Субботник

      То, как скоро убывает жизнь в долгой дороге, чувствуется сразу. Когда вокруг стремительно сливаются с дождём мотели и ранчо, и мешаются в зернистый блеск поля, и исчезают рощи деревьев в заднем стекле, не успев даже мелькнуть в боковых. Бенджамин Блок слушает. Он собирает истории, он нервно стучит по рулю в долгих тоннелях, он ужасно устал. Раз в два дня на втором сидении его грузовика появляются студенты. Самые разные. Один, из университета, едет в какой-то крохотный городок, и говорит об уголовных процессах, другой старательно зарисовывает всё, что видит — и спрашивает о ближайшей почте. Самые частые студенты говорят о призраках, и о борьбе с ними; о демонах, никсах и денницах. Когда он слушает их, он доволен и забывает о самом себе. Он, Бенджамин Блок, не был женат никогда. С того времени, как младший из его братьев, — которого он качал на руках и который разрывался на части детским криком так, что жалко смотреть, а потом умер, так и не став мужчиной, — прошло двадцать лет. Тогда он не нашёл справедливости в морщинистом синюшно-мертвенном лице и упрямой оправе очков того, кто пришёл за ним — и он отказался уходить. И с тех пор о нём говорили, что по воле своей он был куратором, а души у него не было. И когда он небрежным парадом шёл по коридорам Академии и улыбался неясно и слепо, как выздоравливающий, на его лице выступали злые кости. Он ездил на грохочущей машине, вёз студентов, в умных глазах которых были многие знания, и если он забирал их — тех, у кого еще были глаза — в них отражались многие печали.       В ту среду на втором сидении с ним был не человек с желанием работать так, чтобы все завидовали, а тот, кто не имел любви. Ехать под проливным дождём, не видя солнца и полей, дышать спёртым воздухом, слушая радио и видавшего всякое человека, и без любви — это страшно. Никто не хочет делать такой глупости. Но она происходит. Точно, точно в среду! Середину недели начинающих работать в воскресенье. Тогда грозовая тяжесть дождевых туч, обшаривающих землю мутными и холодными ливневыми руками, прямыми как палки, стала давить сверху, и нависать. И это было страшно. Тот, кто говорил о смелости, не знал как августовский дождь страшен ураганом. А стремительный луч фар раздвигал эту пелену, и, упираясь в серое месиво пыли и асфальтной крошки перед собой, жадно изливался в разделительную разметку. Это длилось недолго. С низкими облаками и тучами что-то случилось в один момент — за пять километров от пункта назначения они внезапно исчезли, и солнце стало беспрепятственно литься в это уже не штормовое небо, уже не громкое и чёрное, — и злое стало лазурным. Исчез далекий гул ветряков, шумевших вдоль дороги, и шорох автомобилей, и шелест полей кукурузы, и шепот далёких городов. Проснулся спящий на втором сидении Рид. Он вздёрнулся, встряхнулся, он ничего не слушал — нелепо выпучил глаза на трассу, спросонья помятый, как придорожная вялая зелень. Куратор вывез его на безномерное шоссе, пылившее под колёсами и скрежещущее, как коса на заточке: редкий правительственный автомобиль встречался тут, как редко студенты Академии по исследованию, контролю и негласному устранению паранормальных явлений были людьми. Но даже они порой удивлялись тому, что случалось вблизи базы практики. Они возвращались с неё, иногда седые, иногда напуганные, мокрые от проливных дождей и иногда заикающиеся, иногда ликвидированные кортежами едущих обратно правительственных автомобилей. Чаще мёртвые. Их возили автобусы. Или машины их друзей, потому что глупо было практиковаться в заключении призраков в зеркала в одиночестве. Автобусы привозили их к контрольно-пропускным пунктам, где они выходили, разминая ноги от многочасового сидения, они потягивались, брали пакеты с оборудованием, подсмыкивали джинсы в тени кипарисов и шли внутрь, удивлённо или привычно глядя на высокие стены, огораживающие базы. Это были студенты. Конечно, свой пакет Гэвин выбросил, ведь, к несчастью, в машинах его укачивало. Но студенты. Они заходили в проходную, они клали свои пакеты на ленты сканера, они улыбались, они кивали, у них были пропуска и они отдавали подписанные документы выдачи предметов. Их сканировали, их личности сверяли, им на руки цепляли разноцветные браслеты. — Рид, ты меня вообще слышал? , — сказал Куратор, и неподъемная доля неверия в свои слова была в его голосе, но вопроса в еём не было, — Преставишься со своими демонологами — я за тобой не приеду. Гэвин промолчал — потому что Куратор ни за кем бы не поехал. Зато в его группе демонологов у Дэвида было авто. И Гэвин не слышал того, что говорил Куратор — не потому что не хотел, а потому что был он зеленый и мрачный, и покрытый потом. Он трудно дышал, и его тошнило. — Долго ещё? — спросил Гэвин хрипло то ли ото сна, то ли потому что это были вторые его слова за целый день. Он сжимал потными от нервов руками коробку. На ней смазанной типографической краской было написано «Уиджи». -Ну, долго. Зато недалеко. — скучно ответил Куратор и поправил бейджик на потёртом пиджаке. Гэвин промолчал. Он кончался и ему было тошно. Он смотрел на Куратора с детским страхом пасынка нового мужа матери. И с ненавистью. Куратор отвернулся и молчал до самого прибытия на базу. Старые песни звучали по радио, иногда там звучали помехи — и песен было меньше. Им было скучно, и было душно, потому что солнце, чем ближе к базе, тем ярче палило на чёрную краску автомобиля. East17 предлагал вытереть свои слёзы и держаться, пока не придет завтрашний день. Гэвин решил, что держаться за ручку до завтрашнего дня он не переживёт. Вот только долго держаться ему не пришлось — спустя всего час его уже оставили куковать на проходной базы практики Академии. Небо давно перестало быть лазурным и стало каким-то совсем уж кислотно-синим. Воздух под ним стал удушающим и горячим, а облака утянуло куда-то за много-много миль. И под всей этой громадой палящего солнца стоял Гэвин Рид, студент третьего курса Академии, факультета демонологии, как облитая из шланга птица, в синей футболке и кожанке, под кипарисом, мокрый и до черта злой. А дело было так.

***

      Бенджамин Блок, туда ему и дорога, продолжал читать свои, до мышьяка в столовской солонке, лекции о природе и погоде ровно все две минуты, высунувшись из окна, пока разворачивал на дороге свой стрёмный грузовик. В дрянном пиджаке, и со своим большим самомнением, он удалился. И козырнул охране на проходной, и просигналил. Проходная не отзывалась — но было ли до этого дело Капралу Блоку, когда он уже набирал скорость в обратную дорогу, не дожидаясь того, что Гэвин уйдёт с проезжей части. Гэвин достал телефон с мыслью написать об этом Трейси, убежденный в том, что уж она-то точно многое знала о нарушениях дорожного движения, её не раз сбивали. Хотя телефон, не иначе чувствуя то, как он был необходим, немедленно потерялся в карманах и оттуда не высовывался. Рид долго хлопал по штанам, неловко пытаясь его выудить, а когда нашел, смахнул уведомление об отсутствии сети. И пошёл к КПП. Медленно, не смотря по сторонам. Тогда он ещё не знал, что ему придётся бродить тут кругами ближайшие пол часа. Он подошёл к дверям, подёргал за ручку, и ещё раз, и ещё, но в последний раз сильнее, до деревянного скрипа. И услышал крик: — Ты часов не видишь, идиот? Игра по телеку, обедают здесь. Он мотнул головой, смахивая прилипшие волосы, и подошёл к тому окошку, откуда был шум. Его было несложно вскрыть, поддев лезвием ножа — зачем-то же его носил ведь в кармашке рукава, — а когда заглянул вовнутрь будки, увидел там был обрюзгшего сторожа, толстого и вздыбленного, и больше ничего полезного. Из приятного — в его лакированных волосах блестел жир и седина. Ну. Не из приятного. И снова услышал крик, сдвоенный с сигнализацией: — Здесь жнец! По радарам жнец! — Да я даже без косы, и умирать тебе аж через три часа, — отозвался Гэвин, и в ту же секунду на его лицо, и кожанку, и по всей футболке разлилось полфляжки воды. Точно освящённой. Потом он обтекал, и хлопал глазами, и тогда подошёл коллега дежурного сторожа — не менее блестящий, не более полезный, — и они начали кричать вместе, о жнецах, о студентах, кричали на друг друга, кричали на то, что Уиджа не была упакована в пакет с классом опасности; Кричали так, что солнце, в оцепенении, словно стухло и прекратило бликовать в стёклах. А Гэвину было мокро и липко. Ярость подкатывала к горлу — на сторожей, на собственное опоздание к началу полевых работ, на знание лишь того, что его дом второй по улице, и что базу пришлось самому искать. И Блока ещё. А теперь он стоит под самым подозрительным кипарисом не только в своей жизни — и шёпотом рассуждает о том, что телефон стоило подзарядить, пока была счастливая возможность. И сторожей сменить, была бы его воля, и кипарис стрёмный, и ещё о том, что скучно и злое пустынное пекло его доканало. А ждать ещё десять минут — до конца обеда. Жарко. Жарко настолько, что розовый как кровь пот обтекает скулы, и обтекает ключицы, и капает вниз, с кончика носа. Если голову повернуть, он капает на плечи. Если наклонить — он стекает вниз, на асфальт, но испаряется не долетая. Кожа чешется страшно, разъедаемая солью, и Гэвин впивается в неё рукой, ногтями, трёт сквозь футболку — но ничего из этого не помогает. Он вертит головой. Предварительно, конечно, раздражённо обчесав всю доступную кожу ногтями до красных полосок. Сдаётся. Решает рассмотреть хоть что-нибудь — но солнечная пелена жжет и слепит глаза, а пот сохнет, теперь даже не стекая по лицу, пока пыль забивается в нос и уши. Он уходит оттуда, где стоит. Черт с ним, с проклятым кипарисом, что макушкой в небо. И фыркает — подняв голову — увидев что этот самый кипарис, под которым он умирал, остроконечной верхушкой пронзает редкое, единственное на всем небе, целое облако. Расслаивает его на кривые полоски жёсткими ветками, не давая даже легкой тени скользнуть на землю, и асфальт белеет в тон моей злости выступающей солью, стекая под пыльные мысы кроссовок. Кажется, плавится. Вокруг некому это опровергнуть. Он неловко отступает ближе к земле, едва не упав. Может это от профилактического засаливания территории? Что здесь с внутренним распорядком? «В северном филиале всегда засыпали солью всю прилегающую территорию, не меньше полуметра…и взрыв, всегда был взрыв», — утвердительно соглашается сам с собой, и поминает Куратора неприятным «зануда», тоже неприятным «мудозвон» и другими интересными словами. И полезного ничего не сказал, и вообще говорил мало. «Хрен с ним» — решает Гэвин. Впрочем, пока асфальт остается на месте, и кипарисы тоже. В ожидании он подходит к кипарисам, немного ближе, туда, где прохладнее, не как на нагретых камнях. Но в ответ те злобно шелестят листвой, поджимая ветви, и в их шелесте слышатся пожелания сухостоя, гнили и засухи, и какой-то особенной язвы. Может, считают, что тень была накоплена за ночь, и не хотят делиться? Гэвин пинает случайный камень. Делать решительно нечего. Зоны ожидания на КПП и в помине нет, и оставить коробку нельзя и негде. Наверху, если прищуриться, стены, метра четыре, и на вид не перелезть. Он давит едва мелькнувшую улыбку — она оголит зубы, и южное солнце высушит дёсны. Как сохнет помятая коробка «Уиджи» в руках, с мокрыми следами пальцев и ладоней, размазавшими и название, и что-то ещё, и старый ценник, так высохнет и Гэвин. Оглядывается. Вокруг нет ничего, и солнце, и от него багровая слепота в глазах, и поле с ведьмиными кругами. Агроглифы, вроде, тоже, где-то к горизонту, и куцые кусты с колючими цветами, фиолетовыми, с задревеневшими ветками, и они колышутся как толпа болельщиков бейсбольного матча в квадратном экране телевизора за пыльным окном. «гондоны на проходной жрут», набивает Рид контакту «трейси д», почти минуту ища логотип сообщений — его не разглядеть, даже близоруко щурясь, и не думая с выбором слов. Она не отвечает. Она не отвечает снова. 13:52, говорят часы, если присмотреться, но пот перед глазами искажает двойку к восьмёрке. Ее нет, и она то ли не в сети, то ли нет сети. «Контакт «Трясина» оставил вам голосовое сообщение, 9/5 в 03:06 прослуша» Ну, значит, сети. Он бегло читает оповещение ещё раз, с трудом разбирая время — приходится протереть экран об штанину, и приходит ещё одно оповещение. Малышка, давай поторопись, живу как любовник с телефоном-радаром, — приходит ему ум одна из песенок с радио. Он мотает головой. Смотреть особо некуда, и от мокрых отпечатков на экране не различить уровень заряда. Ходить надоедает после пары шагов влево и обратно. Он снова оценивает забор — хороший. Даже с соляными столбами тут и там, и серебряными наплавленными распятиями — безопасность высший класс. Напрягает глаза — и видит табло, согласно которому до конца обеда всего две минуты. И план объекта, согласно которому база практики Академии это одиннадцать перевезённых со всей страны проклятых домов, которые выкапывали с фундаментами. Судя по мутному кругу — вместе с фундаментами корчевали даже старые дубы. И всё это великолепие — на границе Канзаса и Луизаны, в слепящем пекле огражденной зоны. С высокими стенами, с соляными столбами и серебрением, чтобы войти могли только охранники. Которые, говнюки в полусне, не в силах пошевелиться, пялят в экран, пока Гэвин мысленно полощет им кости.

***

      К КПП подъезжает понтиак — вроде серебристый, может и серебряный. Гэвин заглядывает в окна, и в нём четверо девушек курса третьего, может старше. Одна из них выглядит как покойница. Ещё две вышли из задних дверей и пошли к обочине. Одна из них, со второго сидения, выходит и идёт к КПП, Рид щурится, глядя на рулевую — та даже не глядит н дорогу только пялится в лобовое, беззвучно шевеля губами. Гэвин оглядывается — хотя кроме него тут нет последние пол часа точно — но обнаруживет себя зашедшим в траву, под злобный шелест тополей. Так что он, спотыкаясь, подходит к ней, спрыгнув с невысокого бордюра. Понтиак дает немного тени. Прислонившись к горячей дверце, резко дышащей бензином, он морщится и кивком пытается оценить сиплость горла. Двигает нижней челюстью, но здороваться начинает все равно слишком хрипло. Девушка — точно покойница — коротко улыбается, и Гэвин набирает в рот воды из своей фляжки, быстро глотая. Она готовится ждать. — Тоже совместный проект? — наконец ровно спрашивает он, и девушка задумчиво оценивает его Уиджу. — По доказательным базам. И тоже призраки, — отвечает она. Гэвин отпивает ещё немного и смотрит на ту, что была на пассажирском, а сейчас неслышно разносит охрану на проходной. — Взял что было. Я из демонологов, — всё-таки добавляет он, ловя её скептически приподнятую бровь, — Нет, правда, там были ещё кости циклического призрака с якорем, генератор смеха и мёртвая кошка. — Понятно, — сухо отвечает она, глядя на руль. Рид безразлично кивает и отходит от машины. Зато она в красном, и это плохая примета. — Если будут спрашивать, скажи что глаза не видели, уши не слышали… — говорит напоследок, махнув рукой, но она уже подняла окно. … Ну и жаба.