Дети Франции

      Той ночью было безоблачно. Ноябрь впервые за последние три месяца удосужился наградить Париж благополучной погодой, перестав нагонять скудные тучи и вихри дождя на горожан. На тёмно-синем небе сияла восходящая луна в окружении россыпи мигающих звёзд, а в воздухе чувствовалось дыхание мороза, свидетельствующее о скором визите хмурой зимы.       У подножия невысокого обрыва щетинилось чернеющее море. Деревья тихонько что-то шептали трепыхающейся листвой под порывами слабого ночного ветра, словно они осторожно переговаривались с умеренным шумом морского прибоя, и под голубоватым сиянием звёздного небосвода медленно и грузно к горизонту скользило по волнам мрачное судно, словно чёрный лебедь с расправленными широкими крыльями посреди озера в спящем лесу.       На берегу остались щепки от досок, рассыпанный табак из курительных трубок, осколки разбитых бутылок из-под рома и колья, торчащие из земли с обрубленными канатами. После визита моряков до сих пор ощущался запах алкоголя, табачного дыма и рыбы, трава повсюду притоптана, на присохшей грязи остались следы от грубых сапог, и неподалёку валялась на боку открытая клетка с погнутыми свинцовыми прутьями.       Какое-то время стояла вокруг сонная безмятежность, в парижских домишках давно погасили свечи, погружая городские улицы в ночную мглу, а потом, когда корабль начал уменьшаться до маячившейся точки и скрываться вдали, из кустарников осторожно вышел тёмный силуэт мальчика в большом и потрёпанном синем камзоле. С настороженностью, всё ещё находясь в тени, он оглянулся по сторонам, внимательно осматривая притихший берег со следами от шумной суеты моряков, и маленькими шажками медленно подошёл к старой клетке.       Большие глаза мальчика, скрывающиеся под густой чёлкой, неотрывно рассматривали бывшую маленькую тюрьму, где его перевозили на корабле те моряки, а затем взглянули на такой далёкий горизонт. Корабля уже было не видно, в морской глади отражался небосвод, словно в огромном зеркале, море умиротворённо шумело, и мальчик скрыл под воротником камзола нижнюю часть лица, с томным вздохом подняв взгляд на звёзды.       Он понимал, что теперь свободен: что теперь он может идти, куда хочет, не волнуясь больше об угрозе своей жизни. Но… Куда ему идти?       Мальчик оглянулся назад. Остроконечная башня собора Богоматери высилась чёрным когтем над кровлями домов и верхушками елей. Было определённо ясно, что привезли его в Париж – в крупную столицу, где он ни разу не бывал, оттого холодный страх студил кровь сильнее ноябрьского мороза. Незнакомые места его пугали, безумно хотелось вернуться в свой родной город – в Экс-ан-Прованс, – где его и похитили. Однако туда вернуться теперь вряд ли получится, ибо мальчик не знал совершенно дороги назад и как вообще уехать домой.       Ветер тоскливо завывал, развевая подол камзола, и мальчик прикрыл глаза, когда свежие шрамы на щеках ненавязчиво зажгло от зуда. Другого выхода нет – придётся идти в Париж искать временный ночлег: оставаться здесь перспектива совсем не устраивала, ибо ночь обещала быть довольно холодной. Может даже дождь внезапно пойти, несмотря на ясное небо – всё-таки погода бывает непредсказуемой и часто дарит земле неприятные сюрпризы.       Мальчик с тоской оглянулся на морской простор в последний раз и медленно зашагал в сторону спящего Парижа. Покрывшая инеем трава хрустела под босыми ножками, опаляя колючим холодом незащищённые ступни, отчего мальчонка ёжился, тряс лодыжками и с поникшей головой продолжал путь, пробираясь через лесочек к Сен-Антуанским воротам.       Желание разрыдаться от безысходности сдавливало глотку. Осознание того, что переночевать его вряд ли кто пустит, подстёгивало смазливо всхлипывать и отчаянно стонать при виде глухо запертых засовами дверей и затемнённых окошек. Париж безмолвствовал, пустовал; его домишки и звёзды над головой были единственными свидетелями блуждания одинокого мальчика по холодным улицам. Тот сильнее кутался в камзол, дрожа, как осиновый лист; бегал полными слёз глазами по закрытым булочным и кабакам в надежде найти крышу над головой; уходил в самую городскую глубь, не заботясь, что там могут находиться опасные бандиты и бродяги.       Так он скитался недолго, ибо знатно утомился и сильно замёрз. Ног он не чувствовал, слёзы уже бежали из глаз горячими каплями, намачивая воротник камзола, силы постепенно выходили из изнурённого голодом и стрессом тела. Как же хотелось домой…       В конце концов, не найдя приветливо открытого дома, мальчик забрёл в мрачным узкий переулок, где лежал всякий мусор из различных старых тряпок. Надежда поспать в тепле и уюте разом угасла в душе, и мальчик, прихрамывая и роняя слёзы, упал на груду обледеневшей брошенной одежды. Лёжа на чьём-то облезшем пальто, он с головой укрылся ободранным женским платьем, спрятав побледневшие замёрзшие лодыжки под подолом камзола.       В попытках заснуть мальчик под платьем и тишиной думал, что ему делать дальше. Холод до сих пор пробирал до костей через тонкую замызганную ткань, отчего он посильнее сворачивался в калачик. Завтра, похоже, придётся бегать по Парижу и попрошайничать кусок хлеба, а потом найти небольшое убежище хотя бы на некоторое время. От такого наплыва ответственности в груди возникло стенающее беспокойство и заколыхался тростником волнительный страх.       Дабы не разразиться слезами вновь, мальчик попытался отвлечься воспоминаниями. Он чётко помнил скрипучую каюту корабля, громыхающую большую телегу с парочкой потрёпанных серых кобыл, ту самую тесную клетку, в которой он сидел всю длительную дорогу, охраняющего его слепого так называемого дядюшку Роджера и седого некого доктора, на чьём крючковатом носу плотно сидело пенсне. Помнил, как этот доктор склонился над ним с нахмуренными кустистыми бровями перед тем, как мальчик провалился в глубокий сон, а потом, во время пробуждения, стоял к нему спиной, когда умывал жилистые руки в бочонке с водой.       Мальчик сквозь флёр дрёмы невзначай притронулся пальцами к бугристым шрамам на лице. Эта улыбка теперь с ним навсегда, будет светиться всю его жизнь, и он ляжет вместе с ней в могилу.       Чёртовы моряки…       А что было до похищения, мальчик помнил очень смутно и тусклыми обрывками лишь солнечные улицы его родного Экс-ан-Прованса, собор Святого Спасителя на университетской площади и фонтан на Площади д'Альберта. Город хорошо отражался в голове, сиял, грелся в лучах солнца, однако детство своё почему-то не мог вспомнить – какой-то мрачный туман загустился над этим моментом в жизни, что очень пугало и навевало растерянность. Может, если туда вернуться, то всё прояснится? Он окажется в знакомых краях, узнает близкие к сердцу места, и в итоге вспомнит, как там проходила его жизнь?       Мальчик руками обхватил себя за живот.       В любом случае все дороги домой для него закрыты и мосты сожжены. Он захвачен Парижем надолго – а может быть и навсегда. Было так холодно и страшно, хотелось просто исчезнуть, раствориться в морозном воздухе, осесть прахом на старой одежде. Мальчик боялся завтрашнего дня, боялся бледных лучей рассвета и пробудившегося Парижа, потому не знал, что от него ожидать.       Вскоре веки слиплись, и сознание погрузилось в беспокойный сон.

***

      Поздно утром, чуть ближе к полудню, мальчик проснулся от того, что улица наполнилась шагами прохожих, цокотом лошадиных копыт, а также перезвоном колоколов из церквей и соборов. Холодный свет слабо пробивался сквозь тонкую ткань платья, и в животе с бурчанием затесался голод. Мальчик понимал – пора вставать и искать то, чем бы можно перекусить. Однако выбираться на свет из тряпичной горы не было совершенно никакого желания.       Была бы возможность, он бы провёл в этом переулке всю жизнь, не попадаясь на глаза горожан. Лежал бы неподвижно серым дорожным камешком, затаив дыхание, через кривые дырки пыльного платья наблюдая за оживлённой улицей и прислушиваясь, как мимо него проходит жизнь, чередуются дни, недели, месяцы и времена года. Такая перспектива больше нравилось мальчику, нежели без цели слоняться по незнакомому городу и терпеть на себе посторонние взгляды.       Тем не менее, как бы не хотелось вылезать из грязного убежища, особого выбора здесь не оставалось. Хочешь – не хочешь, а чтобы выжить, придётся покинуть ночлег, дабы найти еды и не замёрзнуть до смерти. Тяжело вздохнув, мальчик откинул от себя платье, зажмурившись от яркого света, и нехотя поднялся на ноги. Снова хотелось разрыдаться, но на этот раз он не позволил слезам показаться на изуродованных щеках: мальчик покорно смирился на своей судьбой, чувствовал себя обречённым и опустошённым, с печалью взглянув на испещрённое серебристыми облаками бледно-голубое небо. Чего ж теперь плакать? Слезами горю не поможешь. Да и может парижане не настолько равнодушны и грубы? Может, кто-то над ним сжалится, впустит к себе под кровлю, где его отогреют и накормят? Или, возможно, какой-нибудь пекарь с добрым сердцем в булочной щедро даст ему ломтик хлеба, не выпрашивая денег?       Хоть бы эти надежды стали реальностью, а не плодом наивных мечтаний.       Питая веру на лучшее, мальчик двинулся по дороге куда-то вперёд с натянутым до носа воротником камзола. Стыдно ему показывать шрамы прохожим – всё-таки никогда он не забудет, как над ним мерзко смеялись моряки, когда доктор холодно продемонстрировал его всему экипажу. Глаза лихорадочно бегали по домишкам в поисках булочной, сердце волнующе бухало в груди, когда на вид гордые и высокомерный лица косо смотрели не него свысока, и мальчик сильнее натягивали воротник, чуть ли не закрывая им глаза.       Он чувствовал себя в городе плесневелой хлебной крошкой на расписной тарелке – везде всё чужое и отстранённое, словно совершено иной мир, повсюду стоял шум, горожане вечно куда-то торопились, нищие стонали возле домов, извозчики звонко хлестали кнутами по избитым спинам лошадей, колёса телег громко громыхали, поднимая за собой земную пыль, и где-то впереди раздавался резвый смех детей. Мальчик продолжал продвигаться по улице, устремив пустой взгляд себе под ноги.       Вроде ничем не примечательное место, как и все остальные города во Франции. Такая же жизнь, такие же люди и улицы, однако всё это было таким чужим. Куда не погляди – повсюду таращились незнакомые холодные уголки и чуждый народ. Шум тоже тем времени родной, но совсем другой – ни как в Экс-ан-Провансе. Люди другие и атмосфера другая…       – Э! А ты кто? Я тебя раньше здесь не видел!       Мальчик вздрогнул и резко обернулся на звенящий голос рядом. Перед ним стояли двое ободранных мальчишек, что с интересом рассматривали его и немного посмеивались. Один из них, широко улыбаясь, с надменным взглядом сделал шаг вперёд.       – А чего это ты лицо прячешь, а? – саркастично спросил он, шаркнув подошвой обуви. – Урод что ли?       Тот ничего не отвечал, таращась на внезапных собеседников. Язык словно прирос к нёбу и отказывался слушаться, а сердце вновь застучало от страха, и глаза панически забегали в разные стороны в попытках найти выход из данной ситуации. Он вовсе не ожидал резкого внимания к своей персоне, оттого находился в растерянности и был в беспамятстве, что ответить заинтересовавшимся мальчикам       – Чего молчишь-то? Я с тобой сейчас разговариваю! – топнул ногой мальчишка и сердито сдвинул брови к переносице, заставляя того невольно вздрогнуть и ссутулиться.       – Да он немой, походу! – ответил его, видимо, друг и недовольно фыркнул. – Оставь его, Жак, от него ничего путёвого не дождёшься.       – Да ты погоди, сейчас я его заставлю заговорить!       Неожиданно с лица грубо сдёрнули воротник, отчего мальчик застыл, как статуя, и ощутимо похолодел. Те ободранные друзья сначала вскрикнули от неожиданности, потом замолкли на пару секунд, лицезря длинные шрамы, изображающие уродливую улыбку от уха да уха, а затем залились громким раскатистым смехом, тем самым привлекая внимание удивлённых прохожих.       – Вот же урод, ты посмотри!       – Эй, все сюда! Смотрите, среди нас урод затесался!       Не успел мальчик и глазом моргнуть, как отовсюду сбежались ребята, словно воробьи из кустарников слетелись на просыпанное на дороге зерно, и окружили несчастного полумесяцем. Он стал отступать назад с глухо упавшим сердцем в пятки, слыша до невозможности издевательский смех из всех углов, похожее на звон падающих монет, и наблюдая, как в него тыкают пальцем.       Мальчик попытался спрятать навечно приросшую к лицу маску смеха ладошками, с испугом смотрел на искажённые в злобном веселье лица и на взрослых, что равнодушно следили за внезапным выступлением посреди улицы и также не сдерживали смеха.       Едва подавляя слёзы от обиды и отчаяния, он побежал на пролом сквозь смеющуюся толпу, расталкивая тех, кто стоял на пути. Ему что-то кричали вслед, кидали в спину оскорбления и язвительные слова, и он бежал, закрыв глаза и лицо воротником камзола. Он боялся, что дети погонятся за ним, начнут бросаться камнями и всяким мусором, выкрикивая одно лишь острое слово “урод”, вонзающееся меж лопаток подобно лезвию ножа.       Он не видел, куда бежал, всё время куда-то сворачивал и скрывался в толпе, дабы исчезнуть с чужого поля зрения. В итоге мальчик, запыхавшись, замедлился, когда до ушей больше не доставал гогот собравшихся зевак, и оказался на другой незнакомой улице, где неожиданно запахло испечённым хлебом, что свидетельствовало о находящейся поблизости булочной. Противный смех до сих пор отражался в сознании, как присосавшийся клещ, но мальчик, сипло втягивая воздух в попытках отдышаться, тряхнул головой и утёр бегущие по щекам слёзы.       Сейчас нужно поесть и как можно скорее забыть об этом…       По запаху мальчик спокойно, хоть и с сильным трепетом в груди, пошёл в сторону булочной. По дороге он вновь осматривал на удивление более пустую улицу, видимо, одну из самых бедных или малонаселённых – мальчику неизвестно. Ему было на данный момент невыносимо больно, точно глубоко кольнули длинной булавкой в самое солнечное сплетение. Из-за несправедливости мальчик снова тихо зарыдал, закрывая руками лицо: разве он виноват в том, что над ним такое сотворили те злые моряки? Что это они “слепили” такую ужасную улыбку, которую невозможно убрать?       Обида сдавливала горло. И на что он рассчитывал, надеясь на тёплый приём от здешнего народа? Подобный урод сгодится только в бродячие скоморохи для потехи зрителей или в шуты, чтобы отплясывать перед королём в нелепом костюме. Ему здесь явно не место, его тут не принимают и не хотят принимать, здесь он не свой, как от мира сего – тот, над кем все могут посмеяться и без зазрения совести потешаться, не заботясь о чувствах изуродованного мальчика. Мир, оказывается, настолько жесток и несправедлив.       Волоча ноги, мальчик дошёл за двери булочной, откуда шёл дивный аппетитный аромат хлеба. Чуть ли не давясь голодной слюной, он посильнее закутался в камзол, потоптался на месте от холода и волнения и робко толкнул дверь, ощущая упавший шлейф приятного тепла на него. Уже полностью забыв про больной случай, мальчик медленно приближался к стойке, за которой стоял со скучающим выражением лица пекарь, и бегал глазами по маленькому заведению, пуская слюну на хлебобулочные яства.       – Чего желаешь, малыш? – натянув улыбку, добродушно спросил пекарь, как только мальчик уже стоят перед ним и с мольбой в глазах вставал на носки, как голодный любопытный щенок, брошенный прошлыми хозяевами.       – Месье, я очень хочу есть, но денег у меня нет… Меня здесь бросили без единого су, можете дать маленький кусочек хлеба? – хрипло и жалобно залепетал он едва слышным голосом, как будто боялся кого-то потревожить или спугнуть.       – Грязных попрошаек не обслуживаем! – грубо отрезал пекарь.       Его тон сразу сменился с тёплого на более холодный, а улыбка исказилась в презрительном оскале, отчего мальчик стушевался, словно прибитый десятком гвоздей.       – Но месье, сжальтесь, я давно совсем ничего не ел…       – Я сказал, брысь отсюда! – вдруг раздражённо выкрикнул пекарь. – Нет денег – нет хлеба! Убирайся прочь, пока я метлой тебя не огрел!       Перепуганный до смерти мальчик сорвался с места, когда выпученные глаза опалили его гневным огнём, и вылетел из булочной, как бродячий кот, что пытался своровать рыбу из лавки.       Снова об него вытерли ноги. Снова больно укололи обидой. Снова оставили на произвол судьбы без хлебной крошки и крова над головой. Мальчик от безнадёжности уселся в тени под навесом крыши булочной, прислонившись спиной об шероховатую стену, и уткнулся лицом в колени, плотно обнимая их дрожащими и худыми от голода ручонками. Понимал он, что голодная и холодная смерть стремительно приближается к нему, и сопротивляться ей нет смысла. Лучше бы покорно остался на корабле – хотя бы там его мало-мальски кормили, а дядюшка Роджер заботливо укрывал мальчика в своё пальто, дабы тот не мёрз. Остался бы жив и не рыдал бы сейчас одиноко у булочный: обиженный, истощённый, замёрзший.       – Ну что же ты, мой милый малыш, плачешь? – раздался над головой наигранно жалостливый голос, и мальчик поднял заплаканное лицо на странного мальчика примерно его возраста в поношенной одёжке и с квадратным мешком на голове. – Обидели тебя, я вижу, да?       Тот в изумлении бегал по нему глазами, стараясь разглядеть взгляд в тёмных прорезях, и озадаченно хмурил брови от солнечного света, что струился через плечи маленького незнакомца и слепил глаза. Мальчик молча поджал губы и отвёл взор в сторону, не решаясь что-то говорить: незнакомец в мешке выглядел очень подозрительно, отчего доверять ему было сложно и боязно – мало ли, вдруг он из того стада детей, что задорно смеялось над ним. Хотя в голосе того слышалась некая теплота и ласковость, от которых в сознании боролись два решения – довериться или нет?       – Ты, видать, голоден? – не дождавшись ответа, снова спросил незнакомый ребёнок, продолжая спокойно нависать над мальчиком тёмной статуей и рассматривать его сжавшуюся фигуру. – А тот чёрт тебе не дал хлеба, верно?       Пустой взгляд снова устремился на собеседника. На задавшиеся вопросы мальчик немо закивал, сильнее обняв колени, и опять стыдливо уставился на свои руки, что покрывались увечьями от грубого обращения моряков и доктора. Маленький незнакомец сочувственно покачал головной, после чего засунул перевязанную старыми тряпками руку во внутренний карман пальто и достал оттуда пышную золотистую буханку хлеба.       – Твоё счастье, что я сегодня урвал хлеб из пекарни, – произнёс он, аккуратно разламывая буханку на две части.       Мальчик при виде хлеба сразу оживился и поддался вперёд, сглатывая выступающую от аппетитного запаха и хруста чуть подгоревшей корочки.       – Лопай, моё ты голодное чудо, – проворковал маленький незнакомец и протянул мальчику одну половинку.       Тот бережно взял заветный кусок, расстегнул вторую пуговицу на воротнике, создавая тем самым отверстие для рта, и принялся с жадностью уплетать хлеб, буквально не жуя, чуть ли не давясь белоснежным мякишем и довольствуясь восхитительным вкусом свежеиспечённого теста.       – Да ты не торопись так, а то подавишься, – усмехнулся ребёнок в мешке и удобно устроился рядом с мальчиком, подтянув к себе одну ногу.       – Спасибо тебе большое… – с набитым ртом произнёс тот, с огромной благодарностью и трепетно взглянув на маленького незнакомца, словно на ангела-хранителя, сошедшего к нему с небес.       – Не за что, малыш, угощайся.       На минуту они замолчали, активно трапезничая хлебом и наблюдая, как мимо них по улице шли прохожие. Солнце стояло уже высоко и холодно светило прямо в глаза, а мальчик в синем камзоле закончил есть, слизывая с пальцев крошки и остатки от хлебного мякиша.       – Вкусно? – спросил маленький незнакомец рядом.       – Очень… – ответил мальчик.       – А то – этот хлеб из самой лучшей пекарни в Париже. Стряпня там просто загляденье, – вальяжно протянул он, спрятав под пальто свою недоеденную половинку хлеб и вставая с земли, отряхивая суконные штаны от хлебных крошек. – Тебя как звать-то, малой?       – Стивен, – ответил ему мальчик, благородно смотря на своего спасителя.       Хорошо, что своё имя он ещё помнит. Правда, моряки на корабле выжгли ему на коже запястья цифру “VII”, которое должно полностью заменить ему имя, но Стивен больше не “Седьмой” и никогда им не будет.       – Моно, – сказал маленький незнакомец и протянул Стивену руку. – Пойдём со мной, тебе нужно согреться.

***

      – Вот так мы с Моно и подружились, – закончил Стивен, закидывая в рот очередной кусочек хлеба.       После долгой прогулки по Парижу, которая продлилась до почти что до трёх часов дня, дети решили спуститься под мост Менял и отдохнуть на серой гальке под шум Сены, чтобы перекусить. Солнце ярко отражалось в речной глади, пускала искры по бугристым волнам, словно на дне лежали драгоценности, и грело своим летним теплом. Улицы над головой, как всегда, шумели суетливым народом, и под облаками порхали клинья птиц, лавируя вокруг сводов Богоматери.       – Ого, – тихо промолвила Шестая, сидящая рядом с ним, и обняла свои колени, спрятав их под подолом плаща. – У Моно, конечно, золотое сердце.       – Ещё какое, – согласился Стивен и окинул слегка утомлённым взглядом стоящего на булыжнике посреди реки Моно, который опять решил попытаться поймать рыбу. – Он мне даже шаль вот эту дал, чтобы я им лицо закрывал, а то воротником неудобно.       – Это благородно с его стороны, – кивнула Шестая, нахмурив брови. – Только он упёртый, как осёл, и его вечно тянет на какие-то приключения.       – Угу. Знаешь, сколько он уже пытается эту несчастную рыбу поймать? Я ему много раз говорил, что не получится её поймать обычной палкой, но он меня даже слушать не хочет, – фыркнул Стивен. – Но он замечательный друг – без него я бы здесь пропал.       – Я бы тоже, – вздохнула Шестая.       После этого Стивен протяжным свистом подозвал к себе Нома, который наблюдал за мальками в воде, и тот с высунутым розовым языком и торчащими ушами неуклюже подбежал к хозяину, усевшись между ним и Шестой.       Спустя пару минут молчания из Богоматери начал доноситься перезвон колоколов.       – Ого, уже три часа пробило, – удивился Стивен, прислушиваясь к звонкому оркестру из купольной башни собора и поглаживая щенка по голове и кучерявой спине.       После этого на берег уже вернулся Моно, с досадой бросив палку в Сену.       – Не поймал? – спросила его Шестая, как только он приблизился к ним.       – Этот пустоголовый карась даже не показался, – насупился Моно и сердито посмотрел на реку. – Ночью его нужно ловить.       – Ну попробуешь его тогда ночью поймать, – сказал Стивен и встал на ноги. – Ну что? Может теперь в Люксембургский сад пойдём?       – Да там скучно! – запротестовал Моно, помогая Шестой тоже встать.       – Не скучно, а красиво, – поправил его Стивен. – Я уже давно там не был, тем более Шестой, я думаю, будет интересно посмотреть.       – Ладно, как скажешь, – сдавшись, цокнул языком Моно.