беспрестанно фыркали влажными носами. Отовсюду слышен говор, видна каждая жизнь, словно отдельные шестерёнки и молоточки в большущем механизме.       Шестая всё время держала голову к верху, вертела ею в разные стороны, словно любопытный совёнок. Возможно, в Англии примерно все точно так же, но до таких низов она пока ни разу не опускалась. Шестая попыталась вспомнить улицы Англии, все её церквушки, храмы и дома. В основном ей очень смутно помнились площади, расписные дворцы, куда её возили в карете на знатный ужин. Тогда она видела из окна только красивые улицы с превосходными достопримечательностями и зданиями. Видела лишь статно разодетых аристократов – вроде она даже играла с их детьми в специально отведенной детской комнатке, где было полно дорогущих игрушек, о которых многие дети могли только мечтать. Её окружали люди из высших сословий: Шестая даже представила, как она в пышном платье в пол заходит в просторный зал с огромной бриллиантовой люстрой по середине высокого потолка, как к ней подходят стройные лакеи, встают на одно колено, дабы сравняться с её ростом, и касаются губами до её нежной кожи на тыльной стороне крохотной ладошки. А потом её садят за длинный стол рядом с родителями или отправляют играть с другими ребятами в игровую комнату.       Однако теперь не было больше тех сказочных дворцов с вежливыми лакеями. Перед Шестой представлялись в некоторых местах старые бедные трактиры и кабачки, куда заворачивали пьяницы, церковь Сен-Луи, вокруг которой собирались бедняги в надежде на то, что хоть кто-то с благородным сердцем кинет им пару су. Шестая видела то, что от неё скрывали в Англии – вторую сторону медали города, когда показывали лишь ту золотую поверхность. Шестая ни раз слышала, что Лондон был из самых крупных столиц во всей Европе, и сама была в этом убеждена, потому что всё это видела собственными глазами – её буквально ослепляли драгоценностями, чтобы она не заметила тех бедных голодных людей.       Шестая могла только оставаться в изумлении при виде совершенно другой жизни или даже противоположного мира. Хорошо это или плохо, Шестая не могла дать точного ответа. Само общество делилось на две группы: одна – нищая, бродит у фасадов церквей, слушая перезвон их колоколов, в надежде получить милостыню, вторая – такая же бедная, но она чем-то работает не покладая рук, чтобы как раз-таки и заполучить те самые деньги на корку хлеба. Однако не только бедные горожане заполоняли улицу. Были так же люди с небольшим благополучием, что указывала их более менее приличная без единой дырки одежда, ну и большинство из них разъезжало в колясках и с неким безразличием смотрело на посеревший от нищеты вид из окна.       Неожиданно сзади раздался цокот копыт и грохот колёс по грунтовой дороге. Не успела Шестая обернуться, как тройка лошадей с дружным ржанием резко остановилась прямо за их спиной. Шестая даже почувствовало горячее конские дыхание на затылке. За этим, не теряя ни секунды, рядом со свистом звонко хлыстнул кнут, поднимая земную пыль в воздух, отчего Шестая взвизгнула от испуга и отпрыгнула в сторону Моно, который по приобретённому рефлексу увернулся от копыт лошадей.       – Ну-ка брысь отсюда, шантрапа! Совсем страх потеряли по дорогам шастать! – прогремел грубый крик разгневанного извозчика.       – Чего раскричался, уважаемый? – горячо воскликнул Моно и с дерзостью посмотрел на мужчину на козлах через прорези в мешке. – Твоё дело богачей развозить? Так вот и работай дальше и не бухти на гостей нашего города, а то надорвешься не дай бог и ещё без денег останешься!       Моно подбежал к коляске и со всей силы пнул по переднему колесу, после чего приподнял мешок на лоб и показал язык недовольному пассажиру, который с возмутительным выражением лица смотрел на весь этот цирк. Извозчик ещё больше рассвирепел, словно дворовая собака на цепи за забором, раздражённая местными детьми. Кнут в его руке поднялся в воздух, приготовившись нанести очередной удар, только уже по детским телам, но Моно вовремя среагировал, вцепившись пальцами в запястье застопорившейся Шестой, которая с ужасом смотрела на тонкий силуэт чёрного кнута на фоне расцветающего утреннего неба, и побежал вперёд подальше от коляски.       – Я до тебя когда-нибудь доберусь, мелкий мерзавец, допрыгаешься! – прокричал им вслед извозчик, после чего дёрнул поводья и несильно ударил кнутом по спине одного из коней, заставляя всю тройку тронуться с места и параллельно с этим извинившись перед своим клиентом за произошедший казус.       – Ну да, конечно, сначала попробуй догони, а потом уже бренчи, пень трухлявый! – вновь не воздержался от язвительного ответа Моно, остановившись для этого на пол пути, а потом снова побежал.       Шестая со всех ног спешила за ним, успевая при этом оборачиваться назад из-за опасения, что за ними может погнаться извозчик. Однако тот, вероятно, решил не обращать внимание на нахальных детей и продолжить путь в привычном темпе. Отбежав приличное расстояние, Моно повёл Шестую через небольшой узкий переулок, созданный двумя рядом стоящими домами, на другом конце которого снова виднелась улица. Шестая сквозь туман пробудившегося страха могла предположить, что они уже доходят до Сен-Менял, просто гамен решил сократить так путь.       В очередной раз кинув быстрый взгляд за спину, Шестая проглотила подступивший ком к горлу и облегченно выдохнула от понимания, что за ними никто не бежит, после чего, еле шевеля пересохшим языком, заговорила:       – Боже, какой он мерзкий и злой. Он же чуть нас не прибил этим кнутом.       – Да, старик Гарсон на это ещё как способен! – весело отозвался Моно, лёгкой походкой шагая по переулку.       Гамена нисколько не испугала ситуация с извозчиком. Несмотря на то, что, возможно, он был на волоске от опасности, что его могло придавить колесом от коляски или припечатать голову к земле лошадиных копытом, Моно оставался в радостном расположении духа. Для него всё это было лишь детской забавой, какой-то нелепой шуткой, над которой он мог без зазрения совести долго смеяться. Его не пугала неожиданная смерть, не пугали офицеры в золочённых красных мундирах, способные с холодом в пустых глазах отправить на Гревскую площадь за любую провинность, не пугали те же извозчики, что могли спокойно шлёпнуть его хлыстом, дабы он не мешался под колёсами. Моно этого не боялся.       – Неужели это нормально? А вдруг он тебя бы полоснул кнутом? Я даже не уверена, выжил бы ты после удара, – сказала Шестая, во всю удивляясь и не понимая такого размеренного спокойствия со стороны её нового спутника.       – А я уже отхватил от него пару оплеух, вон, смотри. – Моно вынул руку из рукава пальто, оголил её до самого плеча, закатав широкой рукав рубахи, и открыл вид на алый глубокий шрам, проходивший жгучим кольцом вокруг руки по нежной деткой коже. – И это ещё не всё – такая же отметина у меня и на спине красуется, и ничего, жив остался.       У Шестой, можно сказать, сердце ушло в пятки при виде таких серьёзных увечий. Она мягко прикоснулась к уродливому шраму, понимая, что этому маленькому бродяге пришлось пережить. Все-таки бездомная жизнь на так сладка, как бы не пытался преукрасить её Моно. Целые дни напролёт метаться под открытым небом в поисках пищи и при этом получать многочисленные ранения от других людей – один их самых главных минусов, что ещё больше предостерегало Шестую.       – Болит? – тихо спросила она, отдергивая руку от старой раны как от раскалённого металла.       – Первое время болело очень сильно, посему не мог даже из слона выйти, и Стивену приходилось ходить ко мне, дабы я с голода и от скуки не подох. Но потом всё успокоилось, и в итоге остался только шрам, – ответил Моно, вновь хватаясь за ладонь Шестой, как только они вышли из переулка и пошагали по Сен-Менял в сторону Парапетной площади, где как раз находился родной для гамена храм. – Тем более я не только от извозчиков пострадал: то лошадь на ногу наступит, то телега на меня свалится, то бутылкой от пьяниц прилетит – в общем, весёлая у меня жизнь.       – Ну да, очень весёлая, – саркастично подметила Шестая. – Везучий ты, другой бы давно погиб от таких приключений.       – Я знаю, – ухмыльнулся Моно. – Мне так весь Париж твердит, что я та ещё живучая тварь – из любой ситуации выхожу хоть весь и порванный, но живой!       – Я так понимаю, тебя весь город знает? – снова спросила Шестая.       – А как же? Про меня не знают только туристы, а так горожане, к несчастью для них, выучили меня наизусть. Взрослые меня недолюбливают, зато малыши – обожают.       – Я даже догадываюсь, почему, – с улыбкой сказала Шестая, припоминая у себя в голове тот самый озлобленный оскал и мечущие молниями впалые глаза извозчика, ощетинившиеся именно в сторону гамена.       – Да что вы, сударыня! – ещё больше завёлся Моно. – Уверяю, поживешь со мной пару недель, и тебя вскоре будет ненавидеть половина народа, только некоторым ты сможешь полюбиться, – неожиданно он осёкся и виновато поглядел на Шестую, – или ты все-таки вернёшься в Англию?       – Не знаю, – пожала плечами Шестая. – Мне всё равно придётся тут остаться, потому что чувствую, что меня там больше не ждут.       – Я думаю, что ты в какой-то мере права, как бы печально это не звучало, – гамен понуро кивнул и на секунду перевёл взгляд на водную гладь Сены. – Насколько я помню, когда детей продают компрачикосам, их объявляют либо пропавшими без вести, либо погибшими.       – Значит, для всех я там мертва, – мрачно уточнила Шестая.       – Эй, не стоит так из-за этого переживать, – ободряюще произнёс Моно. – В Париже тебе тоже очень понравится, он ведь не хуже Лондона, не так ли?       – Возможно, – с слабой улыбкой ответила Шестая.       – Ты не волнуйся на счёт моих шрамов, бродячая жизнь не такая уж и страшная, как кажется, просто к ней надо привыкнуть.       На душе Шестой стало чуточку теплее после таких слов из уст бездомного мальчишки. Всё-таки Моно был по-своему удивителен – не каждый способен находить что-то радостное и позитивное в том, что является по сути страшным и нереально ужасным. Для любого нормального человека жизнь без крыши над головой равносильно постепенной смерти, отдельному кругу ада и самому жестокому наказанию высших сил. Однако Моно продолжал видеть в этом свои прелести: пусть его ото всюду гонят, пусть на него сыплется целый поток унижения и оскорбления со стороны равнодушных взрослых, пусть на спину падает дождь из конских кнутов – он не перестанет любить дом, в котором сейчас живёт. Ни за что не променяет его на расписные замки с красивыми сводами и на уютный деревянный домик с тёплой кирпичной печкой.       Наконец, дети перешли по мосту Менял – Шестая с интересом рассматривала темно-лазурную реку с журчащими волнами – и теперь проходили мимо собора Богоматери, из залы которой доносились монотонные молитвы священников.