Поцелуй женщины-паука

Священник в этот раз. Кто бы мог подумать. Не так стар, но и не молод. Ничего выдающегося в работе: лишь один из множества добросовестных и душевных людей, с которыми можно поговорить начистоту. По крайней мере, такое впечатление он создавал, и именно твердили его коллеги и приятели перед Фелишей. Она не думала так. Пока составлялись новые протоколы и детали к делу, Фелиша всё вспоминала письмо. Если бы церковь действительно рассылала эти листовки по домам, это был бы район, в котором она находилась. Кеннингтон. Фелиша же жила в Пэкхеме, не так уж близко. К тому же достаточно было просто подсунуть ей брошюру — не класть её в конверт. Да и к тому же… Не обращаться же к ней по имени. Не писать адрес. Это всё почерк человека, неспроста подставившего события ровно так, чтобы всё сошлось, в один день. Фелише страшно, но очевидно постепенно понимать: кажется, это мог быть убийца. Убийца, добравшийся и до неё. Настолько смелый, настолько уверенный в себе. Упивающейся тем, что только ему — то есть ей — известен ключик к тайне. Знакома вся история от начала и до конца. Фелиша была напугана. Она вертела и конверт, и брошюру. Изучила их вдоль и поперёк. Особенно почерк, с наклоном, тонкий и вытянутый, явно выведенный твёрдой правой рукой. И почтовый штамп, и марки. И содержание услуг, предлагаемых церковью. Когда там ближайшая месса? Как всегда, в воскресенье днём? Фелиша кусала губа, потом принялась за кончики пальцев. Она не может пойти. Но ведь это приглашение… Боже, нет. Но она должна… Нет. И Фелиша всё-таки пришла в воскресенье в церковь. Об этом никто не знал, что она лично, полагаясь скорее на интуицию и гложущий её интерес, чем на здравый смысл, решилась на что-то крупное и опасное. Если уж и идти, то только под прикрытием. С подмогой. С оружием. Хотя бы его она взяла. Свой пистолет Фелиша использовала всего пару раз и совсем не для того, чтобы стрелять в человека. Даже если он был виновен перед законом. Она верила, что никто не заслуживал такой смерти. Ни из жалости, ни из мести. Ни жестокой, ни спасительной, ни очищающей. Фелише было противно всё из этого. Она, должно быть, смогла бы насладиться и красивым старинным собором, и атмосферой внутри. Но в то воскресенье она с ума сходила от беспокойства. Фелиша не привыкла так откровенно работать в одиночку, пытаясь справиться с более могущественным врагом. С призраком, не иначе. У этого призрак хотя бы очень красивые губы, иначе зачем оставлять везде свои поцелуи? В этот раз убийца сделала это с Библией. След от помады остался прямо на одной из открытых страниц: «Итак увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это — доля его; ибо кто приведёт его посмотреть на то, что будет после него?» Фелиша не знала, что будет после и когда оно наконец наступит. Она собиралась просидеть там всю мессу. Может, понаблюдать за людьми и после неё какое-то время. Фелиша пришла сюда из-за неуместной надежды и винила себя за это. Людей было в свою очередь много, самых разных, и она терялась. Если было бы действительно так легко взглядом вычленить в толпе преступников и подобраться к спине главного из них… Впрочем, Фелиша знала: даже если она найдёт её, у неё ничего на неё нет. Ни единой причины задерживать. И поэтому любые поиски на этом этапе бесполезны: она должна сосредоточиться на чём-то реальном, не на каких-то там… надеждах. Но Фелиша обратила внимание ещё на кое-что. В церкви были и конфессионалы, как без них, только запертые, видимо, нерабочие в этот день, чтобы не прерывать службу. Убитый священник должен был заниматься исповедью всех желающих, разве не так? Фелиша встала под музыку и пение и подошла к стене, ближе к конфессионалам. Один из них точно был открыт — приглашающе распахнут. И Фелиша, поздно осознавая, что этого делать не надо, заходит туда и садится, погружаясь в полумрак. Она ошиблась: здесь не было никого, никто не отозвался. И Фелиша замерла, раздавленная обидой и очередной неудачей. Кажется, ничего и здесь, в церкви. Может, всё-таки совпадение? Почему она убивает их? Есть человек, кто ответит на этот вопрос? Тогда-то Фелишу и ошпаривает по глазам ярким светом, когда дверь с той стороны, за мелкой решёткой, открывается. Кабина скрипит, звуки и голоса просачиваются сильнее внутрь. И затем вновь темнота. Кто-то вошёл. Кто-то с ней рядом. Фелиша молчит. Она не пытается спрятаться: она знает, что её присутствие давно уже не тайна. Фелиша дышит, Фелиша двигается, и каждый шорох только чётче внутри. И для неё, и для того, кто по ту сторону. Для священника? Грешника? Кого-то из остальных служителей церкви? — Это ты? — тихо спрашивает Фелиша. — Ты хотела, чтобы я была здесь? Молчание в ответ. Тогда её сомнения иссякают. Их и не должно быть. Только страх. Сначала за то, что Фелиша может ненароком испугать её и всё испортить. Лишь потом — за саму себя. — Давай поговорим, — начинает она. — Ты в безопасности. У нас ничего нет на тебя в любом случае. Поэтому мы можем быть с тобой откровенны. Если тебе нужна какая-то помощь, если ты хотела всё это время что-то сказать нам, доказать — ты можешь сделать это сейчас. И я обещаю, что я могу не только выслушать тебя. Но и что-то сделать. Что в моих силах. Фелиша смотрела, не отрываясь, за неподвижной и величественной тенью за решёткой. Запах духов, который она уловила только сейчас, постепенно начинал к ней подкрадываться. Густой и дурманящий. Этот аромат понравился Фелиша. Конфессионал пах теперь как она. — Ты понимаешь меня? Ещё не поздно. Мы можем ещё всё… исправить. Что бы Фелиша ни говорила, она сама не очень уверена была в том, правда ли это. Можно ли исправить три осознанных и расчётливых холодных убийства. Но это не ей решать. — Давай просто поговорим, — продолжала Фелиша. — Хоть так… Она дышала ей. Она слышала её. Колыхание одежды, прежние еле заметные шорохи, которые могут пройти мимо из-за шума службы снаружи. Но в этом и заключается их безопасность. Фелиша слышит и её дыхание. То вдруг стало таким тяжёлым, как и у неё. Они обе нервничали. Никаких шуток. Фелиша коснулась решётки. Ничего не произошло. Тогда, осмелев ещё немного, она приблизила своё лицо к ней вплотную. Фелиша хотела, чтобы та поверила ей. А сама она хоть так увидела уголок лица, одежды, что-то — неважно чего. Чтобы она почувствовала её, а женщина в ответ — её… — Ты хочешь исповеди, верно? — почти шёпотом спросила Фелиша. — Хочешь услышать мою? Тень шевельнулась. Она сделала что-то, и ладонь в знак согласия также легла на решётку, так что Фелиша почти ощутила её под своей рукой. Только не кожу. Мягкую замшевую перчатку. Это был именно такой материал. — Я не умею делать что-нибудь не в полную силу. Не чересчур, не слишком много… И вот почему я столько себя посвящаю работе. Ты знаешь, кто я и чем я занимаюсь. И это опять повторяется. С тобой… Разве это не грех? Не самый страшный, должно быть… Но он есть. И я давно перестала противостоять ему. Я просто знаю, что ещё немного тайн, немного времени… — Фелиша сжала прутья. — И я влюблюсь в тебя. В твой замысел, в твои поступки. Вот, в чём мой грех. И она не лгала. Только понятие любви было растяжимым. Они обе дышали. Вместе, тревожно. Музыка затихла на минуту, и тогда они вдвоём замерли тоже, будто боялись чего-то страшного, больше, чем простое раскрытие, там, за деревянной дверью. Когда служба продолжилась, фигура за решёткой вздрогнула, и тут Фелиша увидела то, что ей не дано было разглядеть дальше. Луч попал внутрь через отверстие сверху, спешным мазком обозначив подбородок и краешек губ, таких красных и неестественных, что Фелиша отпрянула. А затем всё опять густо накрыло чёрной краской. — Я видела, — сказала она. — Я… Конфессионал заскрипел. Фелиша опять ничего не успела разглядеть. Она была оглушена и пьяна от наплыва чувств. Она была с ней сейчас, лицом к лицу, касаясь её, дыша с ней одним и тем же парфюмом и думая, наверное… Дверь закрылась, а Фелиша будто оцепенела. Она втягивала духи через нос и через рот, чтобы аромат остался и во рту, и в горле, и на нёбе, ясный, как ожог. И когда она выкарабкалась из конфессионала, уже некуда было бежать. Она была здесь. И она, конечно, уже ушла, почувствовав опасность. Фелиша знала, что этим всё и закончится между ними. Все было кончено. Потому что потом, через неделю или через месяц, никто не слышал больше об этих загадочных убийствах с оставленными на них следами губ, принадлежащими, к слову, одному и тому же человеку, как определила экспертиза. Никаких поцелуев больше. И опьяняющих духов… Она пропала. И Фелиша ничего не могла сделать, кроме как пропасть самой.