Простите, что облапал

Первое свидание всегда было волнительным событием: во сколько бы лет и в каком месте оно ни намечалось, до назначенного времени ты всегда маешься, не находя себе места и накручивая вопрос: «А вдруг всё пройдет не так?». У Антона первых свиданий было много — большинство из них, правда, становились единственными — но опыт за плечами Шаст какой-никакой имел и, по идее, волноваться должен был только постольку-поскольку. Но на деле его буквально трясло от предвкушения. К себе домой он на первую встречу никого никогда не приглашал, и теперь его бросало из угла в угол с тряпкой в руках, потому что такой утончённый, ухоженный и наверняка аккуратный Арсений точно не был ценителем грязных помещений, и дать ему зацепиться хоть за одну соринку, было непозволительной роскошью для Антона на их первом свидании. В его воображаемой таблице собственных косяков он уже достиг максимального количества крестиков — получать ещё один за невымытый пол было никак нельзя. Но, помимо уборки, мальчик Тоша, всё так же сидящий внутри Антона Андреевича Шастуна и непонятно как выбирающийся наружу при упоминании красивого парня-актёра, решил блеснуть ещё кое-чем. Знаете, когда в детстве даришь маме открытки с сушёными листиками или фигурки из желудей, потом несколько часов слушаешь, какой ты хороший мальчик. Примерно тот же трюк Антон решил проделать и с Арсением, продемонстрировав не только свою хорошесть, но и внимательность. Попов любил сладости, он говорил об этом в том самом сообщении, которое Шаст успел прочитать по пути в кафе — в последнем сообщении, которое Антон смог получить от него в тот вечер. И это оказалось весьма полезным наблюдением, потому что под данную категорию идеально подходили… что бы, вы думали, умел, как горделиво говорила его бабушка, «стряпать своими золотыми ручками» Антон? Верно, блины. Чисто русские, тонкие, масляные. К тому же, сладкие и вкусные (по крайней мере, так заверяли младшего Шастуна на семейных застольях) блинчики, которые он научился готовить ещё будучи тем самым Тошей-малышом. На самом деле, Антон считал, что был неплохим таким поваром, если приходилось, правда, иметь дело исключительно с полуфабрикатами, макаронами и бутербродами с яичницей на завтрак. Но всё же хотелось верить, что если он возьмётся за готовку чего посложнее, то кухня не сгорит и что-нибудь съедобное всё-таки получится. Так что, вычистив квартиру, Шастун сгонял в ближайший магазин за молоком и яйцами, прикупив в придачу творога для начинки (как будто уже был уверен, что не испортит всё заранее и дойдёт до этапа с ней). Он вернулся к себе, намереваясь заказать ещё и обычную еду, потому что блины блинами, но это, скорее, для широкого жеста, и не факт, что их можно будет есть и Арсений вообще захочет даже пробовать. Доставка из какого-то не слишком далекого ресторанчика обещала приехать к половине пятого — Антон на всякий случай дописал в примечаниях к заказу, что это важно — до момента икс оставалось часа полтора. Блины Шастун не жарил лет с шестнадцати. Мог бы, но как-то не приходилось, поэтому уже на уровне замешивания теста он задницей почувствовал что-то не то. По воспоминаниям из детства яично-молочная смесь должна была выходить жидкой, но не настолько жидкой, какой получилась у него. Антон понял это ещё когда взбивал её венчиком, но окончательно убедился, когда лопаточка, которой он собирался переворачивать свой шедевр, прорвала его ровно пополам и сильно скомкала. Блины круглые. Это была константа. У Антона блинов не было, и это тоже была константа. Однако спустя минут сорок мороки с добавлением то муки, то молока, то масла, после семи неудачных попыток, отправленных в урну и долгого оттирания сковородки из-за одной особо провальной, Шастун наконец вспомнил систему жарки и даже выработал свою технику по переворачиванию блинов. По итогу, в момент, когда приехала доставка, под плотно закрытой крышкой на плите дожаривалось ровно семь маленьких рулетиков с творогом внутри. Выглядели они вполне неплохо, но после мучительной войны с рецептом и схемой складывания блинчиков, за вкус Шаст не ручался. Расплатившись с курьером, он оставил приехавшую пасту на микроволновке, надеясь, что та не успеет остыть, и быстро ретировался в душ, где снял с головы бинты, отправив их в мусорное ведро под раковиной (он не был уверен, что его голова готова играть на поле без защиты, но решил рискнуть). Времени на то, чтобы собраться самому оставалось катастрофически мало, но Антон успел. Без двадцати пять он уже судорожно листал подборки ненавязчивых песен и думал, насколько уместной будет играющая на фоне мелодия. Включать музыку на телефоне во время домашнего свидания — как-то слишком неловко, потому что в ресторанах она играет сама по себе, а тут всё сразу выдаёт, что Антон действительно заморочился. Но без музыки была опасность ещё более неловкого молчания, а этого Шастуну не хотелось совсем. К тому же, ничто не могло показать его замороченность сильнее, чем доходящие на плите рулетики с творогом. На самом деле, идея первого свидания на дому показала свою непрактичность ещё утром, когда Шаст, совершенно ничего не понимающий, в панике позвонил в Оксанину дверь. Вопросов у него было огромное количество, начиная с «нужно ли брать вино» и заканчивая «насколько нормально предложить ему табуретку», потому что алкоголя в запасе Антон не хранил, а единственным нормальным стулом в его квартире было компьютерное кресло. Но подруга ни на один из вопросов не ответила, отправив соседа обратно в квартиру. Правда, всё же дала напоследок один-единственный совет, заключавшийся в клишированном и банальном «делай, как чувствуешь», чем совершенно не помогла. Проблемка заключалась в том, что единственным чувством Антона, которое он мог с утра распознать, была паника, и паниковал он до сих пор, даже с учётом того, что менять что-то всё равно было поздно. Бутылка красного вина лежала в холодильнике на верхней полке, а пасту Шастун решил переложить на тарелки покрасивее. За окном было ещё светло, но солнце стремительно падало за горизонтальную линию, так что, по прикидкам Антона, уже минут через тридцать комнату должен был залить золотой закат. Довольно романтично и атмосферно. И казалось, что всё шло довольно неплохо, даже хорошо. Но Антон, видимо, сглазил, потому что запах лёгкой гари ударил в нос, заставляя смачно, но коротко сматериться. Несколько секунд ушло на распознавание источника запаха, ещё несколько на осознание того, из-за чего он появился, а потом ещё долгая минута на судорожное отталкивание сковородки с работающей конфорки назад. Блины подгорели. И это вот вообще не укладывалось в понятие «хорошо», потому что если сами блины можно было спрятать, отказываясь от идеи домашней кухни, как будто он и вовсе ничего не готовил, то выветрить запах за оставшиеся десять минут вряд ли получилось бы. Но окно Антон всё же открыл, ещё и включил вытяжку помощнее. Всё стало неправильно и коряво. Антон тут же заметил и капли масла на плите, и пыль на вытяжке и уже точно почувствовал на каком-то подсознательном уровне, что разложенная по тарелкам паста остыла совсем. Он паниковал, пытался выдохнуть и успокоиться, но паника не отступала. Ничего не выходило так, как он хотел, и эта дурацкая вселенская насмешка злила настолько, что выражение «плевок в вечность» не казалось таким уж метафоричным и неисполнимым, ведь если вечность — это вселенная, то Антон бы попытался плюнуть в неё прямо сейчас. В дверь постучали. И у Антона почти случился приступ, когда он, выключая вытяжку, чтобы та не шумела, вышел в прихожую и потянул ручку на себя, обозначая тем самым начало своего первого свидания с Арсением Поповым. — Привет, — лёгкая улыбка расположилась на красивом лице Арса, не обрамленном никакими аксессуарами, и Шаст на какое-то время залип в голубые глаза, решая в голове вопрос вселенской (чтоб её) важности: красивей этот парень в очках или без. — Привет, — ответная улыбка Антона немного заторможенная, но приятная, не заставила себя ждать. Он отступил на шаг назад, чтобы пропустить внутрь своего гостя, и только теперь заметил в его руках довольно объёмный пакет. — Давай помогу. Антон протянул руку, забирая чужую ношу, и с удивлением отметил, что пакет оказался не только большим, но и тяжёлым. Он неприятно звякнул, как когда бутылки стучат друг об друга, и Шастун застыл, чуть хмурясь от возникающих догадок. — Я купил вина, — пояснил Арсений, разуваясь. От него исходил насыщенный вишнёвый аромат, тут же заполонивший собой всю Антонову прихожую. Хозяин квартиры глубоко вдохнул и, уловив едва различимые кислые нотки, как будто Арсений и правда обтёрся настоящей вишней, подумал о том, что вот в таких тонкостях, наверное, и заключалась прелесть дорогих духов и одеколонов. Почему-то сомнений в том, что бедный студент факультета искусств пользуется именно дорогими вещами, у него не возникало. В голове мелькнула мысль о том, что Антон забыл брызнуть что-то на себя, но, быстро рассудив, что при таком раскладе этот чудесный, крышесносный и абсолютно ни с чем не смешанный аромат вишни останется в квартире подольше, он отогнал её подальше. Шаст надеялся, что подольше останется и сам Арс. От накатившего смущения парень сбежал на кухню, устраивая звенящий пакет на стол, плотно прислонённый к стенке. Он с сожалением глянул на остывшую пасту, на подгоревшие блины, которые так и не успел припрятать, и как-то мимоходом, но оттого не менее разочарованно поставил в голове галочку напротив пункта о том, что точно просрал это свидание. И, сука, было так обидно. Так нечестно. Такой красивый и вкусно пахнущий Арсений был в его квартире, приехал сам только потому, что у Шаста проблемы с долбанной Вселенной, а Антон всё равно не смог обмануть судьбу. Всё равно не вышло чего-то нормального. Ничего ещё не началось, но Шастун уже расстроенно похоронил идею об Арсении, грустно кидая на неё сырую землю. Вот только Арс ни о чем подобном не думал даже, когда проходил вперёд, отсвечивая своими красивыми чистыми носками. Он встал за спиной Антона, отвлечённо решая в другой раз надеть обувь попрактичнее, и потянулся через него к пакету на столе, заметив, как тот дернулся от неожиданности. — Итак, я купил вина, — Попов повторил произнесённую им же минуту назад фразу, в этот раз подкрепив её глухим стуком тёмно-зелёной бутылки о стол. Его спокойный голос и чудесные ямочки на щеках, возникшие в то же мгновение, как он закончил, захватили Антона полностью. Казалось, что в их первую встречу он не был так красив, как сейчас, а ведь первые ощущения самые острые, не так ли? Конечно не так, ведь теперь перед Шастом стоял не просто парень из автобуса, с которым он вынужденно тёрся грудь о грудь, а Арсений, который оставлял милейшие скобочки в сообщениях, двигался так, словно вся его жизнь — пластический театр, и сам (о мой Бог) предложил свидание у Антона дома. Безусловно, Попов был в тысячу раз красивее, чем тогда, во время их первого прикосновения друг к другу, первых слов, взглядов. Он был ближе, чем когда полулежал на несчастном долговязом парне. И улыбался он точно искреннее, чем при знакомстве, потому что теперь гораздо больше знал — Антону хотелось в это верить. — Я тоже, — отвлекаясь от невозможных ямочек, Шастун открыл холодильник, вытаскивая оттуда похожую бутылку, и также стукнул ей по столу. По кухне разнёсся облегчённый вздох и лёгкий смех. — Прекрасно, потому что я только в магазине понял, что не уточнил о твоих предпочтениях, — улыбка Арсения становилась всё шире. Он говорил и параллельно всё сильнее раскрывал пакет, сопровождая все следующие слова вытаскиванием соответствующих продуктов, — так что я купил ещё виски, пиво, шампанское, лимонад и сок. Последний на случай, если ты не выносишь газировку. Антон смотрел на разного цвета, формы и размера бутылки, банки, коробки и не мог сдержать лёгкий смех, идущий откуда-то изнутри, где разливалось спокойствие. Возможно, он просрал не всё. Возможно даже, сделал что-то в жизни верно. — Я хотел купить ещё и воды, но подумал, что у тебя есть, — добавил Арсений во время только зарождающегося молчания, и эта совершенно глупая и простая шутка врезалась в Антона с разбега. Арс не смог сдержаться, когда услышал, как зеленоглазый парень напротив засмеялся, облокачиваясь о стену, так звонко, громко, так чрезмерно активно. Попов подумал, что для подобной чуши, вылетевшей из его рта, было слишком много чести, но уже не мог не хохотать, а он, Шастун, был совершенно волшебный в этот момент, такой простой и милый, что Арсений не сдерживался и честно пытался кричать ему об этом через свои ямочки и светящиеся голубые глаза. Арс хотел, чтобы этот высокий и такой заразительно смеющийся Антошка, увидел, как ему хорошо в этой квартире рядом с ним. — Не поверишь, но правда есть, — сквозь смех произнёс Шаст, тыча пальцем куда-то за спину Попова, и, когда тот повернул голову, их обоих снова накрыл приступ смеха. Там, на низкой табуретке, стояла большая двадцатилитровая бутылка воды с помпой сверху, и, почему это было смешно, никто из них объяснить не мог. Успокоившись, Антон выбросил опустевший пакет в урну и чуть отодвинул обилие напитков к стене. Еды казалось слишком мало, и небольшой обеденный стол стал больше похож на барную стойку в квартире или алкоголика, или богатого бизнесмена, чем на реальный обеденный стол. — Извини, я тоже не знал, что ты обычно ешь, поэтому заказал самое популярное блюдо, — оправдался Шастун, как только Арс сел, подвинув табуретку ближе. Чувствуя ответственность за их сегодняшнее свидание, Антон сесть следом не торопился, как будто ждал одобрения своих действий со стороны. Он только теперь понял, что так и не включил музыку из найденного плейлиста, и это немного давило на него. Не тишина, нет, а то, что он во всём сумел понемногу, но облажаться. — Главное, что не рыба. Не люблю её, — Арсений сказал это спокойно — делился маленькими фактами о себе, пока нащупывал другой рукой вилку, но выглядел немного нелепо на Антоновой кухне. Он вроде и одет был не слишком официально: просто чёрные джинсы и футболка с плохо различимым принтом, но всё: его жесты, мимика, то, как он обхватывал пальцами столовый прибор, чтобы поднять его — всё это как будто выдавало в нём аристократа. А те, насколько мог судить Антон, на маленьких тесных кухнях, пропитанных запахом горелых блинов, не сидят. Арсений чуть наклонился к тарелке, пару раз шумно вдыхая и хмурясь. Антон отвис, тут же перебирая в голове все возможные причины этих сложенных бровей, и снова засуетился. — Ой, это… — он понимал, что было не так, но говорить это вслух всё равно не хотелось, — я хотел приготовить блины, но они немного сгорели. Он неловко кивнул на плиту, где стояла сковородка, и залился краской. — Блины? — Арсений сказал это так удивлённо, что Антон покраснел ещё сильней, не имея ни малейшего желания объясняться. А Попов, словно забыв про пасту, которую только что собирался пробовать, вернул вилку на стол, отдавая всё внимание мнущемуся посреди кухни Антону (хотя из-за её размера тут что середина, что конец — всё одно). — Ну да, — Шастун опустил взгляд, всё же не выдерживая. — Ты говорил, что любишь сладкое, вот я и подумал, что стоит угостить тебя чем-нибудь. Уровень стыда превысил все возможные шкалы Антона. Идея с готовкой блинов теперь казалась ему невероятно дебильной. И немного жалкой (сколько вообще раз за последнее время он себя так ощущал), потому что делалось это с расчётом на похвалу, но… Какого хрена вообще надо было на неё рассчитывать? Ему пять? Или у него недостаток внимания от папочки? Вроде нет, так в чем же его чёртова проблема? Но, вопреки всем придуманным Антоном за тридцать секунд вариациям поведения, Арсений встал, подходя к плите, и снял со сковородки крышку. Антон не дышал. Если не чувствовать запах гари, то блины выглядели очень даже ничего: пухлые, подрумяненные сверху с чуть потёкшим в особо тонких местах вареньем, которое добавили внутрь. — Можно попробовать? — Арсений спросил почти шёпотом, как будто боялся разрушить какой-то свой особенный момент, и, получив неуверенный кивок, потянулся за оставленной на столе вилкой. Размаха рук не хватило совсем чуть-чуть, и пришлось сделать шаг, такой осторожный и маленький. Арсений, который, казалось, на коньках скользнул за этой идиотской вилкой, склонился над блинами и подцепил кусочек одного из них так, чтобы на вилке осталась только неподгоревшая верхушка. Сладость поддалась, легко отказываясь от своей частички, а Антон всё ещё не находил в себе сил вздохнуть, потому что, Боже, чужие губы, обхватившие один из пяти имеющихся во всём доме столовых приборов, были ещё изящнее, чем ноги, которым Шаст уже готовился воздвигать алтарь. И, честно, Шастун был уверен, что Арс привередлив, но… — Невероятно, — заключил Попов, оглядываясь по сторонам, и Антон просиял, наконец делая заветный вздох. — Нам нужны нож и тарелки, потому что я хочу съесть это всё. В подтверждение Арсений отломил ещё кусочек сладкого блина, стараясь захватить побольше творога. И Антон не стал переспрашивать, потому что боялся застрявшего в горле «о, Господи», готового вырваться в любой момент. Он поставил тарелки на варочную панель и самостоятельно вытащил на каждую из них по блинчику, отрезая подгоревшую корочку и оставляя её на дне сковороды. Творог рассыпался по тарелке вперемешку с вареньем, но теперь Антону было немного плевать. Пока он возился с десертом, Арсений отставил остывшую, но так и не тронутую никем пасту к раковине и открыл купленное Антоном вино. Попов особо не вчитывался в этикетку, решая довериться выбору хозяина квартиры, но то, что оно оказалось красным, не могло не порадовать. Тихую идиллию прервала едва слышная мелодия, и Арс от неожиданности чуть вздрогнул, разворачиваясь на звук. Антон уложил телефон динамиком вверх и восхитительно улыбнулся. После слов Арсения про блины, с которыми Шастун так облажался, ему показалось, что любой косяк в своей жизни он может исправить без всяких проблем — даже включить забытый микс из песен в телефоне. Особенно если ему параллельно продолжат дарить такие безумно смущающие, но определённо приятные комплименты. «Невероятно», — сказал ему самый невероятный человек из всех, которых Антон встречал, пробуя подгорелые рулетики, и если это не самое прекрасное, что слышал Шаст в своей жизни, то прекрасного не существует вовсе. — Тут я должен сказать, что это моя любимая песня, — начал Арсений, протягивая Антону наполненный вином бокал, — но я ведь исправляю ужасное первое впечатление, так что врать не буду. Его лицо с этой божественной улыбкой казалось нереальным, как картина, как статуя, как отфотошопленное изображение какой-нибудь звезды, да просто как самая настоящая звезда на небе, и Антону хотелось крикнуть во весь голос, что Арсений уже (каждую секунду своего существования) произвёл на него самое сильнейшее, самое правильное, самое невероятное впечатление — ещё немного, и Шаст уйдет в спальню щипать себя за предплечья, чтобы проверить, не спит ли он, воображая себе всё это. Вообще всё. Антон качнул головой, давя лезущую наружу улыбку, и сказал сам себе, что это самое лучшее свидание, которое могло у них быть, несмотря ни на что. — А какая тогда любимая? — спросил Шастун, отпивая из бокала и стараясь сохранять непроницаемое выражение лица. Они пили вино, которое заканчивалось слишком быстро, шутили и говорили о личном. Вопросы по типу «что тебе нравится слушать» или «какой твой любимый цвет» ушли в небытие ещё на первом бокале, и теперь всё их общение крутилось вокруг такого простого, но довольно важного «что ты планируешь делать в этой жизни дальше». Арсений рассказал Антону про артхаусное кино, в котором его пригласили сниматься, параллельно откупоривая вторую бутылку, и Шастун внимательно впитывал каждое его слово, не решаясь сказать о том, что уже нашёл и прочитал про это целую статью. Да и смысла, в общем-то, не было особо, потому что Арс говорил гораздо больше, чем могло напечатать любое издание студенческой газеты любого вуза. В том числе рассказал про то, как ему хочется в будущем попасть на большие экраны, про сложности поступления и про то, что он вообще не должен был пересечься с тем крутым режиссером, но судьба их всё равно свела. Прямо как в случае с Антоном. Шастун усиленно кивал, решая, что, может, судьба не такая уж и злодейка, и подливал им в бокалы вина, плюя на правило одной руки, которое всё равно никогда не работало. Арсений говорил и улыбался, разводил руками, даже отыгрывал некоторые смешные диалоги, которые пересказывал, и Антон слушал его, почти не перебивая, жаждал полностью погрузиться в этот рассказ, проникнуться чужой мечтой, вдохновиться. Они снова выпили, второй раз за вечер ставя сковородку с блинами подогреваться, потому что из-за открытого окна она остывала слишком стремительно, а флегматичная песня на смартфоне сменилась чем-то задорным и радостным. Антон закачал головой в ритм, потому что узнал свою довольно старенькую работу. Захотелось похвастаться этим перед Арсением, заодно делясь и своей мечтой, но он не стал выпендриваться, решая оставить обсуждение своих карьерных заскоков на потом. Антон был убеждён, что у них с Арсом это потом точно будет, причём общее. Отстукивая ритм левой ногой, Шастун допил вино из уже ставшего мутным от его вспотевших пальцев бокала, и отставил его в сторону. Антон чувствовал жар, от которого не спасало даже распахнутое окно, и решил, что выпивки ему на сегодня хватит. — Потанцуем? — ухмыльнулся Арс, сверкая помутневшими глазами, и тут же поднялся, как будто был совершенно трезв. Антона хватило буквально на один припев. А потом он замер, оперевшись на холодильник, потому что Арсений Попов, который был самым настоящим актёром, устроил на его кухне самую настоящую пластическую постановку, прямо как на субботнем показе и одновременно совершенно по-другому. Арс танцевал так свободно, непринуждённо и открыто, как будто бывал в этой квартире сотню раз, сотню раз пьянел на ней и ел блинчики с творогом. Он смотрелся теперь так органично, что Антон не мог поверить, что ещё совсем недавно ему казалось, что этот граф сюда не вписывается: тёмно-красные носки так сочетались с полом, будто подбирались специально под него, и весь Попов ощущался так правильно на маленькой антоновской кухне, что это кололо сердце. Зелёные глаза изучали его до самого конца песни, и, как только она стихла, переключаясь на что-то такое же энергичное, Антон не выдержал. Он перехватил чужую ладонь, дергая на себя, и поцеловал Арсения. Блины опять подгорали, ветер просачивался через открытое почти настежь окно, а Антон тонул в поцелуе, инициатором которого стал, и единственное, о чём мог думать, это стоит ли предложить Арсению остаться ещё на какое-то время, на всю жизнь, например. Они целовались под какой-то американский рэп, и воздух вокруг них электризовался так, что у обоих волосы вставали колом (и не только они, хотя Шастун, по опыту, всегда думал, что алкоголь подобные чувства притупляет). Почти в тот же момент, когда Антон, наконец перестав дрожать от нервов, почувствовал чужой стояк бедром, его резко толкнули в сторону плиты, разрывая поцелуй всего на одну-единственную секунду. Сковородка, которую задели длинным телом, отъехала по чёрной панели назад, а Антон вжался задницей в столешницу. Стало неудобно, потому что он был слишком высоким для подобного положения и в затылок ему теперь упирались верхние шкафчики. Было бы удобнее умоститься на горизонтальную поверхность, полностью садясь, но Шаст задумался о том, что бы это означало для их с Арсом отношений, и не шелохнулся. Насколько он готов открыться во время первого свидания? Обычно на все сорок, но это без учёта того, что с Арсом он уже показал себя на шестьдесят. — Может, не стоит заниматься сексом на первом свидании? — прошептал Антон, отрываясь от таких тёплых и влажных по его же вине губ. Арсений, словно не имея сил держать голову, уронил её Шасту на шею, тяжело дыша, и легонько поцеловал место под ухом. Переспать с этим великолепным человеком захотелось сейчас же. А потом всю ночь целоваться. Так же, как они целовались только что. — Давай засчитаем за третье, — слишком низкий тембр голоса, кажется даже чуть охрипшего, слышался как в тумане, и это показалось началом какой-то одному Попову известной игры. Антон поймал себя на том, что ему нравилось подыгрывать. — И когда же были первые два? — спросил он, наконец пристраивая руки на чужой пояснице и придвигая Попова чуть ближе к себе. Стало невыносимо жарко, когда Антон заметил в окне их отражение. На улице уже значительно потемнело: ещё немного и первые звёзды должны были показаться на небосводе. Голову разрывали все эти захватывающие неприличные картинки того, как они с Арсом трогают друг друга прямо как автобусе, только уже специально, без одежды и со стояком, и Шастун пытался сконцентрироваться на чём-то другом, честно, но губы Арсения ни на миллиметр не отодвигались от его шеи, скользя то вверх, то вниз. Это гипнотизировало, не оставляя в мыслях ничего, кроме горячих прикосновений. — Наша первая встреча, — прошептали прямо в ухо, и Антон вздрогнул от неожиданности, потому что слишком привык к тишине вокруг, — ты был настоящим джентльменом, а я… — тёплая ладонь накрыла пах, заставив сжавшегося Тошу ещё сильнее вдавиться бёдрами в столешницу. Это было так прямо и так близко, что быстро стало слишком недостаточно, — на самом деле, мне правда хотелось тебя потрогать, — Арсений дотронулся языком до мочки уха, посылая табун мурашек по спине Антона, и тот дёрнул Попова на себя, зажимая его руку между телами, — чтобы ты ничего не подумал, я честно случайно тогда тебя задел, но ты был таким симпатичным, а ситуация такой располагающей, что я бы точно сделал это специально через пару остановок… Это было бы не очень, — он сделал акцент на этом слове, — прилично, но сейчас же тебе нравится? Частое дыхание Антона говорило само за себя, его чуть прикрытые глаза сдавали с потрохами, а дёргающийся периодически кадык показывал, насколько сильно он заводился от одних только слов. Но прямого ответа на вопрос Арсения не последовало. — Хорошо, принимается, — улыбнулся Шастун и, не в силах больше стоять, всё-таки умостился на твёрдую поверхность столешницы. В таком положении он выглядел ещё длиннее и выше, чем был. Стало неудобно, потому что пришлось наклониться к Арсению за поцелуем, и Антон, разочарованно выдохнув, уже собрался вернуть свое тело обратно, но рука Арса на члене сжалась, скользя чуть ниже и чуть глубже: видимо, Попову было гораздо удобнее гладить его в районе паха именно так, и Шаст в который раз передумал. — А второе? — А за второе я буду считать кафе в воскресенье, всё-таки я пробыл там полтора часа в ожидании тебя, — это прозвучало непозволительно грустно даже в таком развратном положении, и Антон чуть поджал губы, искренне жалея, что то их свидание так и не состоялось. — Но меня ведь там не было… Обе арсеньевские ладони легли на бедра Шастуна, и Попов чуть отстранился, чтобы посмотреть в зелёные глаза, в которых действительно плескалось сожаление. Слишком заметное, потому что совершенно не скрываемое. — Но там был я, — повторил Арсений твёрдо и прислонился лбом к чужому лбу. — Я тебе расскажу, — он мягко, успокаивающе погладил длинные ноги, иногда соскальзывая на Антоновы ягодицы, и едва заметно ухмыльнулся. Прикрыв глаза, Арс понадеялся, что Шаст последует его примеру, потому что сейчас ему хотелось рассказать тому самую настоящую сказку, — послушай, — сказал он еле слышно и затих на секунду, давая выцепить свой голос из всех остальных звуков и сконцентрироваться на нём. — Представь, что кафе, куда я тебя пригласил, совсем небольшое, всего десять столиков по всему периметру. Там приглушённый свет из-за причудливо изогнутых ламп, тёмные обои и разноцветные подушки на каждом диванчике. Между столами высокие перегородки с кучей цветочных горшков и безделушек для соблюдения дизайна интерьера, на нашей перегородке, например, стоит маленький деревянный слоник, опирающийся на две лапы. Представил? — Арс почувствовал движение лба, касающегося собственного в молчаливом кивке, и продолжил, — Мы садимся за столик в самой глубине. Я немного опоздал, поэтому ты заранее заказал мне кофе. Очень сильно молочный раф, ведь я сказал тебе как люблю такие напитки. Людей практически нет, зато есть большая картина на стене с изображением рассыпанных по столу ягод. Я точно рассказал тебе всю её выдуманную предысторию, — Шастун улыбнулся, действительно представляя эту «философскую» картину со всеми подробностями. — Представь, что все те вещи, о которых мы переписывались, ты узнал в том кафе, пока мы говорили долго, без спешки, параллельно определяясь с заказом, — Антон подумал о том, что мог бы заказать в тот день, но ему напомнили и об этом. — Представь, что ты пил там кофе со сливками, и ели мы… может, блины с черникой? — они оба прыснули, но Арс тут же запнулся, не решаясь портить свой собственный сюжет всплывшим внезапно «может». — Прости, ты так меня заворожил тогда, что я совсем забыл, что мы заказали. Но это точно были блины, ты же поэтому приготовил их сегодня, верно? Потому что те блины нам категорически не понравились, там была слишком кислая черника. Антон засмеялся уже громче, открывая глаза. Он действительно представил себе их невероятное «второе» свидание, во время которого они так чудесно провели время, и, кажется, действительно сделал его в своей голове воспоминанием. Самым настоящим. Реальным, почти осязаемым. Антон чуть наклонил голову, смотря в так же распахнувшиеся голубые глаза напротив, и видел в них что-то щемяще-нежное, глубокое, такое необходимое для дальнейшей жизни. Кажется, для жизни ему нужны были сами эти глаза. — Представь, что я поцеловал тебя в конце, — выдохнул Арсений. — Как? — одними губами спросил Антон. — Например, вот так. И они поцеловались так целомудренно и нежно. Как будто это действительно был поцелуй из прошлого, с того их несуществующего свидания в кафе: такой атмосферный, стеснительный, милый. У Антона сорвало крышу, и он крепко обхватил Арсения ногами с вполне ясным для него самого посылом — никогда не отпускать. — Знаешь, я был согласен ещё после твоего «давай засчитаем за третье», но мне так нравится слушать, как ты говоришь. Невозможно. — А мне нравишься ты, Антон. И они больше не смогли сдерживаться. Арсений ещё раз заглянул в восхищённые глаза Антона, и поцеловал его так, будто они уже занимались сексом: мокро, глубоко, бесстыдно. Идиотская музыка, которую давным-давно никто из них не слышал, теперь стихла по-настоящему. Плейлист подошёл к концу, а их свидание только набирало обороты. Арс так уверенно водил руками по телу Шаста, что он почувствовал необходимость тоже сделать хоть что-то приятное, но едва отпустил талию Попова, как тот уложил ладони — такие теплые, большие, заставляющие задыхаться, несмотря на едва ли заметное касание к коже — на шею Шастуна, и тот забыл, что хотел сделать секундой ранее. Он упёрся руками по бокам от себя, чтобы почувствовать хоть какую-то опору, и его левую ладонь тут же пронзила невозможная острая боль. — С-сука… — прошипел Антон в поцелуй, одёргивая обожжённую кисть от поверхности плиты. Арсений не до конца понял, что случилось, но чуть отошёл, тяжело дыша, и обеспокоенно смотрел на Шастуна мутно-синими глазами. Антон не заметил его припухшую губу, как не заметил и промчавшуюся во взгляде панику, а Попов молчал, пытаясь собрать беспорядочные мысли в кучу. — Вот чёрт, — дёрнулся Арс обратно к Антону, как только к нему пришло осознание ситуации. Он взял пострадавшую ладонь в свою, стараясь не дотрагиваться до повреждённого участка кожи, и стащил парня со столешницы, планируя провести к раковине с холодной водой. — У тебя есть какая-нибудь мазь? Антон отрицательно мотнул головой, чувствуя расползающуюся по лицу улыбку. — Ты чего? — Арсений хоть и не понял сути, но тоже улыбнулся, открывая кран. — Да, блин, подумал вот, что все события моей жизни очень похожи на дебильную компьютерную игру, — Антон начал тихонько посмеиваться, подставляя ладонь под холодную воду. — Прямо сейчас прохожу уровень, в конце которого меня ждёт красивый парень. Туплю неимоверно, представляешь? Они смотрели друг другу в глаза, ощущая, что находятся в начале чего-то прекрасного. Проточная вода холодила место ожога, а горящие голубым глаза напротив наоборот разжигали Шаста изнутри. — Да, я тоже на этом уровне. Думаю вот, может, вдвоём будет легче проходить эту игру? Как ты на это смотришь? И Антон не знал, было ли это прямым предложением встречаться от Попова или просто красивым словом, подходящим к ситуации, но точно знал, что сегодня Арсений останется у него, потому что никто никого и никуда не выпустит, а завтра они назначат следующее свидание, возможно, такое же чудесное, как это.