RE: Owlet

      От налитого в чашки из тонкого узорного фарфора, настолько лёгкого, будто держишь в руке не чашку совсем, а пушистое птичье перо, чая, вверх мерно и плавно поднимался мягкой дымкой горячий пар.       — Она сегодня тоже будет сдавать экзамен? Твоя племянница.       Директор академии Юэй, маленький и пушистый, с любопытством глядел своими бусинками-глазками на расположившуюся напротив женщину, чьи янтарно-желтые глаза с хищными вертикальными зрачками — черными щелчками на солнечно-золотистом фоне — сияли глубокой мудростью и силой. Женщина, казалось, не обращала на своего собеседника никакого внимания, рассматривая переливающийся в солнечном свете, льющемся из неприкрытого окна, медовыми бликами напиток и о чем-то тяжело, шумно вздыхая.       — Переживаешь за нее, Харуна? — На прямой вопрос, заданный в лицо, женщина никак не смогла избежать ответа. Она крепко сжала маленькими тонкими пальчиками ручку чашки и нахмурила темные брови:       — По факту, не должна. Из детей Хикари меня помнит только Хикару, а Химено была совсем малышкой, когда мы поругались. Прошло тринадцать лет… Я уже не должна ничего чувствовать к этому ребенку…       — Но ведь чувствуешь? — Незу слишком проницателен. Лицо Харуны недовольно кривится, она залпом выпивает обжигающее язык, щеки, глотку содержимое чашки и подходит к окну, где через ворота Геройской Академии проходят один за другим потенциальные ученики. — Ты никак не можешь изменить то, что она дочь твоей старшей сестры, поэтому мучаешься. Не хочешь помириться с сестрой?       — Она первая сказала, что не простит меня, — категорически отмахнулась от предложения женщина, чей голос стал грубее, будто рычал, такой ее редко можно было увидеть: героиня Дикий Ангел всегда показывала только «ангельские» черты своего характера, предпочитая прятать злость или раздражение под мягкой улыбкой. — Так испугалась за свою семью, что разорвала отношения с родной сестрой… Пока Хикари сама не решит помириться, я не пошевелю и пальцем.       — Это относится и к твоей племяннице? — Незу сделал аккуратный маленький глоток из чашки, глядя на женщину, не отрывающую взгляда от ворот, будто ожидающую чего-то только ей одной ведомого, заставляющего кусать розоватые, уже истерзанные многочисленными укусами губы и щипать саму себя за тыльную сторону ладони в нервном напряжении. Где же она… Девочка, которую Харуна в последний раз видела, когда малышке было два годика, единственная из детей старшей сестры, кто обрёл наиболее сильную смесь способностей отца и матери: пусть крылья далеко не абсолютно белые, как у Хикари или Харуны, а травянисто-шоколадные в мелкую крапинку снаружи, но сильные и большие, способные без проблем поднять ее в воздух… Единственная из троих детей Хикари, да даже из троих детей самой героини тоже, кто, как и Харуна, вполне способен стать героем, если приложит как следует усилия, девочка с сильными крыльями и слабым сердцем… Как она вообще со своей боязнью причинить кому-то боль решила стать героиней, она ведь даже в два годика плакала от того, что наступила на муравья? Как же теперь ей в голову пришло…       Вид знакомых волос цвета молочного шоколада и широких крапчатых крыльев заставил кровь резко отлить от головы и конечностей: Харуна почувствовала холод и висками, и кончиками пальцев, и мгновенно вспотевшими ладонями — эта девочка так сильно выросла, когда успела? Тринадцать лет пролетели слишком быстро, и воспоминания о той малышке с грустными черными омутами глаз растворились, словно утренняя дымка перед рассветом. Она узнала ее практически сразу, с первого взгляда, Хикару ведь изредка, но отправлял любимой тётушке фотографии: и Химено, и Рин, и его самого, все эти снимки детей своей сестры она хранила так бережно, как только могла.       Но фотографии и реальность не похожи друг на друга. Химено уже не ребенок… Пусть Харуна и говорила себе это много раз когда смотрела на снимки и тяжело вздыхала, скучая по любимым племянникам, но признать этот факт не получается, даже увидев вживую, насколько она стала взрослее.       — Как думаешь, она справится? — Вопрос сорвался с губ прежде, чем Харуна успела об этом подумать. Незу беззлобно усмехнулся, вновь поднося чашку с чаем к мордочке:       — Кто знает. Если она пошла в тебя, то наверняка пройдет. Ты ведь в свое время тоже была той ещё альтруисткой, помнишь?       — Это стоило мне мизинца, как не помнить. — Харуна с отвращением покосилась вниз, на свою искалеченную левую руку, где самый маленький из пальцев был лишён фаланги с ногтем: — Не хочу, чтобы она повторяла мои ошибки, поэтому надеюсь, что она отбросит свою доброту.       Окно резко распахнуто. Дикий Ангел отставляет чашку на стол и садится на подоконник, вдыхая травянисто-цветочный аромат весеннего утра.       — Уходишь? — На вопрос Незу женщина утвердительно кивает головой. — Даже ни с кем не повидаешься?       — Я только помешаю проведению экзамена. — Ещё один тяжёлый вздох. Лицо, руки, тело Харуны стали стремительно покрываться перьями, она уменьшилась в размерах, взмахивая руками — крыльями, встрепенулись в последний раз, чувствуя, что окончательно обратилась кончиком хвоста, и оторвалась от подоконника, пикируя с высоты самого последнего этажа школьного здания прямо в дневные лучи света. Совы не различают цвета днём, они почти беспомощны, летая до наступления сумерек, но Харуну это не слишком волновало.        К обоим телам она уже привыкла идеально, настолько, что не важно, день или ночь, ориентироваться ведь можно по слуху, а не по неидеальному зрению?       Правда, белая полярная сова, летящая в японском небе при свете дня — явление довольно удивительное. Химено, глядящая на проплывающие по безоблачному небу облака, удивилась тоже: нечасто увидишь такое чудо природы, ну да ладно, она же сорок пять минут ехала до ЮЭЙ не для того, чтобы рассматривать птиц в небесных чертогах.       — Чего зависла? — Грубый голос Катсуки со спины отвлёк от размышлений о птицах. Химено вздрогнула и резко обернулась, встречаясь своими угольно-черными глазами с его кроваво-красными, неожиданно спокойными для, казалось бы, такого вспыльчивого человека как он. — Булками шевели и иди вперёд.       — Катсуки… — Дыхание на мгновение перехватило, но это мгновение, казалось, длилось вечность, настолько сильно у Химено похолодело в затылке от голоса Бакугоу. Воспоминания того дня вернулись стремительным потоком, нахлынули лавиной, удушая, выдавливая уже, казалось, высохшие слезы, которые накатывали только, разве что, во сне. Химено сглотнула слюну, пробивая застывший поперек глотки удушливый ком, не дававший сделать даже вдоха: — Ты… В порядке?       — Не твое дело. — Ответ абсолютно грубый, и в его духе, значит, жить будет. Хошизора поймала себя на мысли, что зря вообще решила с ним заговорить, но вслух не произнесла, не хватало ещё поругаться сейчас, перед экзаменом, кто да она настолько уставшая, что неизвестно, как долго сможет держать винтовку.       Как долго… Все, о чем Химено могла думать с утра, это то, что поясницу и руки неистово ломит — вчера она занималась до тех пор, пока не кончились силы, пока мишень не начала плыть в глазах, пока крылья не сложились на летной практике посреди заброшенного пустыря, где ее никто не увидит и не оштрафует за использование способности. Завтрак не лез в глотку, мутить начинало от каждого глотка чая, поэтому, собравшись наспех, повесив на плечо лямку футляра пневматической винтовки, которую брат презентовал ей прошлым вечером, она выбежала из дома, едва ли пробормотав «увидимся вечером» обеспокоенно глядящей на некогда гладкие и ухоженные, а теперь испещренные жёсткими мозолями ладошки своей младшей, всегда болезненной и слабенькой, но так заметно окрепшей за последний год дочери, маме.       — Собираешься торчать здесь, пока ворота не закроются? — Очередная колкость от Катсуки, на которую Химено лишь хмыкнула, ускоряя шаг: она не собиралась ему уступать, не хотела плестись следом, они ведь всегда ходили наравне… Пусть он и замедлял намеренно шаг, чтобы Хошизора со своими коротенькими ножками и слабыми легкими, из-за которых задыхалась, стоило ей пробежать пару метров, могла за ним поспеть.       Она хотела сказать что-то колкое и обидное Бакугоу в лицо, собиралась вновь поругаться, как всегда случалось, стоило им оказаться в метре друг от друга, но все горькие и злые слова забылись, когда впереди замаячили знакомые темно-изумрудные кудри мальчишки, с которым поговорить в последние десять месяцев было куда сложнее, чем с Катсуки, давнего друга, который так подозрительно отстранился, он одного вида которого по сердцу разливалась густая горькая обида: она так и не смогла смириться с тем, что Изуку от нее что-то скрывает. И все же, она соскучилась… Раздражение быстро сменилось вяжущей на кончике языка горечью и высушивающей до першения глотку тоской: он так поменялся за это время… Кажется, возмужал, стал шире в плечах еще сильнее, чем в прошлый их разговор, неужели всё это мышцы?       — Собираешься снова побежать к нему, да? — Бакугоу рычит, словно загнанный зверь, но Химено все равно. Изуку… Не вспоминал о ее существовании за это время ни разу, хотя поступать в ЮЭЙ она решила именно потому, что думала, ему будет одиноко одному, ведь даже если практические испытания на геройский факультет он завалит, с его живым умом Мидория вполне мог бы успешно учиться на общеобразовательном или управленческом факультетах. Тем не менее, они с Изуку провели столько лет вместе как лучшие друзья, но он так просто игнорировал ее существование почти год, разве это не значило, что их дружба ослабла? Возможно…       Если в детстве Химено была нужна Изуку, потому что всегда защищала и была рядом, теперь, когда они вырвались из вечного плена одной и той же компании, кочующей из детского сада в младшую и среднюю школу, ее опека ему просто не понадобится? И все же…       — Изуку, — она окликнула его почти механически, чтобы получить в ответ лучезарно-радостную улыбку, по которой так сильно скучала:       — Химено! Ты как?.. Твои руки уже в порядке?       — Нашел, за что беспокоиться, — она лишь хмыкнула, отворачиваясь и оттягивая ниже рукава матроски, чтобы бинты не выглядывали так заметно. — Я в порядке. Сам как?       — А, ну… — он нервно зачесал затылок, изо всех сил пытаясь уйти от ответа, — я… Нормально? Думаю, что готов… Вероятно…       Ему не дали договорить, с силой толкнув плечом: Катсуки изо всех сил показывал свое недовольство, а разговоры вокруг только заставляли его кипеть сильнее: хотя происшествие со злодеем было целых десять месяцев назад, его не забыли до сих пор, что раздражало от каждого упоминания. Для Катсуки это было огромным позором…       — Увидимся в зале, Изуку. — Химено могла бы остаться с лучшим другом подольше, они ведь не общались так долго, но ничего не могла с собой сделать, слыша каждое шушуканье вокруг, каждое упоминание Бакугоу, отчетливо разбирая его собственное раздраженное бормотание, от которого сжималось сердце настолько, что слезы выступали в уголках глаз… Она пошла быстрее, догоняя Бакугоу и идя ровно рядом, не сзади и не спереди. Вровень, как когда-то в детском саду, и абсолютно молча — для них обоих это будет небольшая поблажка, пусть кошмары со дном бассейна все еще преследуют каждую ночь, пусть гнев и глубокая, словно омут, безбрежный и бездонный, обида никуда не делись, можно ведь недолго вот так пройтись рядом? А Изуку…       Химено обернулась и закусила губу, видя, как миловидная шатенка в клетчатом шарфе приветливо улыбается ее другу детства: у Изуку все хорошо и так, без нее. Времена, когда они ничего не могли друг без друга прошли, уступая место совершенно новому времени, в котором они больше совсем не неразлучные.       — Теперь увидела? — Это были последние слова Катсуки перед тем, как они вошли в здание. Губы Химено сжались в тонкую бледную полоску, девушка подтянула лямку чехла винтовки и крепко схватилась за нее до побелевших костяшек пальцев. Ей не обидно… Возможно, только самую малость грустно, что все заканчивается: и детство, неумолимо бегущее к своему завершению, и дружба, которая, казалось, вечна — словно песок сквозь пальцы, словно горящее в обжигающем пламени перо. Всё уходит.       И даже чувства, которые, кажется, не вытравить никаким ядом, не смыть никаким временем, притупляются, будь то кипятящая кровь ненависть или смягчающая любой гнев и любое раздражение привязанность.       Так или иначе, практический экзамен ЮЭЙ, ознаменованный громким голосом Сущего Мика и тихим бормотанием Изуку под боком начался. Химено расчехлила винтовку и размяла крылья, переодевшись в спортивную форму: все, что ей нужно, это попасть снарядом в незащищенную область между пластинами панциря роботов… Для этого ей хватит высоты полета, остроты зрения и умений, полученных во время стрельбы по движущейся мишени. Роботы ведь не люди, их не должно быть жалко…       Они — такая же мишень, как в тире, не больше не меньше. Это то, что внушала себе Химено, когда направляла дуло винтовки на первого робота, ведь, пусть с течением времени она тоже изменилась, повзрослела, стала серьезнее, то, что Хошизора Химено абсолютно ненавидела кровь и насилие, оставалось абсолютно неизменным.