RE: Owlet

      Химено не хотела смотреть, не хотела оборачиваться и идти следом, а потом бежать, не глядя по сторонам, туда, где слышатся грохочущие, оглушающие нежные совиные ушки взрывы, испуганные крики людей, вой сирен, хаос, паника, но ноги не слушаются, сердце стучит бешено, будто готовое вырваться из груди, а крылья онемели, крепко прижатые от испуга к спине. Будь она в воздухе, то, как многие птицы, просто рухнула бы камнем вниз от пронизывающего страха, но она на земле, и ноги все ещё могут идти, бежать, нестись вперёд, туда, куда ей, казалось бы, совсем не стоит соваться. Но там Катсуки…       Бакугоу Катсуки, которого она знала с самого детства. Задорный и бойкий мальчишка, который, когда в детстве, слабенькая и болезненная, Химено часто и подолгу проводила в своей кровати, вылечиваясь от очередной хвори, кидал в её окно мелкую придорожную гальку, чтобы заставить выйти на балкон, а потом туда же перекидывал пакетики с конфетами — фруктовыми карамельками, которую Хошизора так обожала тогда и сейчас, до сих пор, очень сильно любит. Мальчишка, который резко осекал всех, кто смел потешаться над носящей очки, чтобы скорректировать дневное зрение, которое при свете она плохо фокусировала, девочкой-совенком, и с довольной усмешкой говорил, что её личико не испортят ни одни очки, потому что Химено милая, милее всех в их группе детского сада.       Девочка, которая была достойна идти с ним рядом, а не плестись следом. То счастливое время проносилось перед глазами, словно кинолента, в ушах уже звенело, дыхание сбилось. Кашлять от долгого бега хотелось так, что, казалось, лёгкие были забиты мелким раздражающим песком, а сухое горло вот-вот закровоточит, но останавливаться нельзя, надо бежать, быстрее, туда, откуда доносятся хаотичные взрывы.       Туда, где ее лучший враг сейчас наверняка находится в полном отчаянии в плену у мерзкой черной жижи.       Путь преградила толпа и про-герои. Дальше нельзя, дальше опасно, никто не пропустит. Нечто чёрное, склизское, безобразное шло, сея хаос и разрушения, и ни один про не мог сделать ничего, кроме как защищать гражданских — внутри преступника просто подросток, разве можно его атаковать? Разумеется, ни один из героев подобным образом рисковать не станет. Поэтому они лишь защищают, безуспешно пытаясь сделать хоть что-то. Химено не может их, бессильных в подобной ситуации, винить — герои ведь тоже люди, тоже не всесильны и не всемогущи, просто немного посильнее других. Посильнее, поэтому изо всех своих сил старались минимизировать ущерб, нанесенный городу и мирным жителям, ожидая, что явится кто-то более сильный, кто-то, кто сможет совладать с чудовищем, которое внезапно овладело подростком с мощнейшей способностью.       Из-под черной слизи видны лишь ярко пылающие алые глаза. Глаза, наполненные гневом и животным страхом, от взгляда которых по коже бегут мелкие мурашки, а сердце уходит в пятки. Подобный страх, страх смерти — он знаком Химено не по-наслышке, заставляющий коченеть кончики пальцев и дышать через раз. Вода, бассейн, крики и смех, тяжёлые мокрые крылья, тянущие ко дну неглубокого школьного бассейна, удушье и плывущее сознание, при котором картинка в глазах сначала размывается, потом резко темнеет.       Смерть — самый примитивный из страхов. Но Химено никогда бы не хотела, чтобы хоть кто-то, кто ей дорог хотя бы капельку, Изуку ли, Катсуки ли, не знали подобного ужаса — хватило того, что Хошизора хранила воспоминания об этом в своем сердце, разве нужно подобное испытывать им? Разве нужно Катсуки испытывать то же отчаяние?       Месть, воздаяние — Химено злилась, казалось, даже ненавидела, но о подобном не думала никогда. Слишком жестоко.       — Катсуки…       Плакать ли, или истерично смеяться, сил не было ни на то, ни на другое. Закрыть бы глаза и больше не открывать никогда, чтобы не видеть этот ужас, зажмуриться так, чтобы в ушах зазвенело, и ничего не слышать.       Наблюдать со стороны оказалось намного больнее, чем страдать самой. Пожалуйста… Пусть эта пытка прекратится.       Ужас достиг предела в момент, когда из толпы зелёной молнией выскочил до боли знакомый, совершенно бессильный дурачок.       — Изуку… Изуку!       Ноги ватные, бессильные, уже не держат, и не слышно ничего, кроме стука собственного сердца, как ни фокусируйся. Глаза застилает непроглядная темень, густая, плотная, дыхание все сильнее спирает, что лишь усиливает панику.       Пожалуйста, хоть кто-нибудь… Она сейчас совершенно бессильна, пусть хоть кто-то спасет то, что ей так дорого!       Свет. Яркий, что даже сквозь пелену мрака, обволакивающую полуугасшее сознание, и холодные капли по макушке, по спине: дождь ли, или чертовщина какая, уже без разницы. Кто-то из прохожих придерживает за плечи и помогает прийти в чувство, а Химено не реагирует, тяжело дыша. Минута, пять, десять проходит прежде, чем она снова смогла видеть, а в ногах вновь появилась сила, чтобы стоять. Крылья бессильно упали, волочась концами по пыльному и грязному асфальту, но уже без разницы.       Кончилось… Всё кончилось. И только возвышающаяся гора мышц Всесильного, которой не было ранее и на горизонте, успокаивает: не просто так он — «Символ Мира», не по простой прихоти является кумиром тысяч, миллионов людей.       Герои… Химено не слишком восхищалась ими, считала эту профессию само собой разумеющейся в современном обществе, и всё же Всесильный был совершенно не таким, как остальные герои. Другой, благородный.       Логично, Изуку просто не мог не восхищаться именно этим человеком с самого своего детства, даже скептически настроенная по отношению к профессии героев Хошизора была готова сейчас молиться на его высокую фигуру.       Изуку отчитывали. Да Химено и сама бы дала ему хорошенько по голове за такие выходки, рвануть в самое пекло, когда даже взрослые, профессионалы ничего сделать не могут, ну что за идиот! По щекам текут, скатываясь к подбородку и капая на землю, слезы, горячие и горькие, но не от грусти, совсем нет — она просто была ужасно зла. Зла на обоих, и на Изуку, и на Катсуки, за то, что он заставил ее так сильно переживать.       — Химено… — Изуку заметил её, как только его наконец прекратили отчитывать. Химено опустила голову и вытерла слёзы рукавом школьной формы: как стыдно, рыдать вот так вот на улице…       — Не говори со мной! — Голос дрожит, срывается, а глаза горят, отёкшие от рыданий. — О чём ты думал?!       — Но Каччан… — Ну конечно, Изуку думал в этот момент только об одном, куда ему на адреналине размышлять о его бедной маме, которая не выдержит, если сын пострадает, куда думать о других своих близких людях! Невозможный… Он мог умереть, но какая ему разница, когда несётся сломя голову с призрачной перспективой хоть как-то помочь.       Если бы не Всесильный, этот идиот уже бы погиб. Так горько, что хочется кричать.       — …Домой. — Вместо криков бормотание ослабшим голоском-полушепотом. — Бегом иди домой. Никуда не сворачивая. Пожалуйста.       Она никогда не говорила так со своим самым близким другом, но сил улыбаться как ни в чем не бывало уже не осталось, все израсходованы на слезы и борьбу с внутренним отчаянием, да и желания быть мягкой совершенно никакого. Хоть раз в жизни она должна была поговорить с Изуку так же, как говорила с Катсуки, с таким же раздражением.       Он заслужил.       А Катсуки… Химено обернулась к нему, сидящему задумчиво под похвалы про-героя, и глубоко вздохнула. Можно ли сейчас с ним поговорить… Будет ли уместно? Сказать, что волновалась, боялась, переживала до истерики каждую секунду происходящего?       Да и поверит ли он… Их сегодняшний разговор закончился не лучшим образом, куда не лучшим. Он опять скажет, что она лицемерка, возможно, выпустит всю злость — ее должно быть у Бакугоу не мало, это же так оскорбительно для его гордой личности, быть в плену у злодея.       Поверит ли…       — Катсуки?       Три шага. Неизвестно, услышит ли он, ведь голосок у Химено сейчас очень тихий, и слуха у Катсуки такого, как у девочки-совенка, нет.       Поднял голову. Значит, совершенно точно услышал.       — Опять взбесить собралась? — Он очень раздражён, Хошизоре же на это откровенно наплевать: а как, в общем то, часто Бакугоу Катсуки бывает не в подобном возбуждённом состоянии? — Проваливай! Можешь смеяться сколько угодно, радоваться, думаешь же, что по заслугам получил?!       — Рот закрой! — Какой же он… Невыносимый! Чувство жалости сменилось гневом почти моментально. — Я дура, если переживаю за такого, как ты!       — Я не просил твоей жалости!       — Вот и славно! Кретин!       Очередная перебранка… Это совсем не то, чего Химено хотела, но не она виновата, что говорить с этим человеком невозможно. Устала…       Слишком шумный день, слишком много всего произошло с утра. Так устала…       А ведь будь реакция Катсуки хоть немного другой, они бы, наверное, смогли хоть раз спустя столько времени спокойно поговорить. Или реагировать иначе нужно было ей...       Как правильно, уже не разберёшь. Но сердце вновь ноет так, будто она перепугалась не с ненавистным человеком, а с кем-то очень близким.