Vuosi

Семи устало вздыхает и стряхивает с лап землю. Шалопай-июнь напоминает о том, что пора пропалывать сорняки. Хотя душу от всякого сора освободить ещё сложнее, только вот об этом никто не просит. Где-то на другом поле носится Тендо- вот неугомонный сгусток энергии! Пользы на прополке от него особо нет, только лапами топчет всё, что нужно, или нет, тут уже не важно. Зато вот на сборе урожая Сатори незаменим. Никто кроме него не умеет так чувствовать растения. Он практически безошибочно определяет, спелый корнеплод, или нет, готова ли пшеница к заготовке, сколько ещё до полного созревания плодов. «Садовый демон». Рядом с радостным Тендо работает Ушиджима. Тот уже привык к тому, что летом Сатори становится особенно активным, и уже никаким безумным идеям не удивляется. Напротив, иногда даже поддерживает. (Тендо тогда расцветает, как подсолнух) Эти двое- неразлучны. Ушиджима бережёт здоровье Сатори, а тот в свою очередь учит Ушиваку чувствовать. И связь у них настолько крепкая, что без всяких слов они прекрасно друг друга понимают, на каком-то интуитивном уровне. Где Ушиджима- там и Тендо. Где Сатори- там рядом и Вакатоши. Семи улыбается. Вечный энтузиаст Тендо и приземистый Ушиджима. Кто бы мог подумать, что они будут такой крепкой парой.

Горы рушатся, храня внутри самое драгоценное.

***

Солнце светит прямо в глаза и Кенма морщится, пряча морду в лапах. Лето он буквально ненавидит, а июль принёс небывалую жару, да такую, что чешуя практически плавится, если долго стоять под палящими лучами. Даже цикады не стрекочут. В июле всё живое будто застывает, ленивой лужицей расплываясь в теньке, и пробует дожить до ночи и прохладных северных ветров. В горах приятнее, чем, например, на холмах или возле моря, да вот только это не отменяет того, что даже на скалах до скребущих когтей жарко. А жару Кенма терпеть не может. Надоедливый Лев распластался где-то рядом, Яку загрёб в лапы несчастного Инуоку и пошёл за травами, Ямамото куда-то полетел (бессмертный, честное слово), Кай собирает воду, Алиса свернулась калачиком в теньке на пару с Фукунагой, а Куроо… А Куроо тоже решил испытать судьбу и высунул нос на улицу. Зря. Кенма не понимает этих убийц своей теплокровности. Сам-то он нос из пещеры высунет не раньше захода солнца, когда надоедливый раскаленный шар скроется за горизонтом, давая проклинающему его миру долгожданную передышку. Раздумья прерывает шкряб когтей о камень и облегчённый полу-рык полу-стон. — Какой же там адиииииииииииище! — А кто тебя выпихивал из пещеры? — Кай морщится, когда подошедший Куроо обдаёт его жаром расскалённой чешуи. — Но там так здоооооорооовоооооо! — Ты секунду назад сказал, что там адище, и я полностью с тобой согласен. Настойчивые лучи добираются сквозь щель в своде камней до чешуи Тетсуро, и Кенма зажмуривается от слишком яркого света. Противное, противное солнце. И лето противное. И цикады, которые не стрекочут, тоже противные. Фу. Кенма чувствует горячее тело, которое садится рядом. В его прохладный, тёмный, сырой уголок. — Слихорадь отсюда. — Как грубо. Кенма даже закрытыми глазами чувствует ухмылку Куроо. — Кенмааа-ааа! — Не приближайся ко мне, чудище. — Бу-бу-бу — Бу-бу-бу говорит ещё один убийца собственного организма, не отбирай эту фразу у Яку. — Луны, я тебя обожаю, ты знаешь? — Узнаю, когда ты унесёшь свою горячую тушу подальше от меня.

Всё же лето это сущий ад. А солнце, в виде смольно-чёрного дракона это подтвердит.

***

Ивайзуми вдыхает морской воздух, дыша полной грудью, наслаждаясь свежестью и солёностью морского бриза. Живот щекочет тёплая волна, ласково омывая грудь и целуя гребень своего сына. Лапы погруженные в песок, перемешанный с мелкой галькой на дне, застывшие и недвижимые, отдыхающие в прохладе. Хаджиме блаженствует, закрывая глаза и отдаваясь таким знакомым, таким жизненно необходимым чувствам. Шёпот волн, сыпучесть песка, прикосновения воды, вольность ветра, бьющего в морду. Всё это нужно, как кислород. Даже более желанно, чем долгая жизнь. Спокойствие моря, которое в любой момент может тебя поглотить, внушает уважение и некий страх. Только вот Хаджиме не боится. Он сам- волна, девятый вал, гребень цунами, редкая рябь на поверхности океана. И Океан его принимает. Принимает, прижимает ближе к сердцу, к глубине, убаюкивает, открывает душу, показывает все свои секреты и прелести, все впадины, горы. И Ивайзуми это ценит. Если бы Хаджиме сказали, что он не может доплыть до самого дна, то он бы усмехнулся и показал светящийся камешек, добытый с песков Марианской впадины. С дырами Ивайзуми на «ты», и океан доверчиво льнёт, прося починить себя. Ива смотрит на щели и поломанности, беря в лапы горсть песка и немножечко звёздной пыли. Хаджиме не боится, что его поглотит, он выберется из любой впадины. Он не боится, что Океан заберёт его, похоронит в себе, выкрадет воздух из груди. Тогда, лёжа под толщей воды, Ивайзуми будет ждать Ойкаву. Тоору слишком ревнивый, чтобы делить Ива-чана с кем-то, кроме себя самого, ну, и немножечко, стаи. Слышишь песни китов? Хаджиме слышит. Киты поют реквием по глупцам, которые никогда не ощутят Океан. Ты хочешь присоединится к ним? Тоору говорит, что в Ивайзуми есть что-то волшебное, не от этого мира. Хаджиме лишь отводит взгляд на это. Он обычный. Просто в очень хороших отношениях с Океаном. Распахни крылья, пропусти сквозь себя воду, дай перепонкам ощутить течение. Ива ни на что не променяет чувство, когда ты растворяешься в солёной воде, отдаёшь себя всего. Ни на что, кроме Тоору. Хаджиме улыбается Океану и говорит, что починит его чуть позже. Волны шелестят в ответ.

Океан решает подождать, давая сберечь лучших мальчиков в мире.