Любимый колдун

Когда ненавидишь общество, пытаешься его избежать. Когда являешься могущественным колдуном, способным испепелить любого движением брови, стараешься не попадаться людям на глаза. А если это всё вместе? Поздравляю, ты сорвал джек-пот одиночества и отчуждения. Именно таким лотерейным билетом и был Чон Чонгук. Могущественный колдун Пятого Мира, чья магия черпала силу из источников всех известных волшебных миров. Его боялись шепотом в темных переулках, ненавидели при свете дня в королевских советах, уважали сквозь стиснутые зубы те, кто понимал масштаб его мощи. Но путь к этому пьедесталу, сложенному из страха и изоляции, был вымощен не алмазами, а осколками его же разбитой жизни. Колдун родился не в сиянии магических столиц, а в самом жалком и забытом богом углу мироздания — Шестом Мире. Здесь магическое ядро, сердце мира, начало сбоить. Оно больше не питало живительной магией своих обитателей, и хаос воцарился безраздельно. Природа сошла с ума: деревья росли корнями вверх, реки текли вспять, а времена года менялись как перчатки у истеричной модницы. Пищевые цепи рвались и сплетались в чудовищные узлы. Сильнейшие маги чувствовали, как их сила утекает сквозь пальцы, как песок. Слабейшие же просто угасали, не в силах даже крикнуть о пощаде. Мир молил о конце — о громком катаклизме, который разом прекратит мучения. Но магия, капризная и непредсказуемая, решила иначе. Ядро не взорвалось. Оно начало перестраиваться, ломая старые магические цепи и рождая новые, дикие, невиданные доселе линии силы. Эти линии, как ядовитые жилы, пронизывали реальность, искажая ее и порождая нечто новое. Появились новые виды магов и колдунов. Их сила была чужеродной, пугающей, не укладывающейся в старые гримуары. Страх перед неизвестным оказался сильнее голода или жажды власти. Младенцев с признаками этой новой магии убивали в колыбелях — приручить их казалось невозможным. «Приручить» именно это слово витало в удушливом воздухе Шестого Мира, когда первые из выживших «новых» подросли. Осознав их потенциал, власть имущие возжелали сделать из них совершенных солдат, убийц — инструмент для возвышения Шестого Мира из грязи. План, как и следовало ожидать, провалился с оглушительным треском, оставив после себя лишь горы трупов и еще большее недоверие. Чон Чонгук был ребенком того самого первого, самого страшного поколения. Их еще не убивали массово, но боялись панически, как прокаженных. Ему, вопреки всему, повезло. Он рос в коконе любви и заботы, который сплела вокруг него мать. Отца он не знал — тот сбежал, едва увидев вертикальные, как у кота, зрачки сына. Зрачки — первый знак чудовищной силы, особенно пугающий в человеческом лице. Мать Чонгука, однако, не дрогнула. Она шептала ему на ночь, что он особенный, что его сила — не проклятие и не делает его монстром. «Сила, малыш, — говорила она, гладя его по волосам, — она как нож. Можно хлеб нарезать, а можно — горло перерезать. Неважно, светлая она или темная, важно, в чьих руках и для чего. Темной можно защитить слабого, а светлой — уничтожить целый город во имя «чистоты». Мальчик верил ей безоговорочно. Шепотки за спиной, косые взгляды соседей — все это отскакивало от щита ее слов. Он рос с мечтой — поднять свой мир с колен не силой, а знанием, дипломатией, «миром». Эти детские мечты разбились вдребезги в один день, когда ему исполнилось двенадцать. Из школы его выдернули незнакомцы в мундирах без опознавательных знаков. На все его испуганные вопросы — только ледяное, звенящее в ушах молчание. Они привезли его в мрачный замок, нависающий над городом как зловещая грибницаКамни замка источали холод и запах плесени. «Теперь ты будешь учиться у Главного Колдуна Шестого Мира», — бросили ему, прежде чем затолкать в сырую камеру в подвале, больше похожую на каменный мешок. Мальчик плакал до изнеможения. Где мама? Почему? Что они хотят? Он мечтал только об одном — о ее объятиях, о ее ласковом голосе, спрашивающем, не хочет ли он поесть… — Ты действительно думал, что ты нужен своей матери? — Голос надсмотрщика, ленивый и пропитанный цинизмом, разрезал тишину камеры в ответ на очередной шепот Чонгука о маме. — Да она продала тебя за мешочек золотых монет и билет в другой Мир. Свалила отсюда, пока не поздно. Радуйся, что ты хоть кому-то сгодился. Чонгук не поверил. Не могла. Она же… она заслоняла его от всего мира! Любила просто за то, что он есть. Он цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Недели, месяцы… Он ждал. Вглядывался в щель под дверью, прислушивался к шагам в коридоре. Женщина не приходила. Никогда. Слезы высохли. Вместе с ними, казалось, испарились все чувства. Осталась только ледяная пустота и всепоглощающая ярость, направленная внутрь. Он стал машиной: тренировки, учеба, контроль. Контроль над своей дикой, новой магией. Контроль над каждым мускулом, каждой мыслью. Однажды, в пыльной библиотеке замка, его взгляд наткнулся на книгу в потертом переплете. «Хроники Времени: Плетение Нитей и Подчинение Потока». Сначала он швырнул ее в дальний угол. Магия времени? Бесполезные трата времени, как иронично. Его сила была здесь и сейчас, в его жилах. Но… книга не давала покоя. Мысли о матери, о предательстве, о вопросе «Почему?» грызли его изнутри. Может, время даст ответ? Может, увидеть все своими глазами? Так, тайно, он начал изучать запретное. Пять долгих лет ушло на то, чтобы понять абстрактные теории, ощутить течение времени как физическую субстанцию, найти способ не потерять себя в его потоке и не разорвать собственную нить существования. Случай представился внезапно — Учитель срочно уехал. Замок опустел, остались лишь пара оглохших от страха слуг. Чонгук действовал быстро, на автопилоте ярости и отчаяния. Пентаграмма, начертанная собственной кровью, смешанной с прахом временных кристаллов. Заклинание — не сложное фонетически, но требующее титанической концентрации. Главное — не потерять себя в момент разрыва ткани времени и ухватиться за нужную нить. Он отсчитывал годы назад — восемь. К дню похищения. Мысль «не вышло…» только мелькнула, как громкий хлопок разорвал воздух, и его выбросило, как щепку, на знакомую улицу. Ровно восемь лет назад. У ворот его старой школы. Он помчался домой. Ноги стали ватными — то ли от бега, то ли от леденящего душу предчувствия. Подбежав к родному дому, он замер. Воздух показался густым, сладковато-приторным от запаха… крови? Дверь открылась. Чонгук инстинктивно сжался в невидимый щит — его не заметили. Двое незнакомцев вышли, озираясь. В душе Чонгука клубок страха сжался в тугой узел. Осторожно зайдя внутрь, он осмотрелся. Вещи на месте… но тишина была мертвой. — Мам? — Голос сорвался в шепот, предательски дрожа. Стон. Тихий, хриплый. Из гостиной. Чонгук влетел в комнату и остолбенел. Посреди комнаты, на любимом ковре матери, лежала она. Неподвижно. Нож с черной рукоятью торчал из груди. По еще теплой, розовой щеке скатилась слеза. — Мама! — Он рухнул на колени рядом, схватив ее холодную руку. Судорожные рыдания сотрясали его тело. — Мама… Мама… Лекаря! Надо лекаря! — Не… надо… — Едва слышный шепот, только губами. — Иначе… они… убьют… — Струйка крови вытекла из уголка рта, перебивая слова. — Мама… — Он гладил ее волосы, не веря. Это кошмар. Должен быть кошмар! Женщина собрала последние крохи сил. Ее взгляд сфокусировался на нем. И в этом взгляде — не просто боль, а узнавание. Непостижимое, мистическое узнавание сквозь годы. — Люб… — Она не договорила. Свет в глазах погас. Навсегда. Мир вокруг поплыл, расплываясь в серую, мерзкую кашу. От слез? От окончания заклинания? Неважно. Он очнулся, вжавшись спиной в холодный камень стены своей замковой камеры. Его «дом». В ушах стоял немой крик. И тут — реальный крик. Горничная, обеспокоенная его двухдневным затворничеством, вломилась в комнату и застыла в ужасе. Молодой колдун сидел на полу. От него во все стороны били, как ядовитые змеи, черные магические линии, насыщенные нечеловеческой ненавистью и болью. Искры черного пламени вырывались из его сжатых кулаков, оставляя на камне пола опаленные трещины. Воздух гудел от сконцентрированной мощи, готовой взорваться. Что было дальше — сплошное кровавое месиво в памяти Чонгука. Крики. Звук рвущейся плоти и ломающихся костей. Влажный хлюп. Запах крови и паленой магии, густой, липкий, с металлическим привкусом. Он пришел в себя в незнакомом роскошном зале, явно не в своем замке. Тело горело, как в лихорадке, магия бушевала в жилах. Его взгляд упал на тело у его ног. Учитель. Живой… если это можно было назвать жизнью. Он был похож на ожившую мумию, частично разлагающуюся, частично — сохранившуюся. Кожа в одних местах обвисла тряпкой, обнажая кость, в других — была неестественно натянута и цела. Чонгук посмотрел на свои руки. Они были по локоть в липкой, темной крови. По вздувшимся венам пульсировало что-то черное, как будто вместо крови по ним текли чернила ада. — Господин, вам нужно уходить. Сейчас же! — Старый дворецкий, единственный, кто когда-то тайком подкармливал маленького, затравленного Чонгука, схватил его за плечи, грубо поднимая. Его лицо было серым от страха. — Вот, держите! — Он сунул в оцепеневшие руки небольшой рюкзак и плотный плащ. — Уходите! Залягте на дно в Первом Мире. Там вас меньше всего будут искать. Не высовывайтесь лет десять-пятнадцать. И скройте свою силу! Не пользуйтесь ею активно несколько лет. Слушай! — Старик вцепился в лицо Чонгука, заставляя того оторвать взгляд от жуткого зрелища бывшего учителя. — Забудь об этом! Это — ничтожная плата за его злодеяния! Ты пощадил его, оставив в живых… но обрек на вечные муки в этом… состоянии. Ты отомстил. Теперь спасай себя. Об остальном… я позабочусь. Так начались его скитания. Кто-то назвал бы это великим путешествием, накоплением жизненного опыта. Для Чонгука это было просто пустое время. Годы, лишенные эмоций, чувств, цвета. Сплошная серая пустота, заполняемая лишь поглощением магии новых миров. Двадцать лет в Первом Мире, мире техники и холодного железа, научили его не только разрушать. Столкновение с крайностями — разрушением и темной магией — неожиданно открыло в нем дар целительства. Он научился латать не только физические раны, но и душевные шрамы. Этот дар, иронично, спас его самого от окончательного погружения в бездну. Так, прожив по двадцать-тридцать лет в каждом мире, впитывая их суть, их магию, их энергию, прославившийся (или одиозный?) на все миры Великий Колдун осел здесь. В старом, но крепком и ухоженном трехэтажном доме, спрятанном так глубоко в древнем лесу, что добраться сюда мог либо отчаянный сумасшедший, либо тот, кому помощь колдуна была нужна по-настоящему, ценой жизни. После всего пережитого, после ярости и пустоты, он решил жить. Как учила его мать, чей портрет, написанный с любовью, теперь висел над камином в главном зале — единственное напоминание о тепле. Будучи целителем (ирония судьбы!), Чонгук постоянно варил зелья и снадобья для жителей деревни у опушки леса. Договор был прост: он помогает им по мелочам — зелье от лихорадки, заговор на урожайность коров, оберег для торгового прилавка. А они — его глаза и уши, сообщая обо всех чужаках, шныряющих в лесу или расспрашивающих о колдуне в деревне. Так, в одну из таких ночей, когда Чонгук, ворча себе под нос о глупости людей, не умеющих одеваться по погоде, колдовал над котлом с зельем от сильной простуды для сына кузнеца, во дворе раздался отчаянный крик. — Чонгук! — Голос был хриплым, грубым — старшина деревни. Только он осмеливался звать колдуна по имени. И то, что он пришел сюда, глубокой ночью, в его годы, означало одно: случилось что-то из ряда вон. Картина, представшая взору Чонгука на пороге, заставила его на миг остолбенеть. Старшина, запыхавшийся, с лицом цвета пепла, волок почти бездыханное тело. Беловолосый парень. Весь в запекшейся крови и грязи. — Чонгук, помоги! — Старшина, кряхтя, внес незнакомца в дом и с трудом опустил на ковер в гостиной. — Он… появился из ниоткуда! Весь изодранный, еле дышит… Просил лекаря… Мы позвали Мино, ты ж его обучал основам… И тут… — Старик перевел дух, глаза полные ужаса. — Трое оборотней! Ввалились в деревню! — Что?! — Чонгук резко перебил его. — Их тут отродясь не было! — Вот именно! — Старшина кивнул на беловолосого. — Может, за ним? Хрен их знает… Чудо в том, как они вообще прошли через обереги и подошли к домам! А этот… — он ткнул пальцем в тело, — чудак вскочил, как ошпаренный, и бросился им навстречу! Что-то бормотал… Колдун, видать. Но не как ты. У него… клыки. — Старшина показал пальцами на свои клыки. — Полукровка? Вампир? Кто его разберет… Но он спас дом, где новорожденные с матерями ночевали! Один против троих! Пока Мино баррикады ставил… Прошу, спаси его. — Старшина тяжело похлопал Чонгука по плечу, взгляд умоляющий. — Он вампир. Точно, — пробурчал Чонгук, уже копаясь в своих склянках и пакетиках на полке. — Так что сдохнет вряд ли. Подлатаю, и пусть катится куда подальше. И да, — он сунул старшине несколько склянок с мутно-зеленой жидкостью, — зелье от простуды. У кузнеца сын болеет. Старшина, не теряя времени, схватил склянки и поспешил уйти, оставив Чонгука наедине с незваным гостем. Работы предстояло немало. Вампира потрепали знатно. Глубокие рваные раны — работа острых когтей. Оборотни? Или, возможно, грифоны — только у них такой специфичный почерк. Чонгук легким движением руки, окутанной сизой дымкой магии, поднял тело и перенес его в свою спальню на втором этаже. Последующие часы прошли в кропотливой работе: очищение ран, наложение заживляющих мазей с запахом целебных трав и камфары, чтение низких, гортанных заклинаний, вплетающих нити магии в порванную плоть и сломанные кости нечеловека. Комбинация природной регенерации вампира и магии Чонгука сработала на удивление хорошо. К следующему вечеру на теле Намджуна не осталось ни царапины. Однако сознание к нему не возвращалось. Это настораживало. Чонгук понятия не имел, сколько времени вампир не питался. Голодный пробужденный вампир в его доме — это бомба замедленного действия. Не раздумывая долго, Чонгук вышел на крыльцо. Он поднял руки, и над деревней, как огромный прозрачный колокол, с легким звоном опустился магический купол. Синий отблеск пробежал по его поверхности и исчез. Предупреждение жителям было лаконичным и жестким: не выходить за пределы купола. Ни под каким предлогом. Прошло три дня. Вампир лежал неподвижно, как изваяние, лишь слабое дыхание выдавало в нем живое существо. Чонгук решил рискнуть. Этот кровосос, пусть и по своим причинам, спас детей деревни. Он достал рецепт сложного, капризного зелья — «Эликсир Пробуждения Сути». Оно помогало вернуть сознание магическим существам после глубокого истощения, но было крайне привередливо: готовилось ровно сутки, пить его нужно было в первые десять минут после окончания варки, сопровождая двумя точными заклинаниями. Малейшая ошибка — и зелье превращалось в бесполезную вонючую жижу. Чонгук разложил ингредиенты на столе в гостиной: корень мандрагоры (мелко нарезанный), пыльцу лунного лотоса, слезу феникса (очень условно, скорее конденсат с места его гнездования), каплю собственной крови для привязки… Только он протянул руку к котлу… Его с чудовищной силой швырнуло в стену. Спиной. Воздух вырвало из легких. — Какого чёрта?! — выдохнул он, отчаянно пытаясь вдохнуть. И в этот момент почувствовал жгучую, ледяную боль в шее. Острейшие, как отточенные стилеты, клыки пронзили кожу, рвали плоть на пути к пульсирующей сонной артерии. Адреналин и ярость слились в мгновенный импульс. Чонгук сконцентрировал магию в ладонях — и выбросил сноп ослепительно-белого пламени прямо в грудь нападавшему. Вампир с оглушительным ревом отлетел к противоположной стене, врезавшись в нее так, что посыпалась штукатурка. — И это твоя благодарность?! — зашипел Чонгук, потирая шею. Кровь сочилась сквозь пальцы. Он смотрел, как вампир, ошеломленный и опаленный, пытается подняться на дрожащих ногах. — Я, значит, три дня забочусь о твоей благородной, истекающей кровью тушей, латаю магические линии, которые у тебя болтались, как обрывки веревок, и вот-вот собирался варить тебе эликсир, который из-за твоей пунктуальности теперь можно вылить в помойку! А ты… а ты кусаешься?! Поздравляю, пиявка болотная! Хорошенького начала! Во время этой гневной тирады выражение лица вампира менялось от боли к недоумению, а на последних словах его глаза округлились до размера чайных блюдец. — Ты… ты не боишься меня? — спросил он искренне озадаченно, потирая опаленную грудь. — Чего? — Чонгук ответил вопросом на вопрос, бровь презрительно поползла вверх. — Ну… обычно, когда меня видят, — вампир поправил растрепанные белые волосы, — то трясутся от страха и начинают лебезить. А ты… ты не боишься и хамишь. Довольно… бодро. — Уголки его губ дрогнули, а на щеках появились… ямочки? Глубокие, неожиданно очаровательные. Чонгука дико потянуло ткнуть туда пальцем, чтобы проверить, настоящие ли они. — Меня зовут Ким Намджун, я… — А меня Чон Чонгук, — перебил его колдун, раздраженно пожал плечами. — Что, будем теперь меряться именам? И я прекрасно знаю, кто ты. Единственный наследник клана Ким, тех самых, что пускают слюни на королевский трон Темной Империи Пятого Мира. Только у вашей высокородной семейки вампиры рождаются с белоснежными париками на голове и тремя верхними клыками — для особо изысканного прокола артерий, видимо. — И теперь… — начал было Намджун, явно не ожидавший такого «разоблачения». — А теперь, — Чонгук поднял палец, его голос стал ледяным и четким, — во-первых, ты заткнешься. — Он загнул палец. — Во-вторых, извинишься за это. — Он ткнул пальцем в свою окровавленную шею и загнул второй палец. — В-третьих, выпьешь то варево, что я все-таки попробую для тебя сварганить, если ты не передумал жить, и свалишь из моего дома куда подальше. Желательно, в другой мир. Вампир медленно облизнул губы. Его взгляд, тяжелый, оценивающий, скользнул по фигуре Чонгука с ног до головы и обратно. В нем не было страха, было… любопытство. И голод. Совсем другого рода. — Хочу тебя, — произнес Намджун низко, голос внезапно стал бархатистым и опасным. — А по клыкастой морде не хочешь? — усмехнулся Чонгук, скрестив руки на груди. Нет, он не слеп. Вампир был чертовски… шикарен. Высокий, мощный, рядом с ним Чонгук (и без того не мелкий) чувствовал себя почти изящным. Растрепанные белые волосы падали на высокий лоб, полуобнаженное торс демонстрировало рельефные мышцы. Все в нем дышало первобытной силой и… безумной, животной сексуальностью. Воображение услужливо подкинуло пару очень пикантных сцен. Чонгук ощутил, как по спине пробежал горячий мурашек. — Хочу, — кивнул Намджун, делая шаг вперед. Расстояние между ними сократилось опасно. — От тебя… хочу всего. — Он наклонился, его дыхание коснулось шеи Чонгука. Влажный кончик языка лизнул ранку от укуса. Ответом стал резкий, точный удар кулаком в переносицу. Намджун ахнул, отшатнувшись. — Хоть и не лопата, но тоже сойдет, — процедил Чонгук, встряхивая больной кулак. Бить вампиров — все равно что бить кулаком по граниту. —прими лекарство и уходи. — Не могу, — Намджун потирал нос, гримасничая, но в его глазах все еще горел азарт. — Я… голоден. Сильно. А рядом только деревня… которую я вчера, по сути, спас. Не хочется платить за гостеприимство… обедом из жителей. Не в моем стиле. Чонгук вздохнул. Сквозь зубы. Вампир был прав. Голодный вампир — это либо кровавая баня, либо внезапный обморок посреди его гостиной. И неизвестно, что хуже. Он окинул взглядом Намджуна — высокого, мощного, с хищным блеском в глазах. Риск… огромный риск. Дать свою кровь — значит открыть ящик Пандоры. В слюне вампира — феромоны, притупляющие боль и… разжигающие желание. Организм укушенного начинает вырабатывать гормоны, которые сводят с ума. Это не просто еда. Это ловушка. Но альтернатива была еще хуже. — Ладно, — Чонгук усмехнулся. Неприятно, вызывающе. — Но если мне хоть что-то не понравится… — Он сделал многозначительную паузу, его глаза сверкнули холодным зеленым светом. — …Мумифицирую на раз-два. Понял, кровопийца? — Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к лестнице на второй этаж. По пути резким движением сбросил свой рабочий халат, оставаясь только в простых штанах и свободной рубашке, расстегнутой на груди. И добавил через плечо: — Следующая остановка — спальня. Не отставай. Намджуну дважды повторять не пришлось. Он пересек комнату за два шага, подхватил Чонгука на руки так, будто тот весил не больше перышка, и ринулся вверх по лестнице, снося плечом не успевшую открыться дверь спальни и задевая все на своем пути. Чонгук рассмеялся — коротко, нервно. Он бедром чувствовал твердый, как камень, бугорок под тканью штанов вампира. Ответное тепло разлилось по его собственному животу. Возбуждение, острое и неконтролируемое, сжало низ живота. Оказавшись на широкой кровати, они схлестнулись в поцелуе. Грубом, жадном, полном взаимного вызова. Намджун, потеряв контроль, выпустил клыки, оцарапав нежные губы Чонгука до крови. Медный привкус на языке, смешанный с чем-то диким, темным, только подстегнул желание. Еще никогда кровавый поцелуй не возбуждал Чонгука так безумно. Он был так поглощен этим, что не заметил, как его запястья были ловко схвачены и притянуты к кованому изголовью, обвиты мягкой, но невероятно прочной атласной лентой, внезапно материализовавшейся из воздуха. — Прости, малыш, — прошептал Намджун, отрываясь от его губ. Его глаза горели алым огнем. — Я видел, на что ты способен в гневе. Поэтому… пока полежи смирно. А я… — его взгляд скользнул вниз, — вылижу тебя всего. Дочиста. От этих слов, произнесенных низким, обещающим голосом, по телу Чонгука пробежали мурашки, и он громко простонал. Намджун начал свой медленный путь вниз. Его губы и язык исследовали каждый сантиметр кожи: шею, ключицы, грудь. Он задерживался на сосках, заставляя их набухнуть от ласк, а затем — легонько кусал, вызывая у Чонгука стон, смешанный с болью и наслаждением. Возбуждение копилось внизу живота, становясь почти нестерпимым. Хотелось прикосновений там, но Намджун не спешил. Его руки скользили по бокам, животу, бедрам, намеренно избегая паха, мучая и себя, и связанного колдуна. Выцеловав каждый мускул пресса, Намджун устроился между ног Чонгука. Он взял мошонку в ладонь, нежно помассировал, а затем начал посасывать яички, поочередно вбирая их в горячий рот, в то время как его кулак сжимал основание напряженного члена, не давая той разрядки, которой так отчаянно жаждало тело колдуна. Чонгук выгибался, стеная. Ощущения были слишком сильными, слишком концентрированными. Он плавился, его разум требовал разрядки — неважно, как. — П-пожалуйста… — вырвался у него прерывистый стон, когда кулак вампира наконец двинулся вверх по стволу члена, смазывая кожу выступившей каплей влаги. — Хватит… дразнить… — Я должен качественно извиниться за свое… поведение, — возразил Намджун голосом, густым от желания. Его язык скользнул ниже, к самому центру. Он провел им по напряженному мышечному колечку, заставив Чонгука вздрогнуть всем телом. Затем начал вылизывать его медленно, настойчиво, с нарастающим давлением. Постепенно кончик языка проник внутрь, выбивая из колдуна низкие, хриплые стоны, один за другим. Тепло, влага, невероятная интимность ощущений… — С-смазка… — пробормотал Чонгук, бессознательно приподнимая бедра навстречу языку. Ему давно не было так хорошо, так… глубоко. Он жаждал большего. Легким движением ресниц Намджуна на кровать материализовались несколько баночек с маслянистой жидкостью. Не отрываясь от своего занятия, вампир выдавил смазку на пальцы, разогревая ее между подушечками. Как же ему хотелось заменить язык чем-то гораздо более солидным! Но вид того, как его малыш извивается под ним, как стонет, как выгибает спину, как с красной, тугой головки члена капает прозрачная влага, пачкая его кулак… это сводило с ума. Он медленно ввел сразу два смазанных пальца внутрь. Растягивал, раздвигал на манер ножниц, ощущая, как горячая плоть сжимается вокруг них. Решив, что такой великолепный член не должен скучать, он наклонился и взял его в рот, опускаясь все ниже, насаживаясь на него Чонгук застонал громче. Ощущение пальцев, двигающихся внутри него, и горячего рта на члене сводило с ума. Он начал бешено двигать бедрами, ища трения, скорости, точки невозврата… И когда он уже был на грани, влажное тепло исчезло. — Не так быстро, — прозвучал спокойный голос Намджуна, контрастируя с разочарованным стоном Чонгука. — Пожалуйста… — прошептал Чонгук, когда в него вошли уже четыре пальца, растягивая, готовя. Голос его дрожал. — Прошу… трахни. Хочу твой… член. Сейчас. Намджун развязал атласные ленты одним движением. В следующий миг он перевернул Чонгука, так что теперь колдун сидел верхом на его бедрах. Огромный, пульсирующий член вампира упирался в его вход. — Попрыгай на мне, малыш, — приказал Намджун, сжимая руками его ягодицы. Голос был хриплым, лишенным прежней игривости. — Покажи, как ты этого хочешь. Чонгук оперся руками о мощную грудь Намджуна. Он направил головку члена к растянутому, но все еще тугому входу и начал медленно, с трудом опускаться. Больно. Четырех пальцев было явно недостаточно для такого монстра. Он чувствовал, как его тело с неохотой, но неотвратимо разрывается, принимая невероятную толщину. Он опускался все ниже, закатывая глаза от смеси боли и нарастающего, невероятного удовольствия заполненности. Опустившись до конца, он замер на мгновение, привыкая, затем начал раскачиваться. Медленно поднимаясь почти до головки, чувствуя, как член почти выскальзывает, и затем резко, с глухим стоном, опускаясь обратно на всю длину. Он делал это снова и снова, наращивая темп И ему удалось — удалось сорвать с цепи зверя в Намджуне. Не выдержав этих медленных, невыносимо сладостных пыток, вампир опрокинул Чонгука на спину, вырвав у него контроль. Он вошел в него снова — уже с бешеной, животной силой. Его бедра двигались как поршни, выбивая из Чонгука крики, смешанные с восторженными стонами. Задыхаясь, Намджун искал, менял угол… И нашел. После одного особенно сильного толчка Чонгук выгнулся дугой, закричав так, что, казалось, стекла задрожали. Точка! Намджун торжествующе ухмыльнулся и продолжил бить точно в нее, сокрушительно, неумолимо. Чонгук был на грани. Намджун это видел. Он прижался губами к шее колдуна, к свежему шраму от укуса… и впился клыками. Боль от укуса смешалась с невероятной волной удовольствия от стимуляции и мощным выбросом феромонов. Это стало последней каплей. Чонгук взревел, его тело затряслось в мощнейшей судороге оргазма. Горячие струи спермы брызнули ему на живот и грудь, пачкая и его, и Намджуна под ним. Вампир продолжал пить его кровь, глотая горячую, солоноватую жидкость, одновременно с этим его собственные толчки стали хаотичными, глубже. Через несколько мощных судорожных движений Намджуна настиг его собственный оргазм. Он впился в шею Чонгука еще сильнее, продолжая пить, пока волны наслаждения сотрясали их обоих. Отстранился он только тогда, когда Чонгук слабо ткнул пальцем в его волосы — знак «хватит». Намджун откинулся на подушки, обнажая окровавленные клыки в довольной, хищной улыбке. — Ну что, как тебе мои… извинения? — спросил он, тяжело дыша. Чонгук лежал с закрытыми глазами, все еще отходя от двойного удара — оргазма и кровопотери. Его тело было влажным, разбитым и… невероятно удовлетворенным. Он открыл один глаз. — Как тебе сказать… — он нарочито медленно потянулся, издав стон. — На троечку. С натяжкой. — Что?! — Намджун чуть не поперхнулся, но увидев слабую, но явную ухмылку на губах колдуна, сам рассмеялся. Его ямочки снова появились. — Тогда, драгоценный, мне явно стоит извиниться еще раз. И уже без троечек. — Он потянулся к Чонгуку, и в его глазах снова вспыхнул знакомый алый огонь.