пока не заболят колени

Минхо достает из кармана пальто связку ключей и оглядывается через оба плеча, прежде чем взяться за самый большой ключ, медный и тяжелый, чтобы отпереть двери. Он проскальзывает внутрь, тихо закрывая одну из дубовых дверей. Оставляет её незапертой. В такой глухой ночи эхо церкви звучит громче, половицы скрипят под подошвами сапог Минхо, когда он идёт по проходу между скамьями. Лунного света, льющегося сквозь витражи, недостаточно, чтобы осветить путь, поэтому он использует фонарик своего телефона, чтобы тот вёл его в темноте, и останавливается, прежде чем добраться до алтаря. Он смотрит на большой деревянный крест, висящий на передней стене, а затем на статую Марии, стоящую перед ним. Минхо приветственно кивает ей, прежде чем свернуть направо, нацелившись на исповедальню. Он не был в них с тех пор, как был подростком, всегда вынуждаемый рукой матери, тащившей его за ухо, или едкими, злыми словами отца, когда они узнали, что он за мальчик на самом деле. О, какое же наказание ждёт сына проповедника, когда у него под кроватью обнаружат тайник журналов с обнажёнкой, когда он вернется домой после комендантского часа, прихрамывая, когда его поймают целующимся с мальчиками за его подготовительной школой. Он проделал хорошую работу, убедив их, что он был спасен молитвой. Он привык стоять на коленях, несмотря на то, как мало он молится. Минхо проскальзывает в кабинку, задергивает бархатную занавеску, опускается на колени и прячет телефон в карман. Дрожащее дыхание срывается с его губ не потому, что он нервничает, или боится, или не уверен — он так нетерпелив, что едва может сдержать себя. Он крестится с ухмылкой на губах. Из другого кармана он достает свои отвергнутые чётки, обматывает цепочку вокруг рук, прежде чем сложить их вместе, прислонившись к ним лбом. Он закрывает веки и ждёт. Прислушивается к тишине ночи вокруг. Проходят минуты, прежде чем одна из двойных дверей медленно со скрипом открывается. Он слышит, как она запирается. Его глаза открываются, когда шаги следуют через святилище, белый свет чужого фонарика привлекает его внимание через замысловатую решетку стен будки. Он сидит неподвижно, словно всё ещё погруженный в молитву, но наблюдает, как его спутник подходит к алтарю и ступает на него. В темноте фигура опускает фонарь и с чем-то возится. Проходит мучительный миг, а затем золотой отблеск пламени искрится, переходя на фитили четырёх алтарных свечей. Неф купается в мерцающем янтарном свете, и фигура направляется к исповедальне. Он садится на скамейку напротив Минхо, отделённый от него силуэтом окна, отбрасывающего тени на его лицо в форме бриллиантов. Это маскирует его достаточно, чтобы создать иллюзию, будто он незнакомец, но Минхо узнал бы застенчивую улыбку на его пухлых губах где угодно. Сам Минхо ухмыляется в ладони, потом закрывает глаза. Его сердце начинает колотиться в груди. — Благослови меня, отец, ибо я согрешил, — мурлычет Минхо, как только занавес закрывается, — прошло четыре года с моей последней исповеди. Когда он снова открывает глаза и глядит в окно, он изо всех сил смотрит на человека, сидящего напротив него, и не может сдержать лукавой улыбки, которая расползается по его губам. Минхо облизывает губы, смотрит на его серьёзное выражение лица, контрастирующее с тем, как краснеет его шея, краснеет от воротничка священника до подбородка. Минхо изо всех сил старается не хихикать от удовольствия. Он продолжает. — Признаюсь, у меня были... нечистые мысли, отец. Кое о ком. Это человек, с которым я познакомился в городе, и я никак не могу о нём забыть. Когда я не с ним, я так сильно хочу быть с ним, отец. Рядом с ним. Прямо на нём. Под ним. — Что такого в этом человеке, дитя моё, что мучает твою хорошенькую головку? От звука его глубокого голоса по спине Минхо пробегает дрожь, и ему приходится приложить немало усилий, чтобы не застонать от возбуждения. Он слегка ёрзает на стуле, чувствуя, как начинает твердеть между ног. Он понижает тон своего голоса, когда говорит, истекая порочностью. — Я мечтаю лечь с ним, отец. Каждый божий день. Я мечтаю иметь его везде и всюду, где только могу. Не важно, где мы и кто нас ищет, отец, я хочу, чтобы он взял меня. Я хочу, чтобы он взял меня любым способом, каким захочет, каким только сможет придумать. Когда он ненадолго закрывает глаза, то видит смутный образ себя, распростертого на спине, руки, губы и жидкости своего возлюбленного по всему своему телу. Он видит, как в него входят, его подбрасывает вверх и вниз по кровати, по стене, по сиденью машины. Он крепко сжимает свои упругие бёдра, чтобы сдержать желание прикоснуться. — Я хочу, чтобы его руки были на мне, отец. На моём теле и вокруг моей шеи. Его пальцы у меня во рту, — Минхо, наконец, издает самый слабый стон, закрывая глаза, когда похоть наполняет его живот, и его тело быстро движется к завершению. — Я хочу, чтобы он был внутри меня. Я хочу, чтобы его член вошёл в меня так глубоко, сколько я смогу принять, а потом ещё больше. Я хочу, чтобы он использовал меня как сосуд для своего удовольствия, отец, и испортил меня своей сладкой, теплой спермой. Сказал мне, что я ничто. Я хочу, чтобы он заставил меня забыть все имена, которые не принадлежат ему. Человек напротив него тоже шевелится, челюсть напрягается, когда слова Минхо проплывают в пространстве между ними. Минхо видит, как его кадык дёрнулся, прежде чем тот заговорил, — Ты говоришь так, словно никогда с ним не спал. Минхо мягко ухмыляется, наклоняя голову. — О, да. Я позволил ему трахнуть себя, отец. Я позволил ему трахнуть меня прошлой ночью. Он сделал меня своим, как делает это каждую ночь. Он трахал меня до тех пор, пока я не перестал дышать, и я всё ещё хочу большего. — Для грешника ты кажешься слишком гордым, — говорит он, качая головой, — Я и раньше имел дело с такими шлюхами, как ты, но ни одна из них не была такой бесстыдной. Минхо впивается зубами в нижнюю губу, веки тяжелеют от желания. — Я всем сердцем сожалею о своих грехах, отец. — Ты хочешь покаяться в своих грехах, ангел? — Хочу, отец. — Что ты готов сделать, чтобы получить прощение? — Что угодно. Мужчина откидывается на спинку скамьи, облизывая собственные губы и привлекая на них взгляд Минхо, какие же они пышные и розовые. Он жаждет. — Иди ко мне. Минхо мгновенно вскакивает, вешает четки на шею и отодвигает занавеску, чтобы выскользнуть из исповедальни и подойти к другой стороне. Он отодвигает бархат в сторону и смотрит вниз на сидящего мужчину, улыбки расползаются по их лицам, хотя Чан всё ещё умудряется выглядеть таким серьёзным. Дьявольски, правда. Когда Минхо падает на колени перед Чаном в исповедальне, воздух вокруг них, кажется, двигается, заряжённый чем-то тяжелым и невыразимо похотливым. Рот Минхо наполняется слюной, когда Чан расстёгивает ремень, их зрительный контакт не прерывается, даже когда Чан стаскивает штаны. Минхо кладёт руки на бёдра Чана и сжимает. Он так голоден. — Ты был так ужасно грешен, мой ягнёнок, — бормочет Чан, как будто это секрет. Одной рукой он сжимает основание члена, а другой проводит пальцами по темным волосам Минхо, слегка сжимая. — Ты считаешь, что заслуживаешь прощения? Минхо качает головой, резкий звук вылетает из его рта, когда хватка Чана в его волосах усиливается, оттягивая голову назад так, что подбородок поднимается вверх. Минхо всё равно не сводит с него глаз. — Нет, отец. Не думаю, что это так. — И почему же? Кошачья ухмылка Минхо возвращается, сверкнув зубами. — Я грязная, мерзкая маленькая шлюха, отец. Я просто ничего не могу с собой поделать. С этими словами Минхо заменяет руку Чана на его члене своей собственной и опускает голову, сплевывая на головку, прежде чем размазать слюну вокруг своим языком. Он всё время смотрит на Чана, наслаждаясь лёгким покалыванием ногтей в его голове, хотя Чан немного расслабился. — Но я буду молить тебя о пощаде, если придется, отец. Я очень хорош в мольбах. Минхо запечатлевает влажные поцелуи вдоль ствола Чана, пока не достигает его кончика, затем медленно опускает голову, чтобы полностью взять его в рот. Он крутит запястьем, чтобы работать там, куда не достаёт губами, усердно раскачивая головой и втягивая щёки, проводя языком по толстой вене, которая проходит вдоль нижней стороны. Чан откидывает голову на деревянную стену, и в маленьком пространстве раздаются тихие стоны. Тени делают черты его лица и точёный подбородок ещё более красивыми, брови слегка нахмурены, а красивые ресницы трепещут на щеках. Несправедливо великолепен. Минхо думает, что он может быть богом. — Это должно тебе понравиться, — говорит Чан хриплым от удовольствия голосом. — Делать это в церкви, в месте всех мест. Видит ли твой бог, что ты сейчас стоишь передо мной на коленях? Сосёшь мой член, как будто не можешь насытиться. В жадности тоже раскаешься, ангел? Жадная, маленькая шлюха. Минхо берёт его достаточно глубоко, чтобы заставить себя заткнуться, отсасывая его, как будто ему никогда не давали более важного задания. Он стонет вокруг него, вибрации заставляют Чана задыхаться и стонать громче, дергая Минхо за волосы и, кажется, становясь всё более вертлявым. Минхо отстраняется, чтобы дышать, и Чан держит его голову на месте, чтобы он мог видеть его блестящие красные губы и то, как по его слезящимся глазам размазался макияж. Слюну в уголке рта и то, как Минхо высовывает язык, чтобы так жадно слизать её. — Тебе нравится, отец? — спрашивает Минхо, всё ещё поглаживая член Чана, неторопливо и влажно. Чан ухмыляется, и на его щеке появляется ямочка. — Так хорошо. Меньшего я от тебя не ожидал. Минхо пытается продолжить, но резкий рывок за волосы останавливает его, заставляя шипеть сквозь зубы. Чан так садистски смеётся. — Ещё? О, ангел, — Чан отпускает волосы только для того, чтобы провести рукой по щеке, а затем ниже, чтобы прижать ладонь к горлу Минхо. Минхо пристально смотрит на него, уже начиная задыхаться от того, как сильно он хочет того, что собирается получить. Чан прижимает пальцы к шее Минхо. — Ты знаешь, что случается с такими шлюхами, как ты? Ты знаешь, что твой бог делает с маленькими шлюшками, которые не могут держать рот или ноги сомкнутыми? Минхо отчаянно стонет, поднимая руку, чтобы обхватить запястье Чана. — П-покажи мне. Чан ещё мгновение держит его за горло, прежде чем отпустить. Он натягивает штаны и встаёт. Минхо смотрит на него мутными глазами, сидя на коленях у его ног, будто собирается молиться у алтаря. — Вставай. Минхо встаёт, теперь лицом к лицу с Чаном, всего в нескольких дюймах друг от друга. Чан обхватывает его сзади за шею и прижимает рот Минхо к своему. Он прижимает Минхо к стене и яростно целует его, как будто не он всю ночь не выпускал того из рук. Минхо так же жаждет, сжимая переднюю часть топа Чана, чтобы держать их тела прижатыми друг к другу. В кабине слышно их тяжелое дыхание и всхлипы, и довольно скоро становится слышно, как ремень Чана вытягивается через петли его штанов. Звон металлических деталей, сталкивающихся друг с другом, возбуждает Минхо ещё больше. Он специально просил об этом. Держа Минхо сзади за шею, Чан поворачивает его к скамейке, стоящей позади него. — Нагнись и спусти штаны. — Минхо неуклюже делает то, что ему говорят, с трудом расстегивая джинсы дрожащими пальцами. — Быстрее. Минхо расстегивает ширинку и стягивает джинсы вниз, мимо задницы и вниз по бедрам, пока они не доходят до колен. Он держится руками за скамью, наклонившись, чтобы Чан мог полюбоваться. По тому, как Чан смотрит на него, он понимает, что тот рад своему маленькому сюрпризу. Чан ласкает изгиб задницы Минхо, ощупывая половинку, прежде чем провести пальцами по украшающему её алому кружеву. Цвет похоти. Грех. — Господи. Ты надеялся, что до этого дойдёт, не так ли? Ты действительно мерзкая, гребаная шлюха. — Чан прижимается пахом к заднице Минхо, и они оба стонут, когда выпуклость в его нижнем белье касается только едва прикрытой дырочки Минхо. Следующее ощущение, которое испытывает Минхо — это грубое трение кожаного ремня Чана, дразнящее его чувствительную кожу. Минхо пискнул. — Что же мне с тобой делать, а? — Накажи меня, отец. — Сколько ударов ты заслуживаешь, ангел? В голове у Минхо становится пусто. Он бы позволил Чану бить себя снова и снова, пока тот не пометил бы его полностью. — Я ... я не знаю. — Не знаешь? Ты был так уверен в себе, а теперь не знаешь? Минхо слегка задыхается, отталкивая свою задницу назад для большего контакта. — Пожалуйста, пожалуйста. Чан наклоняется и прижимается губами к уху Минхо, слегка целуя его кожу. — Какой цвет, детка? — Зелёный, з-зелёный. Ужасно хочу. Голос Чана на этот раз пронизан ядом. — Сколько, блять, раз, шлюха? Минхо стонет. — Пятнадцать, отец. П-пятнадцать, пожалуйста. Первый удар всегда самый легкий. Он жжёт, но только на мгновение, поверхностный ожог, ослабленный кружевным барьером между кожей ремня и его собственной. Чан стягивает трусики после третьего удара, решив заставить его почувствовать каждую унцию своего наказания. Они становятся всё интенсивнее, и Минхо отсчитывает каждый удар с дрожью и криком. К десятому удару ноги Минхо дрожат, а ногти грозят поцарапать полированное дерево перед ним. Он почти бредит от желания, и от боли у него кружится голова. Минхо был трудным ребёнком. Шлепки и наказания никогда не удерживали его от греха, и посмотрите, к чему это привело. — О-одиннадцать, — выдавливает он после очередного удара. Он представляет, что его кожа должна быть ярко-розовой и красной, с большими продолговатыми метками, напоминающими пояс Чана. — Ты так хорошо несёшь своё наказание, ангел. Тебе это тоже нравится? Это то, что ты хотел? — Чан оттягивает ремень назад и сильно шлепает им Минхо по заднице, заставляя молодого человека вскрикнуть и стукнуться головой о стену. — Да, мать твою, н-накажи меня, отец, — причитает он, пытаясь удержаться на ногах. — Двенадцать. Следующие два удара были жёсткими, они заставили Минхо стиснуть зубы и подогнуть колени. Он хнычет, когда Чан замахивается для последнего удара, горячие слезы текут по его таким же горячим щекам, и Минхо смотрит на него через плечо, чтобы дать ему последнюю извращёную улыбку, как будто это лучшее, что когда-либо случалось с ним. Как будто он хочет спровоцировать Чана на самое худшее. — Дай мне это, — выдыхает он, сжимая руки в кулаки и готовясь к удару. — Я заслужил это, отец. Минхо зажмуривает глаза, когда Чан поднимает руку, и когда ремень сталкивается с кожей, он кричит, уронив голову между плеч и скуля от резонирующего ожога, как будто его плоть обожгли. Его ноги и руки дрожат от усилий, которые требуются, чтобы удержаться на ногах. — П-п-пятнадцать. Чан со стуком бросает ремень на пол и проводит ладонями по избитой заднице Минхо, заставляя младшего ахнуть от чувствительности. Он обхватывает рукой торс Минхо, чтобы поднять его и поддержать, прижимается губами к скуле Минхо, когда тот запрокидывает голову на плечо Чана. — Цвет? — Зелёный. Н-Неоново-зелёный. — Минхо поднимает руку, чтобы погладить челюсть Чана, поворачивая его голову, чтобы попытаться поцеловать. — Спасибо, отец. Чан просто позволяет их губам соприкоснуться, но отстраняется, чтобы обсыпать поцелуями шею и плечо Минхо. — По-моему, тебе это слишком понравилось, ягнёночек. Как ты можешь быть освобождён от своих грехов, если находишь столько удовольствия в плохом поведении? Хм? Так чертовски эгоистично. Так эгоистично и слабо поддаваться искушению. И всё же ты умоляешь о прощении, как будто не сделаешь этого снова. Его рука тянется к члену Минхо, такому твёрдому и истекающему предэякулятом из ярко-красной головки. Он медленно гладит его, вырывая из горла Минхо нежнейший стон. — Я просто обожаю есть с этого проклятого дерева, отец. Должно быть, со мной что-то не так. — Ты был прав, ангел. Ты не заслуживаешь прощения. Разве не так? Ты не можешь быть прощён за грехи, о которых не сожалеешь. Глаза Минхо закрываются, и его язык скользит по нижней губе, в то время как другая рука Чана так нежно ласкает его задницу, прежде чем один из его пальцев скользит по его дырочке, все ещё влажной и скользкой от подготовки, которую он сделал перед тем, как прийти сюда сегодня вечером. Он легко принимает два пальца Чана, и Минхо выгибает спину, тяжело прислоняясь к стене перед ним. — Я задал тебе вопрос. — Мне очень жаль, отец. Я сожалею о своих грехах и-.... и обо всех грехах моей прошлой жизни. — Минхо пытается двигать бёдрами вперёд и назад, ощущая, как Чан дрочит ему, как его пальцы входят и выходят из него, сгибаются и раздвигаются ножницами. Когда он вводит третий палец, Минхо чувствует, как его глаза снова наполняются слезами. Он издаёт кошачий звук. — Я хочу... хочу быть хорошим для моего бога, хочу. — Ммм, хочешь? Минхо отчаянно кивает, когда Чан трахает его пальцами быстрее, жёстче. — Да, блять, да! П-прости меня, пожалуйста, п-пожалуйста, наполни меня своей... своей любовью и-... и-... а-а, б-боже- — Правильно. Моли своего бога. Моли его о прощении. — Чан направляет головку своего члена в открытую, ненасытную дырочку Минхо, как только он вынимает свои мокрые пальцы, и когда он проталкивается в кольцо мышц, Минхо визжит, как маленький поросёнок. Он начинает вгонять глубже, и когда Минхо не выполняет приказ, который ему дали, Чан шлёпает его по избитой заднице, заставляя Минхо почти согнуться пополам, потому что это больно, и ему это нравится. — Тебе нужно покаяться, детка. Почему бы тебе не помолиться, а? Молись всем святым, наблюдая, как ты принимаешь мой член прямо сейчас, какая ты отвратительная шлюха. Чан выходит на полпути, только чтобы толкнуться обратно, толкая Минхо вперёд и выбивая воздух прямо из его легких. Он лежит, прислонившись головой к стене, у него слабеют ноги, но руки Чана на его талии удерживают его там, где он хочет. Он не может найти слов в своём сознании, не говоря уже о голосе, и вместо этого тупо пялится, как Чан начинает входить и выходить из него. Рискуя, что Чан снова отшлепает его, Минхо задыхается и пытается восстановить дыхание, прежде чем он даже начнёт искать свой голос. Ладонь Чана сталкивается с другой половинкой Минхо. — Ах, блять! Р-Радуйся, Мария, полна-... полная изяществ, — выдавливает он, когда его безжалостно толкают к стене, его пальцы пытаются ухватиться за гладкое дерево, но не находят никакой опоры. Он издает долгий, громкий стон, прежде чем находит в себе силы продолжать. — С-Создатель с тобой. Благословенны... благословенна ты среди ж-ж-женщин, и благословенны, о чёрт, — он запинается, когда рот Чана встречается с его шеей, и его идеальные, красивые белые зубы впиваются в кожу. Он пытается повернуть бёдра назад, чтобы встретиться с Чаном, но это заставляет Чана замедлить свои движения, и Минхо начинает задыхаться от отчаяния. — Продолжай, ангел, — Чан дразнит, его голос звучит прямо в ухо Минхо — это всё, что он может слышать. Глаза Минхо щиплет от слез, и он громко всхлипывает, так сильно желая, чтобы Чан просто позволил ему развалиться на части. Он столько раз в своей жизни произносил "Радуйся, Мария", что в этот момент оно должно вытекать из него, как вода. Но член Чана в его нутре перекрыл все мысли, которые были не о нём. — И благословен, ах, плод твоего чрева, И-Иисус, — голос Минхо дрожит, едва ли выше шёпота, когда Чан втискивается в него и прижимается открытым ртом к его шее и плечу. Старший отводит бёдра назад, чтобы снова начать как следует терзать Минхо в награду за его послушание. — Продолжай. — Возможно, это единственная молитва, которую знает Чан, атеист, и Минхо проклинает себя за то, что выбрал именно эту из тёмной, мутной бездны, в которую превратился его мозг. Он не может уйти лишь с половиной. Он скулит, опершись одной ногой на скамью, подошва его ботинка немного скользит, когда Чан вгоняет его член так глубоко, снова и снова, что Минхо практически чувствует его в животе. — Святая Мария, матерь божья, — лицо Минхо искажается от удовольствия, а грудь вздымается. Чан наклоняет его ещё немного и попадает прямо в точку. — Молись за нас, г-грешников, блять, блять! Сейчас и ... сейчас и в час н-н-ашей смерти! А-х, ах, блять, Чан- Чан смеется ему в ухо, хриплым голосом, от которого Минхо бросает в дрожь. — Аминь. — Аминь, аминь, о боже, о боже, — бормочет Минхо, когда Чан толкается в него, упиваясь болезненным шлепком бёдер о задницу, прекрасными стонами Чана в его ухо, большими руками, удерживающими его на месте у стены, всепоглощающим удовольствием и гедонизмом, которые приходят с Чаном, делающим Минхо своим. Подняв голову над облаками, пробираясь сквозь бурю, начиная видеть белое за веками, Минхо думает, что это, должно быть, рай. — Чан, Чанни, ах, продолжай так, б-боже, блять- — Совершенно верно, ангел. Приятно, правда? Так вот как твой бог тебя трахает? Вот как ты поклоняешься ему? — одна из рук Чана скользит к шее Минхо, легко устраиваясь в захвате, который для них стал почти привычным. Минхо вскрикивает, его собственная рука поднимается, чтобы снова опуститься на руку Чана, и когда Чан обхватывает двумя пальцами цепочку чёток Минхо и дергает, Минхо резко задыхается. — Как сильно твой бог трахает тебя, детка? Знает ли он, как дать этой грязной маленькой шлюшке именно то, что она, блять, хочет? Чувствует ли он жар твоей жадной, влажной, пошлой маленькой дырочки, растянутой до предела, на своём члене? Так ли это? — движение бёдер Чана и его вульгарные, едкие слова вызывают у Минхо звон в ушах и заставляют закатить глаза. — Он знает? Как сильно он тебя трахает, Минхо? Минхо кричит. Он хлопает ладонью по стене и выкрикивает имя Чана, ноги неконтролируемо дрожат , а тело пытается свернуться в клубок, когда оргазм пронзает его. Он так крепко зажмуривает глаза, что белое за его веками превращается в телевизионные помехи, завывая, когда Чан берет его член и давит всё, что у него есть. Его сперма выстреливает в деревянную стену кабинки рывками, которые просто продолжают поступать, пока Чан трахает его через оргазм. Он чувствует, что может потерять сознание. — Посмотри на себя, ты устроил беспорядок в грёбаной церкви. Т-тебе должно быть... — решимость Чана рушится, когда он приближается к своему пику, доводя Минхо до сверхчувствительности, которая заставляет младшего рыдать в его объятиях, — должно быть стыдно за себя. — Мне жаль, отец, — бормочет Минхо, обмякнув в объятиях Чана, когда тот вырывается из него. Минхо опускается, пока снова не оказывается на коленях, поворачиваясь лицом к Чану, насколько это возможно в этом маленьком пространстве. Он берёт член Чана и быстро водит по нему, хотя усталость, которую он чувствует, заставляет его руку гореть. — Ок-крести меня, мать твою. Давай. Чан рассмеялся бы, если бы не зашёл так далеко. Минхо позволяет своему языку высунуться изо рта в нетерпеливом предвкушении, и Чан вплетает пальцы в волосы Минхо, усиливая хватку, когда он кончает, покрывая лицо Минхо лентами небесной белизны. Минхо смотрит на него одним блестящим глазом, другой прищурен, чтобы не ослепнуть от спермы. Чистое блаженство на лице Чана заставляет уголок его рта гордо изогнуться. Когда Чан приходит в себя от оргазма, он смотрит вниз на Минхо и наблюдает, как тот глотает то, что накопилось во рту, и снова высовывает язык, как будто хочет большего. Чан собирает тремя пальцами сперму на щеке Минхо и толкает их в рот, ухмыляясь ему, пока он вылизывает их дочиста. — Скажи мне, отец, — прохрипел Минхо, снова облизывая языком пальцы Чана, хотя они были чистыми, — Я прощен? Чан откидывает волосы Минхо назад и ласково улыбается, снова надевая свой серьезный голос "священника", чтобы прочитать строчку. — Я прощаю тебе твои грехи во имя Отца, Сына и Святого Духа. — он делает крестное знамение, но делает это задом наперёд, и Минхо не может удержаться от смеха, радостно улыбаясь ему. — Аминь. Аллилуйя. Чан помогает Минхо подняться на ноги, поддерживая его заботливыми руками, одной на талии, другой — на пояснице. Минхо осторожно натягивает бельё и штаны, морщась от грубого скольжения ткани по изуродованной плоти своей задницы. Он со стоном застегивает джинсы и выпрямляется, прислоняясь спиной к стене и позволяя Чану нежно поцеловать его в распухшие губы. Чан на мгновение выходит из кабинки, чтобы взять холщовую сумку, которую он принес с собой, схватил пакетик влажных салфеток и использовал одну, чтобы очистить лицо Минхо. Сначала он делает это серьёзно, искренне, но потом его дурацкое, раздражающее обаяние выходит наружу, когда он пытается засунуть салфетку в нос Минхо, заставляя его хихикать и отмахиваться. Минхо ковыляет к скамье и ложится поперек нее, уставившись в островерхий потолок, пока Чан убирает исповедальню и задувает свечи. Его сердце медленно бьётся в груди, а веки опускаются. Его конечности словно желе, и он знает, что всю следующую неделю или около того будет смешно сидеть, но чёрт его побери, если это не была лучшая ночь в его жизни. Он не был уверен, как отреагирует Чан, когда он изложит ему идею этой сцены: как можно реагировать, когда твой ненасытный, непристойно извращённый парень предлагает, чтобы из него вытрахали абсолютно всю жизнь в исповедальне церкви его родителей? Хорошо, что Чан такой же испорченный, как и Минхо. Минхо позволял Чану совращать его снова и снова, когда-то застенчивый маленький ягнёнок с демоническим аппетитом ждал, чтобы его осквернили. Теперь Минхо чувствует, что он тоже взялся в свою очередь развращать Чана. Когда Чан заканчивает уборку, он поднимает Минхо с его места отдыха и помогает ему запрыгнуть на спину, вынося его из церкви на стоянку, где стоят их машины. Минхо собирается пойти домой с Чаном и, вероятно, трахнуть его ещё раз перед сном, поэтому Чан ставит его на ноги у пассажирской двери и открывает её для него. Он гримасничает, когда садится на сиденье, но лучезарно улыбается своему парню, когда тот наклоняется, чтобы подарить ему сладкий поцелуй. Утром он вернёт ключи от церкви и папину церковную одежду, свежевыстиранную, и если его родители услышат о машине Минхо, брошенной на стоянке в нечестивые утренние часы в середине недели, они могут предположить, что у него было позднее ночное желание совершить какое-то богослужение.