Дети Франции

      Время постепенно близилось к ночи. Июньское солнце лениво перекатилось на восток, и над Парижем по лазурному небу расстелился закатный тёмно-алый бархат, очерняя оставшиеся на небосводе сизые облака. Летний зной заметно спал, близилась ночная прохлада вместе со свежим запахом дождя, который пройдётся по пыльным дорогам, если верить словам стариков, и парижские улицы неторопливо опустошались, уходя на покой.       Дети не спеша продвигались вдоль Сен-Мартен, держа курс обратно к собору Богоматери. Полностью вымотанные играми с другими детьми, сонные и чуть проголодавшиеся они планировали вновь остановиться под мостом Менял, чтобы перекусить последними ломтиками хлеба и отдохнуть после беспрерывной беготни под жарким солнцем. Ном устало плёлся рядом со Стивеном, едва волоча короткие лапы и шумно дыша с высунутым розовым языком, и поглядывал на своего маленького хозяина, который находился в немного удручённом состоянии в отличии от до сих пор бодрого и говорливого Моно.       Дело в том, что друзьям не удалось посетить Люксембургский сад. Стража в этот день охраняла вход более бдительно, и они не смогли незаметно проскользнуть во внутрь. Стивен пару часов ругался на такой несправедливый судьбоносным казус, проклинал вечно хмурую стражу и злобно косился на гамена, который весело приплясывал и радовался, что им не пришлось тратить время на прогулку по скучному, как он утверждал, месту. Прошёл день, а настроение Стивена так и осталось испорченным, словно ему попался плесневелый кусок хлеба. Он-то так желал пройтись в тенях полупустынных аллей, послушать щебетание малиновок из листвы каштанов и побросать сломанную веточку Ному, с удовольствием наблюдая за его забавным вилянием ободранного хвоста и игриво блестящими чёрными глазами. Однако весь настрой насладиться прохладой Люксембургского сада жестоко был надломлен, когда стража их чуть ли не взашей отогнала от главных ворот, отчего Стивен до конца дня остался крайне недоволен и ходил с перекошенным от злобы лицом, и даже детские игры оказались неспособными развеселить расстроенного мальчика.       Одна только Шестая осталась к этому равнодушна. Она же никогда не была в Люксембургском саде и не понимала: грустить ей так же, как Стивен, потому что не удосужилась полюбоваться красотами таинственного сада за воротами, или же радоваться, как Моно, что они не томились скукой и весело поиграли с бедными ребятами, которые жили на окраине Парижа, в глубине Сен-Мартен. В итоге Шестая решила остаться на нейтральной стороне, молча сочувствуя Стивену и с интересом слушая забавный рассказ Моно, как он напугал одного из представителей слоя буржуа, запрыгнув к нему в богатую карету с добротной тройкой вороных лошадей.       Тем не менее Шестая не больно довольствовалась компанией других детей. Они были такие же бедные, носили грязную дешёвую одежду с множеством заплаток, как Моно и Стивен, слишком звонко смеялись, когда Моно вытворял что-то глупое или разбрасывался шутками, и с умильными воплями улюлюкали щенка Стивена. Первое время Шестая старалась держаться в стороне и ходила рядом с мальчишками, ведь совсем не знала, как вести себя в столь низшем обществе небогатых ребятишек. Все они такие разные и в какой-то мере странные, что-то всё время говорили невпопад и искренне радовались, когда увидели возле своих домов гордо щеголяющего в замызганном мешке Моно. Судя по этому, Шестая сразу догадалась, что гамен обладает хорошей популярностью среди бедных детей и очень частот проводил с ними свои бродячие дни, развлекая их и рассказывая много смешных историй, произошедших за период его отсутствия. К Стивену также многие не без удовольствия подбегали, энергично здоровались с ними и тискали его щенка, и только Шестая никак не могла влиться в их компанию, не зная, куда себя девать.       Однако вскоре Шестой заинтересовались несколько девочек, и те мигом подхватили её под руки и отвели подальше от мальчишек к полуразваленному забору, под которым росли полевые цветы среди зелёной свежей травы. Там они сидели маленьким кругом, учили Шестую плести венки и хихикали над бегающим мальчиками, что каждый раз падали, играючи дрались в песке и безудержно пародировали всяких аристократов из высших слоёв населения.       Держась за руку Моно, Шестая сняла со своей головы уже увядающий венок из васильков и ландышей. Когда-то свежие лепестки теперь все иссохли и скукожились, сам венок стал больше и невольно спадал на лицо, цветы потеряли свои яркие соки, и Шестая ничего не придумала лучше, как бросить венок куда-то в сторону. Всё равно от него пользы больше никакой не было, только мешался и попадал в глаза. И венок остался одиноко лежать на пыльной дороге, обратив свои умирающие цветки к красноватому небу, задевающему остывшими лучами обшарпанные стены домишек вокруг, одиноко стоящие телеги у закрытых ларьков и бродящих троих детей, шедших к собору с чернеющимися сводами.       К исходу дня Шестую стали посещать странные мысли, новые ощущения распирали и томили грудь, словно пламя в печи пекарни месье Палма и месте Грена, только без аппетитных буханок хлеба внутри. С одной стороны проводить дни на свободе без ощущения крыши над головой и четырёх стен кругом так… Волшебно. Перед тем, как расстаться с “новыми друзьями”, их окликали взрослые якобы на ужин. Те благополучно разбежались по родным домам в припрыжку, успевая при этом махать на прощание гамену, и ребята, оставшись одни, не спеша поплелись к центру города. И тогда Шестая ощутила в этот момент ту сладостную ноту свободы, когда ты совершенно не скован временем, не прогибаешься под строгие приказы родителей и ощущаешь себя лёгкой птицей под периной облаков.       В то время, как других детей загнали в дома, Шестая без суеты рядом с мальчишками шла по улице Парижа, совершенно не переживая, что кто-то её сейчас где-то ждёт. И ей не надо как можно скорее бежать в родительскую кровлю, совсем не замечая, как солнце красиво уходит на запад и на её месте зажигается луна с россыпью звёзд, что как искры мелькали на тёмно-синем куполе. Тогда возникал один не ясный, словно утренний летний туман, вопрос: как ей вообще жилось в расписном дворце за холодными воротами и под очень бдительной стражей, которая не позволяла маленькой принцессе – или герцогине – выйти во внешний мир английской столицы без присмотра? Не уж что она всё то, что с ней происходит сейчас, так безалаберно упускала, сидя у себя в покоях и рассматривая из своего окна улицы Англии, где без её ведома кипела городская жизнь?       Шестой как-то становилось не по себя от понимания того, что ещё маленькой её удерживали за стенами дворца, всюду контролировали каждый шаг и водили с собой в гости к другим знатным лицам, не позволяя прогуляться по городу за руку с каким-нибудь бродячим мальчишкой. Интересно, а в Англии есть такие же “гамены”, как Моно? Такие же жизнерадостные дети, которые нос воротят от тёплого убежища и предпочитают спать на траве под открытым небом? Или в огромной статуе какого-нибудь слона, но не на мягкой, уютной подстилке?       Шестая невзначай покосилась на Моно. Тот, наконец-то, замолчал (видимо, бродячие истории неожиданно иссякли) и спокойно семенил рядом, крепко сжимая в ладошке руку Шестой. Моно всегда был каким-то солнечным и бодрым, во всём искал веселье, даже если им и не пахло, и беспрерывно рассказывал обо всём, что только знал или вспоминал. Эдакое отражение той стороны медали бездомной жизни, которое показывало безграничную свободу и радость без сковывающих границ, несмотря на ежедневный голод, наступающие холода и скотское отношение со стороны общества. Моно счастлив, Моно жизнерадостен, потому что свободен. И большего ему совершенно не нужно.       Однако есть в этом своя доля горечи, как ложка дёгтя в бочке мёда. Может, смотря на Моно, можно утверждать, что жизнь без дома прекрасна и не нужно искать тёплое место для полного счастья. Но только ненароком иногда возникает ненавязчивая тоска из-за осознания, что в отличие от других у тебя нет дома, и ты обречён вечно скитаться по миру в поисках ночлега и крошки хлеба. Вот те дети сейчас сидят дома в тепле, уплетают хоть и бедный, но вполне вкусный ужин, и совсем скоро их уложат спать в мягкую постель. А им ничего не остаётся, как доесть последние хлебные куски и потом улечься спать на жёсткие доски, накрытые тонким ободранным покрывалом. И это возможно перетерпеть, для таких детей уже привычны подобные условия, и они не жалуются, тем не менее из-за того, что они бродяги, им много чего, оказывается, не дозволено.       Случай с Люксембургским садом заметно травмировал Стивена, и Шестая, судя по его опечаленному лицу, глубоко в подсознании гадала, что Стивен, скорее всего, желает обзавестись надёжным домом, а не жить в расшатанном старом фургоне с подбитым колесом и бесцельно маячить по Парижу, лишь бы только выжить. Шестая понимала ещё кое-какую вещь – Стивен скучает по родному города Экс-ан-Провансу. А то, с каким теплом он упоминал этот город в своём рассказе на берегу Сены, говорило только, что Стивен отдал бы всё ради возвращения домой. Хоть он его плохо помнит, хоть из памяти вылетела прежняя жизнь, Стивен помнил одно – там хорошо, там его дом и там есть то, что напомнит ему о прошлом. Пусть Стивен и прожил в Париже довольно долгое время, он до сих пор хочет вернуться в Экс-ан-Прованс, ведь здесь, кроме Люксембургского сада, всё для него чужое и холодное.       Шестая поджала губы, пытаясь найти слова поддержки для Стивена, но её опередил Моно, словно тоже заметил мрачную тоску на сердце друга, и с привычной ноткой озорства проголосил:       – Да ладно тебе, Стивен, не кисни. Успеешь ещё сходить в свой Люксембургский сад.       – Угу, – печаль так не покинула лицо Стивена, и тот с грустью поднял взгляд на гамена.       – Нет, правда, – тут Моно резко посерьёзнел, больше не стараясь придавать своему голосу игривости. – Я обещаю, что мы сходим туда. Всё-таки эта лупоглазая стража не всегда такая бдительная.       – Если бы только в саде дело было, – досадно хмыкнул Стивен.       – А в чём же тогда? – поинтересовался Моно, а потом сразу же догадался, не дав тому и рта раскрыть: – В твоём родном городе?       Стивен внимательно уставился на гамена, и этот проницательный взгляд без труда дал понять, что Моно не ошибся.       – Мылыш, мог бы, я тебя бы туда на голубях отправил, – сочувственно он покачал головой. – Жаль только, что голуби не способны поднять нас.       – Уж лучше самому стать голубем в таком случае, – нахмурился Стивен и прикрыл глаза.       – Это точно, – с усмешкой кивнул Моно, а потом обратился к Шестой: – А ты скучаешь по Лондону?       Та вздрогнула и изумленно взглянула на мальчишек, которые в ожидании ответа молча уставились на неё. Томно вздохнув, Шестая безэмоцианально ответила:       – Я не знаю, – она опустила голову и направила взор себе под ноги. – Я ведь даже не совсем помню, как там было. Могу только догадываться.       – Думаю, если ты туда вернёшься, то вспомнишь всё, – предположил Стивен.       – Может быть, – покивала головой Шестая.       Парапетная площадь предстала пепел детьми в бархатном полумраке, и тут Шестая услышала отдалённый звук ударов по какому-то бубну. Повернув на источник голову, она увидела странный плотный круг из собравшихся зевах на мостовой и мельком желтоватый свет словно от пламени костра. Шестая замерла на месте, порабощённая очередным любопытством.       – А что там происходит? – сразу же последовал от неё вопрос.       – А, это там одна цыганка снова вокруг костра отплясывает, – скучающе отмахнулся Моно.       – Она часто сюда приходит и устраивает выступления, – добавил Стивен. – Танцует красиво, смею заметить.       – А мы можем посмотреть? – снова спросила Шестая, уже делая шаги в сторону толпы от нестерпимого желания взглянуть на танцующую цыганку.       – Ну конечно, – одобрительно сказал Моно. – Стивен, ты как?       – Я не против, – отозвался тот. – Давненько я не видел, как она пляшет.       В итоге дети поспешили к столпившемуся народу, протиснулись через с неё прямо к эпицентру событий, игнорируя ворчание горожан, и замерли прямо перед танцующей изящной фигурой. Свет от огня на секунду ослепил глаза, и тепло приятно легло на босые ступни, вечно шагающие по холодной земле. Вокруг, как большой мотылёк у одинокой свечи в пустом старом доме, порхала молодая девушка с густой копной чёрных кудрявых волос и в красном чуть потрёпанном платье с пышным подолом в пол. В худых смуглых руках её находился шаманский бубен, по которому она барабанила свободной рукой и плясала под его необычный ритм, и шёлковый платок на острых плечах летал алой волной по воздуху, заставляя огонь в центре круга бушевать и извиваться. Яркие искры, словно маленькие звёздочки, вздымались над толпой и падали на мостовую, разбиваясь и потухая в земной пыли.       Шестая лишь раскрыла рот в немом восхищении и прижала ручонки к груди. Цыганка не просто красиво танцевала, а восхитительно, необычно и волшебно. Её тёмный силуэт выгибался на фоне багрового трещащего пламени, от которого Париж словно погрузился во тьму и закат окунулся раньше времени в черноту ночи. Здесь только большой костёр, резво пляшущая цыганка и лица любопытных прохожих, освещающиеся светом от костра. Подолы её платья задирались до колен от каждого резкого движения, открывая вид на такие же босые смуглые ноги, что всё время мелькали на скудной земле и как будто вовсе не касались до неё.       Цыганка ловко маневрировала своим верным бубном, словно он у неё летал в миниатюрных руках, гибкое тело удивительно изгибалось без каких-либо трудностей, подобно тоненькому тростнику на очень сильном ветру, большие ярко-зелёные глаза сверкали сквозь гущу длинных ресниц и растрёпанных волос, как огни в очаге циклопа. И – самое главное – выразительная белоснежная улыбка отражалась на миловидном лице, чем заставляло молодых людей кокетливо улыбаться в ответ и улюлюкать.       А Шестая очень внимательно следила за каждым движением тела цыганки, затаивала дыхание, когда танцовщица вспархивала прямо перед ней, задевая платьем её кончика носа, и невольно наслаждалась музыкой бодрого бубна. Она как будто находилась под гипнозом – не могла оторвать взгляда от неописуемого танца. Молча восхищалась настолько прекрасной цыганкой, от которой веяло струящейся энергией огня, молодости и ушедшего солнца, словно она являлась заменой для горящего ока на эту ночь. Огонь ей аккомпанировал, ещё большее добавляя сказочности цыганскому танцу, а ритм бубна свободно сливался с шагами цыганки.       Вскоре танец подошёл к концу, бубен пустил последние ритмичные удары по улице приглушённым эхом, и цыганка резко замерла на месте перед костром, распаляясь статными поклонами под треск огня. Толпа удовлетворённо захлопала в ладоши и загоготала, впечатлённая пусть и не новым совершенно танцем, но таким же восхитительным, на позволяющим оставаться равнодушным.       Из массы вялых хлопков прорезались более звонкие искренние аплодисменты. Это Шестая не постеснялась подбодрить цыганку и в порыве новых эмоций горячо захлопала в ладоши, показывая тем самым всё своё восхищение и восторг. От внимания танцовщицы такой преданный отклик явно не остался незамеченным, и цыганка, когда народ разошёлся кто-куда, невзначай прошлась мимо изумлённой Шестой и подбросила какой-то странный предмет, который слегка блеснул в полёте.       Шестая покорно подставила руки и ловко словила неожиданный подарок, оказавшийся маленьким серебряным кулоном в форме птицы-малиновки.       – Спасибо, – на выдохе судорожно произнесла Шестая перед тем, как уйти с мальчишками восвояси, сжимая кулон в ладошке.       Цыганка с ухмылкой подмигнула, и дети, наконец, направились к мосту Менял, оставляя за спиной пылающий костёр и необычную цыганку.