Субботник

      Гэвин Рид задумчиво покачивается на мысках. Конечно же, машину пустили первой. Конечно же, там у всех оборудование было упаковано в пакеты. Что, на его взгляд, было бесполезной тратой экологического ресурса — и хреновой идеей. Хотя таких в его практике, к этому дню, набралось не меньше дюжины. И упаковка проклятых предметов в полиэтилен с маркировкой, и то, что Трейси Рейган, как и вся его группа, набирала оборудование последними. Да ещё и не со склада демонологического направления. Дэвид… Джордан, может быть, тоже брал что-то из остатков — или останков — так как полтора месяца был на карантине из-за Кэлвина, после того как Кэлвин был не тем, кто мирно умирал во время инцидента в северном филиале. Сам Гэвин, переведённый из того же северного филиала, может быть тоже не мирно умирал. Когда тяжело гудящие ворота начинают подниматься перед понтиаком, Гэвин мысленно вспоминает всё что знает о своей группе. Решая что ничего, в сущности, о них и не знает — Трейси согласилась взять без вопросов и разговоров, святая женщина, Дэвид, кажется, смотрит на мир уже своими глазами…а еще есть Ричард. О Ричарде стоит подумать. Коннор, брат Ричарда, и Коннор, собственный Гэвина брат, каким-то странным способом оказались знакомы, и оба сказали держаться подальше от того, кого звали Ричардом, — вроде как на нём было проклятье компетентоного человека. Что бы это не значило. Но в те же два голоса советовали, что раз уж встретил, то слушать до последнего слова — но лучше не встречать, и не попадать под взгляд его глаз, что они оба единодушно сравнивали с заиндевевшим стеклом. Гэвин фыркает. Вот ещё. Из-за дверей раздаётся шум тикающих часов, а за ними и перезвон — они отбивают два часа дня. И пока они бьют, Гэвин неожиданно вспоминает о матери, гладившей его по голове, с отвращением отталкивающей и снова гладившей. Неделю назад, может месяц. Что-то о том, что придёт Смерть и за волосы стащит всех в общую могилу, когда он найдёт себе любовь. Гэвин пожимает плечами. Гэвин не спеша стучит, и дверь наконец-то открывают. Заходя внутрь, он одергивает рубашку и опускает доску на сканер слева. Ближе к детекторной раме неподвижно стоит грязно одетый некрасивый мужчина в очках. Тоже грязных — он бурчит что-то о проклятых первокурсниках, не слушавших куратора, пока Гэвин согласно кивает. Не много демонов или жнецов берут в Академию — с первыми чаще борются, а второй он и есть. Всего пятнадцать процентов и тех, и других. А пока он оглядывается на девушек оставшихся в машине, дожидаясь регистрации Уиджи. Ну и ладно, он предупреждал.

***

Трейси Рейган, студентка факультета Британских островов, к третьему курсу имела некоторое представление о практической демонологии. Когда-то на втором курсе у неё была нежная усмешка на тонких губах. В том, что зовут корзиной опыта или рюкзаком знаний на плечах у неё были не только летние курсы лагеря выживальщиков — в ней было очарование. Её длинная черной коса была перехвачена изящной лентой, которую держали ее руки — они клали эту ленту на покатые плечи, а иногда оборачивали косу на манер виселицы. Дважды вокруг шеи. И немного затянуть. Трейси Рейган сонно и ласково улыбалась, протанцевав всю ночь в клубе. Она взяла курс демонологии. Сначала она ходила в библиотеки. Там она не задерживалась, среди тихих и скучных посетителей, копирующих фото ловушек и переписывающих метры заклинаний — она уходила в курилку. Где тоже не задерживалась и шла туда, где были расстелены кровати или мягкие пуфы — ей хотелось спать. Оттуда она возвращалась и говорила так неожиданно громко и откровенно, о кофейне на углу, о чудесных пирожных напротив, и о скидках в соседнем маркете, что Нолан Бауэр, сам не пристально вчитывающийся в энциклопедии и удивлённый собственному присутствие в библиотеке, исполнялся восхищения. И тоже покидал юдоль знаний. — Я не могу себе представить, — говорила Трейси и поправляла маникюр о вековые орешные полки, ожидая пока Бауэр упакует заинтересовавшие его книги за незаметной решётчатый выход изолированной вентиляции, — насколько странным можно быть. Танцы с Ричи это уже самое большое открытие в моей жизни… Но днём он просто невыносим. — И ты это мне решила рассказать? , — послушно отвечал Капрал. Он понятия не имел откуда к нему прилипло это прозвище, потому как даже жил он в библиотеке — там была самая крупная сеть межстенных переходов и тайных ниш. Но стилизированную под военную форму он носил. Он был знаком с Ричардом, о котором они говорили, на три года дольше Трейси. — Раньше часу ночи я его не знаю. И после этих разговоров они вновь шли в курилки, а после она шла туда, где были диваны и барные стойки — и там не спала до утра. Такое продолжалось до самых экзаменов. Академическая неделя была сделана перед ней только для того, чтобы дать Трейси возможность хотя бы узнать о предстоящей сессии. Когда до неё оставался месяц — никто, никто не узнал бы ту Трейси, с которой был знаком целый год. Она стала нетерпима, рассеянна и, торопясь, ругалась громко и отчаянно со всем преподавательским составом. Тогда Капрал, знавший о демонологии немногим более, подвел ее к кабинету, где чаще всего можно было найти куратора их курса, черноглазую Аманду Стерн. — Трейси, — сказал он тихо, — Она сумасшедшая старуха. Она, как дурная, свистит свои проклятия тем, кто приходит на пары. Трейси тогда стояла спиной к нему — она глядела на доску с требованиями к экзамену. Ей посчастливилось не быть ни на одной паре — их ставили прискорбно рано. Слушая Нолана, она нетерпеливо выстукивала ногой что-то ритмичное. Говорят, что нет того, кто останется равнодушным в тот момент, когда решается его судьба. И когда она вошла в кабинет, где за тушками мёртвых крыс, скалясь перламутровыми зубами и грозя обвисшими руками, сидела мисс Стил, она услышала краткое приветствие — и то, что глаза каждого, кто не сможет связать экзорцизм, вытекут, и то, что её дети, если она не сможет показать что-то на экзаменах, еще во чреве начнут пожирать её изнутри, и родятся истлевшими. На руках Аманды не было мяса, и в её груди не было души. И вряд ли там было сердце. И образчик преподавания она представляла никакой — старуха старухой. Так что на втором курсе Трейси Рейган не имела никакого представления о демонологии. Но она стала добиваться своего. Потому что в ней горел огонь, и у неё было сердце. Она танцевала каждую ночь в разных клубах — ей были рады везде. Её страсть владычествовала над всем их курсом, пусть кости многих уже сгорели. И когда пришёл день экзаменов, она стала читать экзорцизм. Не сухой и безжизненный, не тот, что был в книгах — она, не зная его, не читав, слушала шёпот Капрала в наушнике. И повторяла его. Сбивчиво, прерывисто, с горячим дыханием. Она танцевала танец, дикий и сумасшедший, выученный от Адонго, черноволосой и вплетавшей кости в кудри — Когда был день экзаменов она вплела в свой экзорцизм заклинания, которых не знала — Коул, брат Коннора, дал ей их — и она пела их, её длинные руки текли к земле, пока испарина на её лбу бледнела и пряталась в косы. И тогда Трейси, страстная и разъяренная, высокая и насмешливая, на переводном экзамене изгнала Аманду Стил не только из тела, но и из посмертно заключенного демонического контракта на преподавание. Трейси Рейган не знала многого в демонологии. Но имела общее представление — и ей этого вполне хватало. А демонологию можно было изучать и по славянскому факультету — вот где были настоящие черти. И экзорцизм этих тварей действительно не брал.

***

Однажды Коннор Андерсен, средний из речных Андерсенов, увидел Трейси Рейган. Трейси, с чёрными косами, щупальцами спрута ползущими по её оголённым плечам, с английским именем, значившим «оставляющая следы». Это был выпускной бал его младшего брата. И судьба его решилась в ту ночь, когда гремели салюты и пробки шампанского, когда Ричард, внезапный её, Трейси, жених, ждал её бесконечно долго на первый танец. Разодетые в лучшие платья девушки тащили тогда ошалевших парней танцевать на ведьмины круги, и поцелуи доносились из каждого. Но он увидел ее — и Трейси взяла его за руку, и он ушел из дома на две недели. Прохлада чужого озера и змеящиеся пассы рук в тени благосклонных яблонь стали ему тогда глубже и дороже всего на свете. И когда он вернулся, через две недели, насквозь мокрый и счастливый как никто на свете, к нему навстречу вышел его старший брат, Коул. Он застал его практически на пороге — и тогда Коннор увидел Ричарда. Тот сидел рядом с темным камином и смотрел на него как убийца. — Я пригласил её на выпускной бал! , — закричал он, когда не увидел на нём ничего из того, в чём он уходил — кроме штанов. — Ричард, это чудесно. — сказал Коул, положив руку на плечо Коннору, — Но больше того мне интересно, на какую волю гулял этот конь, когда я просил принести его мне ту болотную кувшинку, которая только в руках келпи и цветёт. Все силы тогдашнего существа Коннора были отданы на слова любви. Это было видно в том, как сумасшедше он оглядывался к реке, как молчал, как тяжело дышал. И когда он заговорил, со значительными паузами… -Там было душно, и туман, — начал он. — А, я не нашёл твою кувшинку, там пни сгнили. А потом мы были на реке! Я сыграл ей…что-то. А потом я потащил её в озеро, и она вырезала на мне крест {1}. И он, Коннор, замолчал. Он был одет в старые сапоги отца Трейси, и его же рубашку. Он был дважды благословлен — по-охотничьи и по-церковному. А на его спине алел оставленный рукой Трейси след. — Она была моей девушкой, — глухо отозвался тогда Ричард и отвернулся. Коул тоже молчал — на небе только начинала гаснуть луна. «Ты положил глаз на Трейси? Ты вообще что ли? Он же о ней с пятого класса ноет», было в его глазах. Он умел молчать — и тогда любой из Андерсенов смирел под змеиным его взглядом. Но в тот вечер этот разговор ни к чему не привёл — весь следующий день Коннор слонялся по дому с неясной улыбкой на мокрых губах, глупыми глазами глядя вдаль, и спотыкался о пороги. Совсем к ночи он упал с лестницы, и у него появились ссадины — тогда он позвонил Трейси, и она шутливо ворковала ему, что он делает ей больно. И он побежал к ней, через весь лес, и она, в грозную ночь выйдя ему на встречу в вырезной рубашке, сгибая длинные ноги упала перед ним на колени в траве возле пруда, и, улыбаясь, гладила ушибленные места, и заклеивала их листьями и поцелуями. Стояла августовская ночь. Засыпанная звездами, синим воздухом, густым туманом и тишиной. -Капрал, что с демоном? , — тихо спрашивает Трейси, продолжая смотреть в зеркало. В нём астры, август, уже холодный пруд и их с Коннором первое лето. Отражение — хотя какое это отражение — замирает, и её руки всё медленнее опускаются на колени, а руки Коннора из ниоткуда выуживают скрипку — и она неловко зависает на ледяных руках. — В вентиляции точно нет. А если ты о зеркале — то я ничего не видел. Она глубоко вздыхает. Она строгим взглядом окидывает чернёную раму, паутину трещин, ведущую к отколотому кусочку — изнутри рамы тянет тёплым и затхлым, и Трейси ловит себя на желании коснуться, провести пальцами… В её кармане гудит телефон. «гандоны на проходной жрут», — читает она и закатывает глаза. Ну конечно, они жрут. Охрану КПП вообще никто особо не жаловал. Но и кричать, пока за тобой гонится спущенный с цепей призрак, пока ты без соли, а охрана на посту делает вид, что она потеряла ключи, тоже никто не хотел. -Гэвин Рид на проходной, будет через десять минут -А чего этот Гэвин Рид сразу-то не приехал, когда мы зеркало тащили? , — доносится от Дэвида, подошедшего ближе и странно ласково гладящего старинную раму. Трейси жмёт плечами, смотря на дверь. Ей тоже было интересно — но поглубже. Поглубже. Примерно до того момента, где её милый Коннор просит взять в группу сначала его брата и, как оказалось, ещё и её несостоявшегося жениха, партнёра по ночным танцам в клубах Ричарда. Единственного человека из водных и копытных Андерсенов. А потом Гэвина Рида. Который шарахался от всех, кто называл себя его однокурсником, выглядел как чёрт и искренне собирался работать в одиночку. И почему они вообще не смогли собрать полную группу в восемь человек. Их было пять, включая Капрала, вследствие получения травмы, несовместимой с несением дальнейшей службы, возвращенного из армии. Их было пять с половиной, включая Кэлвина. Втайне она была уверена что Кэлвин, не особенно материальный, гораздо лучше понимал социальные нормы, чем Дэвид, и следовал им в четыре раза лучше всех их, но она бы никогда не призналась бы в этом ни перед кем. Хотя она точно знала почему в их шапито взяли Дэвида — пусть и единоличным её решением. Несмотря на то, что он был вторым пережившим северный филиал Академии, который во время октябрьской практики ушёл под воду, он был единственным кто успел взять со склада что-то полезное — зеркало с зафиксированной в нём демонической активностью. Она оборачивается к нему. И Дэвид, замечательный и вежливый Дэвид, в простом зеленом комбинезоне размазывает кровь по дырке в зеркале, по запястье запустив руку в трещину. Оттуда, вместо затхлых болот, пахнет грозой и громом. Она не отводит взгляд. У него на лице — удушающее довольство. Хищный, не виденный ей ни у кого в её жизни, собственнический блеск. На его ладонях глубокие царапины от зеркала в чём-то чёрном и густом. А руки её отражения, те, что в зеркале, лежавшие до этого на коленях, удлиняются и тлеют, и скрипка Коннора исчезает, и всё внутри рамы гаснет, как экран телефона. То, что в зеркале — глухое, молчаливое. Оно не шевелится и не сияет мрачно и страшно, как могло бы. Оно поглощает милый ей запах лесного запрудья рядом с вершиной холма, и заменяет его злой грозой, отдаленным рокотом, сотрясающим дом, и тем пронизывающим холодом, когда ты стоишь на полу подвала, а из старого фундамента сочится грязная вода. И Трейси боится. Не того, что Дэвид призовёт демона. А того, что к тому моменту как гэвиновы гандоны доедят, демоны успеют убежать.