Я так соскучился...

Неделя не закончилась. Она осела в стенах Слизерин-менора тяжелым, липким слоем, как копоть после пожара, который давно потушили, но запах все равно въелся в дерево, ткань, кожу и дыхание. Гарри перестал считать дни почти сразу. Сначала потому, что дни здесь ничем не отличались друг от друга. Потом потому, что отличались слишком сильно. Каждый приносил что-нибудь новое: чужую боль под ребрами, тихий шорох крестражей в глубине дома, взгляд Тома, остановившийся на нем на секунду дольше положенного, или собственное желание сделать шаг к двери и проверить, отпустит ли менор. Он не проверял. Не потому, что боялся Тома. Это было бы проще. Почти удобно. Гарри боялся того, что дверь откроется. Боялся, что сможет уйти, и все равно останется. В библиотеке было теплее, чем в остальных комнатах. Не уютно — Слизерин-менор вообще не умел быть уютным, слишком старый, слишком породистый, слишком долго молчавший, — но теплее. Камин горел почти постоянно. Высокие стеллажи уходили в тень под потолком, книги стояли ровными темными рядами, и иногда Гарри казалось, что они смотрят на него корешками, как закрытыми глазами. После кабинета, после первой вспышки, после кухни, где молчание между ними впервые перестало резать, они почти незаметно перебрались сюда. Не договорились. Не решили. Просто однажды Гарри пришел с книгой, Том уже был там, а потом это стало повторяться. Так, наверное, и появляются привычки. Не с выбора. С усталости. Гарри сидел в глубоком кресле у окна, поджав под себя одну ногу. На коленях лежал фолиант в потрескавшейся коже. Книга была тяжелой, неприятной на ощупь, с пожелтевшими страницами и запахом пыли, воска и старых заклинаний. Переводные чары Тома дрожали на строках тонкой серебристой пленкой, но смысл все равно приходилось выцарапывать из текста почти физически. Древний автор писал так, будто ненавидел будущих читателей. Гарри потер переносицу и снял очки. — Проклятые ученые, — пробормотал он. — Нельзя было написать: «Не трогайте странную магию, если не знаете, куда она ведет»? От письменного стола у камина донеслось тихое: — Тогда книга была бы значительно короче. Гарри посмотрел на Тома поверх оправы. Реддл сидел за столом прямо, почти безупречно. Слишком прямо для человека, которого еще несколько дней назад собственная разорванная душа пыталась вывернуть наизнанку. Черные волосы с легкой волной падали на лоб; он не убирал их, будто не замечал. Голубые глаза были спокойными. Почти. Иногда в них проступал алый отблеск. Быстро, как кровь под водой. Гарри ненавидел, что начал замечать такие вещи. — Ты мог бы предупредить, что эта библиотека написана людьми, которые получали удовольствие от чужих страданий. — Я предполагал, что ты это поймешь сам. — Как мило. Вера в мои умственные способности. Редкий подарок. Том поднял взгляд. В нем не было насмешки. Только усталое, осторожное внимание. — Я никогда не считал тебя глупым, Гарри. Имя легло между ними мягко и слишком тяжело. Поттер отвернулся первым. — Значит, у тебя были другие недостатки. Том ничего не ответил. И это раздражало сильнее, чем ответ. Раньше молчание Волдеморта было угрозой. Молчание Тома оказалось хуже. В нем не было нападения, только место, куда Гарри мог сам положить любую правду. О вине. О страхе. О том, что он устал. О том, что ему страшно уходить и страшно оставаться. Он снова надел очки и уткнулся в книгу. Слова плыли по странице. «Связь, возникшая не из договора, но из взаимного признания магии, не является цепью в прямом значении. Цепью ее делает сопротивление сторон, несоответствие долга и воли, а также нарушение целостности одного из участников союза...» Гарри замер. Перечитал. Еще раз. Том поднял голову не сразу. Сначала дрогнула связь — тонко, почти незаметно, как натянутая нить, по которой провели ногтем. Потом Гарри почувствовал чужое внимание. Не взгляд даже. Внутренний поворот в его сторону. — Что ты нашел? — Не знаю. Ответ вышел слишком быстро. Том медленно закрыл свою книгу. Гарри сжал пальцы на краю страницы. Бумага хрустнула. «Связь ищет равновесие. Если одна сторона повреждена, вторая может стать временной опорой. При этом опора не должна быть принуждением. Магия, принятая добровольно, стремится сохранять обоих участников. Магия, принятая из страха, превращается в тюрьму». Гарри стало холодно. Он вспомнил кабинет. Тома на полу. Кровь на коже. Алые глаза. Крестражи, которые не просто бушевали — искали. Не могли найти. Бились о собственную пустоту, как о стекло. Вспомнил себя. Как пошел к нему ночью, хотя мог не идти. Как заговорил на парселтанге, хотя ненавидел этот язык. Как держал Тома, пока тот дрожал, и думал не о том, что перед ним бывший Темный Лорд, а о том, что если он отпустит — тот развалится. Гарри тихо рассмеялся. Смех получился неприятным. Сухим. — Конечно. — Гарри. — Нет, все в порядке. Просто чудесно. Великолепно даже. Я, кажется, опять нашел способ быть полезным не там, где надо. Том встал. Не резко. Осторожно. Но связь все равно отозвалась чужой тревогой, и Гарри захотел швырнуть в него книгой. — Не подходи. Том остановился сразу. Это тоже было невыносимо. Гарри ненавидел, когда его слушались так бережно. Словно он мог разбиться от любого движения. Словно Том видел трещины, которые сам Гарри предпочитал не замечать. — Я не держу тебя здесь, — сказал Том. Гарри поднял на него глаза. — А кто держит? Тишина стала густой. — Связь, — ответил Том. — Неправда. Слово сорвалось сразу. Жестко. Гарри медленно поднялся. Книга соскользнула с колен и ударилась о пол раскрытыми страницами. Камин треснул. Где-то в глубине дома что-то ответило тихим, почти болезненным скрипом. — Связь не заставляла меня идти к тебе, когда тебя выворачивало наизнанку. Связь не заставляла говорить с твоими проклятыми осколками. Связь не заставляла сидеть здесь и читать эту древнюю дрянь, пока Гермиона, наверное, готовит план моего спасения, а Андромеда ждет хоть одной нормальной весточки. Это я. Всегда я. Великий идиот Поттер, который не умеет проходить мимо чужой смерти. — Это не идиотизм. — Правда? А как называется? Том смотрел на него очень спокойно. Слишком спокойно. — Милосердие. Гарри отшатнулся так, будто его ударили. — Не смей. В голосе было столько злости, что даже он сам услышал, как она треснула посередине. Том побледнел. — Я не обесцениваю... — Именно это ты и делаешь. Подбираешь красивое слово, чтобы это выглядело лучше. Милосердие. Долг. Союз. Защита. Связь. Можно еще написать на гербе: «Поттер снова не справился с инстинктом умереть за кого-нибудь». Том сделал вдох. Медленно. — Ты не обязан умирать за меня. — Зато, видимо, обязан держать тебя живым. Алый отблеск прошел по глазам Тома и исчез. Не вспышка. Боль. Гарри хотел остановиться. Правда хотел. Но внутри уже поднималось что-то другое — не совсем его ярость, не совсем его страх. Старое, шипящее, знакомое до отвращения. Оно не брало контроль. Пока нет. Просто смотрело из глубины. — Я нашел, — сказал Гарри глухо. — В книге. Это не новая метка. Не уникальное проклятое чудо Поттера. Такое уже было. Магия может связать двух магов для защиты. Может чувствовать боль, может звать, может держать, пока не станет безопасно. Потом связь успокаивается. Остается как... как пульс. Как доказательство, что другой жив. — Это хорошо. — Да? — Гарри усмехнулся. — Прекрасно. Когда ты «успокоишься», я смогу уйти. Когда твои крестражи перестанут сходить с ума. Когда метка перестанет орать. Когда все это перестанет быть тюрьмой и станет просто очень странной семейной проблемой. Том не шелохнулся. — Но ты не веришь, что это случится. — Я верю, что что-то не так. Гарри посмотрел на страницу у своих ног. Там, среди тяжелых оборотов, было главное. Не союз. Не метка. Не долг. Целостность. — Тебе чего-то не хватает, — сказал он. — Не магии. Не силы. Осколка. Том закрыл глаза. Вот так просто. Будто тоже знал. Будто знал все это время, но боялся назвать. Поттер почувствовал, как в груди становится пусто. — Тот, что был во мне, должен был умереть в лесу. — Да. — Но я чувствовал его после. Не как раньше. Не как чужой голос в голове. Скорее... как место, где что-то должно быть. Как заноза, которую вытащили, а боль осталась. Я думал, это просто травма. Смешно, да? Очень удобно списывать все на травму, когда вся жизнь выглядит как один длинный проклятый симптом. — Гарри... — Не надо. Он сам не заметил, как отступил от кресла. Между ним и Реддлом было несколько шагов, но казалось — вся жизнь. Чулан под лестницей. Кладбище. Министерство. Пещера. Астрономическая башня. Лес. Гриммо с пустыми бутылками и книгами, в которых он искал ответ, не зная вопроса. — Последний осколок не исчез, — сказал Гарри. — Не полностью. Он затаился. Спасся. Врос в меня настолько, что я перестал понимать, где он, а где я. Дом стал тише. Даже огонь в камине будто перестал трещать. Том смотрел на него с таким выражением, что Гарри захотел отвести взгляд. Вина. Ужас. И что-то еще, почти отчаянное. — Я должен был сберечь тебя. — Ты пытался меня убить ребенком. — Не я. — Удобно. — Не удобно, — Том сказал это резко, впервые за весь разговор. Алый цвет вспыхнул в его глазах и тут же утонул в голубом. — Не чисто. Не легко. Не освобождает. Но тот, кто пришел в Годрикову Лощину, не был мной в полном смысле. И все равно это моя вина, потому что я создал его. Я расколол себя. Я дал этому случиться. Я оставил тебя с тем, что не должен был создавать. Гарри молчал. Вот это было хуже любых оправданий. Реддл не пытался убежать от вины. Не размывал ее. Не перекладывал. Просто стоял в ней, как в холодной воде. — Я не знаю, кто пытался убить тебя в битве, — продолжил он тише. — Не знаю, что именно вмешалось. Но осколок должен был погибнуть. Если он не погиб, если он спрятался в тебе... — Значит, я все еще твой чертов контейнер. — Нет. Слово прозвучало так жестко, что Гарри моргнул. Том сделал шаг. Остановился, вспомнив запрет. Пальцы его сжались. — Никогда не называй себя так. — А как мне себя называть? — Живым. Гарри засмеялся. Снова. На этот раз смех дрогнул и распался почти сразу. — Потрясающе. Просто новый уровень оптимизма от Тома Реддла. — Я серьезен. — Это-то и пугает. Он хотел сказать что-то еще. Что-нибудь злое, колкое, спасительное. Но не успел. Связь дернулась. Не снаружи. Изнутри. Поттер схватился за край кресла. Мир качнулся. В висках ударило горячим, алым, и на миг библиотека исчезла. Остался только шепот. Не слова даже — намерение. Не подходи. Нельзя. Он наш. Том тоже почувствовал. Гарри увидел это по лицу: как тот побледнел, как напряжение прошло по плечам, как глаза стали красными почти полностью. — Гарри, — сказал он. — Посмотри на меня. — Не командуй. — Я прошу. Вот это было нечестно. Гарри поднял голову. И что-то внутри него открыло глаза. Мир стал слишком четким. Стеллажи, огонь, лицо Тома, белая кожа на костяшках его пальцев. Все было резким, болезненным, будто кто-то снял с реальности тонкую защитную пленку. Крестражи в Томе замерли. Гарри не видел их, но чувствовал. Как темная вода перестала двигаться. Как несколько изломанных, голодных, испуганных частей души повернулись к нему. Узнали и испугались. — Поттер, — сказал Том, и в этом старом обращении почему-то было больше страха, чем в имени. — Борись. Гарри хотел ответить, что борется всю жизнь и ему, если честно, уже надоело. Но рот открылся сам. — Он не твой. Голос был его и не его. Ниже. С шипением, которое пробирало до костей. Парселтанг скользнул по библиотеке холодной змеей. Глаза Тома стали совсем алыми. — Не трогай его. Гарри улыбнулся чужой улыбкой. — Поздно. Тело поднялось. Резко, неестественно, словно его дернули за невидимые нити. Кресло отъехало назад и ударилось о столик. Книга осталась на полу раскрытой страницей вверх. Гарри слышал себя издалека и был где-то внутри. Он пытался вцепиться в собственные пальцы, в дыхание, в боль от перстня на руке. Но осколок был слишком старым. Слишком привычным. Он жил в нем с детства, пережил страх, одиночество, чулан, шрам, школу, войну. Он знал все ходы в этом доме. В этом теле. — Ты всегда опаздываешь, — сказал осколок голосом Гарри. — Всегда. В Годриковой Лощине. В лесу. Сейчас. Том не двигался. — Я здесь. — Но не тогда. Удар был без палочки. Магия сорвалась с руки грубо, рвано, почти дико. Тома впечатало в стену у камина. Воздух вышибло из его легких, но он не поднял палочку. Не защитился. Только смотрел на Гарри так, будто каждое движение могло ранить сильнее заклинания. Невидимые путы стянули его запястья. — Сопротивляйся, — выдохнул Том. — Не мне. Ему. — Мальчишка слаб, — прошипел осколок. — Он устал. Он хочет, чтобы кто-нибудь решил за него. Гарри вздрогнул. Глубоко внутри, там, где он еще оставался собой, что-то отозвалось болью. Потому что это было почти правдой. Он действительно устал. Хотел, чтобы кто-нибудь забрал у него выбор, ответственность, долг, необходимость снова быть правильным. Хотел лечь на пол и не вставать. Хотел, чтобы мир наконец понял: он тоже человек, а не заклинание против чужих ошибок. — Гарри, — сказал Том. — Ты не слаб. Тихо. Не приказ. Не зов хозяина. Просто имя. — Ложь, — осколок оскалился. — Нет, — Том дернул руками, но путы держали. — Слабые не доходят до леса. Слабые не возвращаются. Слабые не держат чужую душу столько лет и не остаются людьми. Гарри задохнулся. На секунду алый цвет в глазах дрогнул. Сквозь него прорвалась зелень. Крестражи в Томе зашевелились. Они боялись. Гарри чувствовал этот страх, как холодные пальцы у горла. Но вместе со страхом пришло другое — узнавание. Они тянулись не к осколку. К нему. К Гарри. К тому, кто говорил с ними на парселтанге, когда они рвали Тома изнутри. К тому, кто не ушел. К тому, кто держал. Тени в библиотеке поползли по стенам. Огонь в камине вытянулся тонкими языками. В стекле окна мелькнули алые отблески. Крестражи не могли выйти, не могли стать телом, не могли схватить. Они умели только шипеть, царапать воздух и пытаться быть услышанными. И они заговорили. Не красиво. Не ласково. Они не умели ласково. «Вернись». «Не дай ему». «Ты наш». «Живой». Слова ломались, накладывались друг на друга, шли то на парселтанге, то почти без языка, чистым ощущением. Дом дрожал. Том смотрел на Гарри, не моргая. Осколок внутри него взвыл. Гарри упал на колени. Удар о паркет отдался болью в бедрах и позвоночнике. Воздух вернулся в легкие резким, рваным вдохом. Алый цвет ушел не сразу — соскальзывал медленно, как кровь с пальцев. Гарри вцепился в пол. — Тихо, — прошипел он сам. Свой голос. Сломанный. Низкий. Но свой. Парселтанг рвался из горла легче английского. «Тихо. Я здесь. Я слышу. Я не отдам. Ни тебя. Ни его. Никого». Путы на запястьях Тома исчезли. Он не подошел сразу. И за это Гарри был ему благодарен почти до боли. Несколько секунд Том просто стоял у стены, тяжело дыша, с красным следом на скуле и темными волосами, упавшими на лицо. Потом сделал шаг. — Можно? Гарри хотелось рассмеяться. Бывший Темный Лорд спрашивал разрешения подойти к человеку, который только что впечатал его в стену. — Не знаю, — выдавил он. Честнее ответа не было. Том опустился рядом на колени, но не коснулся. — Тогда я буду здесь. Гарри сжал губы. Слезы пришли без предупреждения. Не бурно, не красиво. Просто потекли по лицу, горячие и унизительные. Он опустил голову, потому что смотреть на Тома было невозможно. — Я не хочу быть этим, — сказал он. — Не хочу быть местом, где все прячут свои проклятые куски. — Ты не место. — Я знаю, как это выглядит. — Ты человек. — Очень убедительно, спасибо. Запиши на пергамент, буду перечитывать по утрам. Том выдохнул. Почти усмешка. Почти боль. — Гарри. Я не позволю тебе говорить о себе так, будто твоя жизнь стоит меньше моей целостности. Гарри поднял голову. — А если выбирать придется? Вопрос повис между ними. Том побледнел сильнее. — Тогда я выберу тебя. Гарри хотел поверить. И именно поэтому стало страшно. Он отвернулся, но Том все-таки осторожно коснулся его плеча. Не удержал. Не притянул. Просто дал точку, за которую можно было зацепиться. Поттер не отстранился. Через несколько минут он сам наклонился вперед и уткнулся лбом в плечо Тома. Стыдно, неправильно, слишком близко. Но сил держаться отдельно больше не было. Реддл обнял его не сразу. Сначала замер, будто боялся спугнуть. Потом положил руку ему на спину. Крепко. Осторожно. — Прости, — сказал он почти беззвучно. — За что именно? Список длинный. — За все, что в нем есть. Гарри закрыл глаза. Это было несправедливо. Слишком просто и слишком поздно. — Я не хочу здесь оставаться, — прошептал он. — Но если уйду, ты развалишься. Они развалятся. И я буду знать. Я буду чувствовать. И не смогу жить с этим. — Я знаю. — Ненавижу, когда ты говоришь «я знаю». — Тогда скажу иначе. Я найду способ. — Ты уже находил способы. Обычно все заканчивалось трупами. Том вздрогнул. Гарри почувствовал это телом и тут же возненавидел себя за то, что ударил туда, где больно. — Извини. — Ты имеешь право злиться. Гарри замолчал. Это было хуже. Опять хуже. Они сидели на полу библиотеки среди пыльных книг, чужих теней и древней магии, которая смотрела на них со страниц, как свидетель. Камин горел. Дом молчал. Крестражи внутри Тома затихли не окончательно, но глубже, чем прежде. Гарри плакал тихо, беззвучно. По себе. По войне. По тому, что даже после победы внутри него оставалось поле боя. Том держал его и ничего не требовал и этого оказалось почти достаточно.

***

На следующее утро Гарри проснулся до рассвета. Не от кошмара. Не от боли. От слишком ровной тишины. Он лежал на спине в спальне, которую менор выделил ему в первый день, и смотрел в потолок. Серый свет просачивался сквозь тяжелые шторы. Камин погас. В комнате было холодно, но не мертво. Старые дома не остывали до конца, если в них кто-то снова начинал жить. Внутри было странно. Связь пульсировала ровно, спокойно, почти нежно. После вчерашнего это спокойствие казалось издевательством. Там, глубже, где он привык не смотреть, осколок молчал. Не исчез. Не ушел. Просто затаился. И в этой тишине пришла мысль. А что, если все это не его? Гарри резко сел. Холодный воздух ударил по коже. Сердце забилось быстрее. Не его жалость. Не его тревога за Тома. Не его желание идти в библиотеку и проверять, как тот держится после вчерашнего. Не его злость, когда крестражи причиняли Тому боль. Не его тепло, которое появлялось в груди от чужой усталой улыбки. Осколок прожил в нем годы. С детства. Он мог пустить корни куда глубже, чем шрам. В магию. В кровь. В парселтанг. В саму привычку чувствовать мир. Гарри посмотрел на руки. На перстень Блэков. На скрытую под рукавом метку. Он всю жизнь пытался доказать, что принадлежит себе. Не пророчеству. Не Дамблдору. Не Волдеморту. Не ожиданиям магического мира, который сначала превратил его в легенду, а потом удивился, что легенда умеет истекать кровью. И теперь не мог понять, есть ли в нем хоть одно чувство, которое точно его. — Прекрасно, — сказал он пустой комнате. — Просто отлично. Новый уровень личной свободы. Голос прозвучал хрипло. Он встал, подошел к окну и прижал ладонь к стеклу. За садом светало. Гравийные дорожки были серыми, розы стояли темными пятнами, теплица вдалеке блестела влажными стеклами. Мир за стенами существовал. Гриммо. Гермиона. Андромеда. Тедди, который не знал, что его крестный отец снова застрял в чужой войне. Гарри мог вернуться. Наверное. И не знал, хочет ли. Если бы Том запер его, можно было бы злиться. Если бы менор не выпускал, можно было бы искать способ сломать защиту. Если бы связь держала физически, можно было бы назвать ее проклятием. Но его держало сомнение. Свое ли желание остаться? Своя ли боль, когда Том отводит взгляд? Своя ли почти болезненная нежность к человеку, которого он должен был ненавидеть до конца жизни? Гарри закрыл глаза и прислонился лбом к стеклу. — Ну что, Поттер, — прошептал он. — Умереть оказалось проще, да? Ответа не было. Только связь, тихая и ровная. Как чужой пульс под его кожей. В ванной он долго держал руки под холодной водой. Не ждал, пока нагреется. Боль в пальцах помогала. Ненадолго, но помогала. В зеркале на него смотрел бледный парень с зелеными глазами, очками-велосипедами, растрепанными черными волосами и лицом человека, который слишком долго делал вид, что справляется. Никаких алых вспышек. Никакой очевидной чужой воли. Только он. Или то, что от него осталось. — Доброе утро, — сказал Гарри отражению. — Ты все еще не понимаешь, кто ты. Зато хотя бы проснулся. Отражение не улыбнулось и правильно сделало.

***

Следующие две недели не были спокойными. Спокойствие вообще оказалось словом из чужой жизни. Из тех, где люди просыпаются, завтракают, идут по делам, возвращаются домой и не проверяют каждое свое чувство на предмет проклятия. Но эти две недели были ровнее. Вспышки у Тома продолжались. Короткие, злые, как судороги. Иногда алый цвет пробивался в глазах, когда он поднимал чашку. Иногда пальцы замирали над страницей, и Гарри чувствовал, как внутри Реддла что-то скребется изнутри, ищет недостающий край. Тогда Гарри говорил. Не всегда на парселтанге. Иногда по-английски. Иногда вообще без слов — просто оставался рядом, пока крестражи понимали, что их слышат, что их не запирают в темноте, что Гарри не уходит. Том каждый раз благодарил взглядом. Ни разу вслух. Библиотека стала их общим местом. Гарри читал у окна. Том работал за столом или делал вид, что работает. Между ними стояли чай, чернила, стопки книг и то странное молчание, которое перестает быть пустым, когда в нем достаточно долго живут двое. Иногда Гарри ловил себя на том, что ждет шагов в коридоре. Иногда Том входил, и воздух становился легче. Иногда Том уходил, и Гарри ненавидел комнату за то, что она сразу становилась слишком большой. Он старался не думать об этом, но получалось плохо. Без огневиски мысли были слишком острыми. На Гриммо алкоголь делал мир мутным, но мягким. Здесь все было ясным. Жестоким. Книги не спасали, только давали другой способ не кричать. Гарри читал историю родов. Древние союзы. Старые договоры, в которых люди писали о долге так, будто долг не мог ломать кости. Трактаты о душе, где авторы рассуждали о целостности мага с такой спокойной жестокостью, что Гарри хотелось поднять их из могил и заставить провести хотя бы одну ночь с крестражем под кожей. Том иногда помогал с переводом. Иногда спорил. Иногда молчал так долго, что Гарри не выдерживал первым. — Ты всегда так смотришь на книги, будто они тебе что-то должны? — Некоторые должны. — Деньги? Извинения? Моральную компенсацию? — Ответы. Гарри хмыкнул. — Ответы редко приходят из книг. Обычно из книг приходит головная боль. — И все же ты читаешь. — Я героически страдаю ради общего дела. Том посмотрел на него поверх страницы. — Ты не обязан героически страдать. — Слишком поздно. Бренд сформирован. На этот раз Реддл почти улыбнулся и Поттер почувствовал, как от этой почти-улыбки внутри становится теплее. Сразу стало страшно. Он уткнулся в книгу и сделал вид, что ничего не произошло. В один из вечеров дождь бил по окнам библиотеки так настойчиво, будто хотел войти. Камин горел ярко. Том стоял у полки, перебирая корешки, и выглядел почти живым. Не здоровым — до здоровья им обоим было далеко, — но собранным. Цельным настолько, насколько мог быть человек, в котором недоставало части души. Гарри долго смотрел на него, пока вопрос не сорвался сам. — Что ты будешь делать потом? Том повернулся. — Потом? — Когда все это... — Гарри неопределенно повел рукой. — Устаканится. Когда я смогу уйти. Когда твои осколки перестанут устраивать внутренний мятеж каждый раз, когда я моргаю не так. — Ты считаешь, что уйдешь? Вопрос был тихим. — Я считаю, что должен хотеть уйти. Это не одно и то же, — Гарри усмехнулся. Том принял это без видимого движения, но связь дрогнула. — Я хотел стать Министром. Гарри моргнул. — Извини, что? — Когда-то. До всего. До имени, которое я придумал, потому что не выносил собственного. До крестражей. До войны. Я хотел власти, разумеется. Я не стану притворяться лучше, чем был. Но не только власти. Он вернулся к камину, положил ладонь на полку. В огне его лицо казалось старше. — Я хотел изменить магический мир. Сделать его таким, где происхождение не решает все, но и магию не стыдятся. Где дети с силой не растут в местах, которые учат их быть голодными. Где древние знания не прячут до тех пор, пока ими не начинают убивать. Гарри смотрел на него молча. — Очень благородно звучит, — сказал он наконец. — Почти пугает. — Это не было благородством. — Уже легче. Том чуть склонил голову. — Во мне было много ярости. Зависти. Голода. Я хотел, чтобы мир признал меня. Потом захотел, чтобы он встал на колени. Это разные желания, но второе выросло из первого. — А теперь? — Теперь я слишком хорошо знаю, чем заканчивается поклонение. Гарри отвел взгляд. Перед глазами на секунду мелькнуло кладбище. Пожиратели в масках. Красные глаза. Смех. — Я не знаю, стану ли Министром, — продолжил Том. — Возможно, это было бы слишком самонадеянно даже для меня. — Ого. Запишем дату. Том Реддл признал пределы самонадеянности. — Не увлекайся. Гарри почти улыбнулся. — Но я знаю другое. Что бы ни случилось, я буду защищать тебя. Не как должник, не как тюремщик. И не потому, что ты полезен для моей души. Поттер напрягся. — Звучит как начало речи, после которой мне захочется выпрыгнуть в окно. — Я постараюсь быть кратким. — Сомневаюсь. Гарри замолчал. — Я должен был сберечь тебя по договору. Не смог. Потом должен был хотя бы не стать причиной твоей боли. Не смог и этого. Сейчас у меня нет права требовать от тебя доверия. Но есть право выбирать, каким человеком я буду дальше. Он посмотрел прямо. — Я выбираю быть тем, кто не позволит миру снова использовать тебя как оружие. Даже если этим миром окажусь я сам. Гарри не нашелся, что сказать. Это было редкостью и раздражало. Он взял чашку, сделал глоток остывшего чая и поморщился. — Знаешь, для бывшего Темного Лорда ты иногда говоришь ужасно приличные вещи. — Я исправлюсь. — Лучше не надо. У меня и так кризис восприятия. Том тихо усмехнулся. Потом Гарри сказал, потому что иначе стало бы слишком тепло: — Только без новых крестражей. Глаза Реддла потемнели. — Никогда. Одно слово. Без торжественности. Без клятвы. Поэтому оно прозвучало правдивее. Гарри кивнул. Дождь стучал по стеклу. Камин дышал огнем. Дом молчал вокруг них уже не как гробница, а как место, которое прислушивается. И Гарри подумал, что это опасно. Очень опасно. Потому что на мгновение ему захотелось, чтобы этот вечер длился дольше.

***

Позже он поднялся к себе. В спальне было темно. Гарри не стал зажигать свет. Разделся почти на ощупь, прошел в ванную и встал под душ. Вода была горячей. Слишком горячей. Кожа быстро покраснела, но он не отошел. Стоял, упершись ладонями в стену, и слушал, как вода бьет по плитке, как шум закрывает мысли. Не закрыл. Мысли все равно пришли. Том у камина. Том, говорящий «я выбираю». Том, который не оправдывается. Том, который не требует веры, но почему-то получает ее крупицами, против воли, как кровь из старой раны. Гарри сжал зубы. — Ненормально, — сказал он в шум воды. — Совершенно ненормально. Никто не спорил. Когда он вышел, зеркало запотело. Он вытер его ладонью и увидел себя. Лицо стало спокойнее, чем на Гриммо. Щеки уже не были такими впалыми. Под глазами все еще лежали тени, но взгляд перестал быть стеклянным. Черные волосы торчали во все стороны и влажными прядями закрывали уши. Очки в круглой оправе лежали на краю раковины. Без них он выглядел моложе. И странно чужим. Гарри надел очки обратно почти со злостью. Мальчик-который-выжил. Герой войны. Регент Блэков. Последний Поттер. Носитель чужого осколка. Магический союзник бывшего Темного Лорда. Слишком много имен и ни одно не звучало как он. Внутри что-то шевельнулось. Поттер замер. Это было странно. Не рывок, не попытка захватить контроль. Скорее слабое касание из темноты. Тихое. Усталое. Осколок. Тот самый, который должен был умереть. Гарри посмотрел в собственные зеленые глаза. — Как тебя отпустить? — спросил он. Тишина. Вода где-то в трубах капнула один раз и замерла. — Давай, — прошептал Гарри. — Ты же явно любишь драматичные выходы. Скажи что-нибудь жуткое. Ответ пришел не снаружи. Внутри. Не голосом Волдеморта. Не совсем парселтангом. Скорее шипящим смыслом, который Гарри понял раньше, чем услышал. «Попроси». У него похолодели пальцы. — Что? «Не прикажи. Не отдай. Попроси вернуться». Гарри вцепился в край раковины. — К нему? «Домой». Слово было странным. Не мягким. Осколок не умел мягко. Но в нем не было злобы. Только истощение, которому слишком долго не давали имени. — А если я не хочу? Молчание. Гарри закрыл глаза. Вот оно. Никакого приказа. Никакого принуждения. Только правда, от которой нельзя было отвернуться. Он хотел, чтобы Том жил. И не знал, сколько в этом от осколка. Не знал, сколько от него самого, но разница вдруг перестала иметь значение так резко, что стало страшно. Осколок отступил. Не исчез. Просто замолчал, оставив после себя пустоту и указание, похожее на приговор. Гарри не помнил, как сорвался с места. Мокрые волосы липли к лицу. Футболка натянулась на влажную кожу. Он почти не чувствовал пола под ногами, пока бежал по коридорам менора. Портреты просыпались в рамах, кто-то шептал ему вслед, но он не останавливался. Связь вела. Не как цепь. Как нерв. Покои Тома были в конце восточного коридора. Дверь оказалась приоткрыта. Гарри влетел без стука и остановился. Том стоял спиной к двери. Белая рубашка была расстегнута наполовину, ткань соскользнула с одного плеча. Бледная спина, выступающие лопатки, темная линия волос у затылка. Слишком человечный. Слишком живой. Слишком не тот образ, который Гарри мог ненавидеть без усилия. Том резко обернулся. — Гарри? Вопрос оборвался, когда он увидел его лицо. Гарри не смог объяснить. Не смог сказать по-английски ни слова. Он просто опустился на колени. Ковер смягчил удар, но боль все равно прошла вверх по ногам. Хорошо. Боль была нужна. Она удерживала в теле. Том побледнел. — Что ты делаешь? Гарри поднял голову. Парселтанг пришел сам. Сорвался с языка быстро, шипяще, горячо. Не заклинание. Не ритуал в привычном смысле. Мольба. «Вернись. Если ты слышишь — вернись. Он твой источник. Твой дом. Я не держу. Я отпускаю. Я прошу. Не рви его больше. Не рви меня. Вернись». Том медленно опустился перед ним на колени. Не дотронулся. — Гарри, остановись. Если это причиняет тебе боль... — Боль, — выдохнул Гарри уже по-английски, и сам не понял, смеется или давится воздухом, — у нас, кажется, давно стала рабочим языком. — Это не смешно. — Я знаю. Он снова перешел на парселтанг. Слова шли рваными кусками. Он обещал не уходить сейчас. Не бросить Тома с разодранной душой. Не оставить крестражи в темноте, если они снова начнут кричать. Не сделать вид, что ничего не знает, когда знает слишком много. Он не клялся. Клятва была бы ложью. Он обещал только то, что мог выдержать этой ночью. Быть рядом. Защищать и отпустить то, что никогда не должно было принадлежать ему. Глаза Тома налились красным. Не вспышкой ярости. Ожиданием. Гарри почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось. Не вырвалось — отделилось. Медленно, почти бережно. Как кожа от раны, которая слишком долго заживала неправильно. Он задрожал. Реддл дернулся вперед. — Не надо, если... — Замолчи, — прошептал Гарри. — Пожалуйста. Том замолчал. Гарри смотрел на него снизу вверх и вдруг понял, что просьбы мало. Осколок хотел подтверждения. Не подчинения. Не унижения. Признания связи. Гарри ненавидел это. Ненавидел, что понял. Ненавидел, что уже знал, что сделает. Он наклонился вперед и поцеловал Тома. Поцелуй был тихим. Не победным. Не нежным в том смысле, в каком о нежности пишут в красивых книгах. В нем было слишком много соли, страха, стыда, злости и усталости. Слишком много прожитых лет с чужим осколком под кожей. Слишком много смертей, за которые никто не извинился вовремя. Том замер. На один удар сердца Гарри подумал, что тот оттолкнет его. Потом руки Тома легли ему на спину. Не требовательно. Не жадно. Крепко. Так, будто он держит человека на краю обрыва и боится одним неверным движением столкнуть вниз. Связь вспыхнула. Метка под рукавом стала горячей, но не жгла. Она светила изнутри, как тонкий маяк под кожей. Гарри почувствовал крестражи в Томе — все сразу. Их страх. Их голод. Их невозможное, уродливое стремление сложиться в то, чем они давно перестали быть. И последний осколок двинулся. Не наружу. Домой. Гарри задохнулся прямо в поцелуй. Было не больно и это оказалось страшнее. Пустота раскрылась в груди чисто, без крови, без крика. Что-то, что он носил столько лет, ушло. Не умерло. Не исчезло. Перестало быть его тенью. Том выдохнул так, будто дышать ему было больно все эти годы. Его руки на спине Гарри дрогнули. Глаза, когда Гарри отстранился, были голубыми. Чистыми. Без алого. Впервые по-настоящему. Гарри смотрел на это и не мог понять, почему победа всегда выглядит как потеря. Он засмеялся. Тихо. Хрипло. — Ну вот, — сказал он. — Я опять спас день. Можно выдать мне медаль и отправить в чулан. — Гарри... — Не надо. Голос сорвался. Реддл протянул руку, но Гарри поднялся раньше, чем тот успел коснуться. Ноги плохо держали. Колени болели. Губы горели. Внутри было пусто — звонко, чисто и ужасающе. — Я не могу, — сказал Гарри. Том закрыл рот. Гарри почти улыбнулся. Не вышло. — Я не могу сейчас на тебя смотреть. Это было честно. Жестоко, но честно. Реддл кивнул. Лицо его стало неподвижным, но связь выдала боль сразу. Гарри почувствовал ее и едва не сломался на месте. — Хорошо, — сказал Том. Гарри ушел. Не обернулся. Если бы обернулся, остался бы.

***

Коридоры менора расплывались перед глазами. Гарри шел быстро, почти бежал, но не помнил дороги. Портреты молчали. Факелы горели ровнее обычного. Дом, казалось, не пытался его остановить. Только провожал. Это было хуже. Дверь его спальни открылась сама. Он вошел и остановился посреди комнаты. Темно. Холодно. Тихо. Вода стекала с волос за ворот футболки. Ткань липла к коже. Колени ныли. На губах оставалось чужое тепло. Гарри поднял руку к лицу и тут же опустил. Что он сделал? Вопрос был простой. Ответа не было. Он поцеловал Тома. Не Волдеморта из кошмаров. Не змеиную тень с красными глазами. Тома. Живого, бледного, усталого, с расстегнутой рубашкой и руками, которые держали его так, будто он был важен. От этого стало хуже. Если бы это был монстр, можно было бы ненавидеть себя меньше. Гарри опустился на пол. Не на колени — просто сел, подтянул ноги к груди и уронил голову на руки. Пустота внутри звенела. Нет чужого шепота. Нет прежней примеси в чувствах. Нет того удобного подозрения, что все теплое и страшное можно списать на осколок. Осколок ушел. А память о поцелуе осталась. Значит, это был он. Гарри Поттер. Мальчик-который-выжил. Герой войны. Идиот, который стоял на коленях перед бывшим врагом и просил чужую душу вернуться домой. — Что я наделал, — прошептал он. Голос был глухой. Почти не его. — Что я, черт возьми, наделал. Сначала он не плакал. Сидел, сцепив пальцы в волосах, и дышал через силу. Вдох. Выдох. Еще раз. Как после пытки. Как после боя. Потом дыхание сбилось. Смех пришел первым. Тихий, рваный, отвратительный. Гарри смеялся в колени, потому что это было абсурдно. Потому что где-то в мире люди, наверное, все еще рассказывали, как он победил зло. А он сидел на полу в Слизерин-меноре и не мог понять, не полюбил ли одну из форм этого зла настолько, что готов был снова разрушить себя ради его спасения. Смех быстро стал рыданием. Гарри зажал рот ладонью, но не помогло. Плечи тряслись. Воздух рвался из груди короткими, сломанными всхлипами. Он плакал некрасиво, почти зло. По себе. По тем, кто умер. По мальчику из чулана, которому никто не сказал, что однажды он вырастет и все равно будет просить разрешения быть живым. По Гарри Поттеру, которого все знали. Потому что тот, кажется, умер где-то между библиотекой и чужой спальней, а новый еще не умел дышать. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты. Час. Вся ночь. Потом дом выдохнул. Гарри замер. Это не было звуком. Скорее изменением давления. Воздух стал плотнее, теплее. Стены перестали казаться каменными ребрами гробницы. Пол под ним больше не холодил. Слизерин-менор дышал. По-настоящему. Не так, как в первые дни, когда дом прислушивался к возвращению хозяина. Не так, как во время вспышек, когда стены дрожали от чужой боли. Сейчас в этом дыхании было облегчение. Глубокое, древнее, почти нечеловеческое. Хозяин стал целым. Дом это понял. И благодарил. — Нет, — хрипло сказал Гарри. — Не надо. Камин вспыхнул сам. Мягко, без резкого хлопка. Огонь поднялся золотым, теплым, почти домашним. Свет лег на стены, на пол, на мокрые следы у двери, на руки Гарри, сжатые в кулаки. Менор не слушал. Он грел комнату. Грел Гарри. Принимал его не как гостя и не как пленника. Как того, кто вернул хозяину недостающую часть. Гарри стало дурно от этой благодарности. Дом молчал. Тепло только усилилось. Гарри поднялся с пола. Ноги дрожали. Он подошел к камину и протянул руки к огню, хотя не хотел принимать ни тепла, ни утешения. Метка под рукавом была спокойной. Не тянула. Не жгла. Не требовала. Просто была. Как шрам. Как чужой пульс, который больше не пытался стать его сердцем. Внутри оставалась пустота. Чистая. Страшная. Его собственная. Гарри понял это не сразу. Пустота была его. И стыд был его. И ужас. И странное, невозможное облегчение. Его. Без осколка. Без оправдания. От этой мысли снова потекли слезы, но уже тише. Он сел на край кровати, не раздеваясь, мокрый, замерзший и согретый одновременно. Дом дышал вокруг. Где-то далеко, в другой части менора, дышал Том. Связь между ними лежала тихо, ровно, почти невесомо. Гарри мог бы встать. Пойти назад. Сказать что-нибудь умное, злое, спасительное. Или глупое. Или честное. Не смог. Не сегодня. Сегодня он только лег на кровать, не укрываясь, и уставился в потолок. Огонь медленно догорал. Тени двигались по стенам. Дом больше не был мертвым. Это тоже было его виной. И, может быть, не только виной. Гарри закрыл глаза. Общая ночь держала их бережно и тяжело, как ладонь на свежей ране. Утро все равно придет. Поттер не знал, принесет ли оно стыд, ужас, разговор, от которого не спрятаться, или новую боль. Скорее всего — все сразу. Жизнь редко была милосердна к нему по частям. Но сейчас, в этой вязкой темноте, он впервые за много лет точно знал одно. Внутри него больше никто не прятался. И если он останется — это будет его выбор. От этой мысли стало не легче.