Инк мастер Хогвартс

Оливер пришел в себя медленно, толчками и первое, что он сделал, когда преоткрыл глаза, резко зажмурил их обратно. Комната кружилась как бешенная карусель, а к горлу подступала тошнота. Тело бунтовало против разума, который требовал держать содержимое желудка в желудке, а не выпячивать наружу, но эта война была бесславно проиграна. Спазм прошелся по горлу и мальчик закашлялся впредверии приступа. Его еле успели перевернуть на бок, прежде чем горькая желчь вырвалась толчками из его недр. Со спазмами и резким поворотом на бок пришла адская боль. Во рту стоял неприятный пренипреятнийший привкус рвоты и пластика, от чего мутило еще сильнее, хотя уже казалось бы нечему в желудке мутится. — Тихо мальчик. Сейчас подействует лекарство и будет получше. Потерпи немного, окей? — девушка над ним ворковала на английском, чем вызывала массу вопросов у полуобморочного Оливера. Например откуда в их захолустье затерялась практикантка из-за границы? Память услужливо подбрасывала воспоминания о том, как он гнал по ночной трассе, кстати говоря скорость совсем не превышая, а затем перед ним возникла как из неоткуда фура и темнота. — W-ather, — он прохрипел, умоляюще скосив глаза на медсестричку, а затем на кувшин с водой. Из хиленького запаса иностранных слов это оказалось чертовски нужным сейчас и мальчик был готов благодарить деспотичную учительницу начальных классов за то, что такие основы, та в него вбила. Чужую речь он тоже худо бедно понял. Что все будет "Okey", "the medicine" и "a little moment" расшифровать легче лёгкого. Однако то, что стало происходить дальше, вызвало у мальчика массу сложных эмоций. В палату ворвалась мама. Точнее мама, но не мама. Мальчик был уверен, что его мама умерла лет пять назад, причем не молодой женщиной тридцати лет отроду, коей была эта дамочка, что его заливала слезами и поцелуями. Так же он был уверен, что зовут его Оливер Хоуп, ему девять лет, умеет чинить байки, любит разноцветный маршмелло в какао, крепкий алкоголь и некую Людмилу. Этих непонятных и пугающих нестыковок юный Хоуп неожиданно для себя заплакал. Собственный тоненький голосок, всхлипы и реакция на стресс напугали его еще больше и уже через пару мгновений в палате было два истерично рыдающих представителя семьи Хоуп. Успокоился Оливер только после дозы лекарства и долгих уговоров медиков, волнующихся, что швы на животе могут разойтись. Оказалось, это хлипкое тело угодило под машину и чудом уцелело единым куском. Но на этом чудеса заканчивались. Доктора проведя несколько тестов и процедур поняли, что мальчику отбило знатный пласт памяти, а ноги плохо слушались. Малыш Хоуп едва понимал, чего от него хотели дяди в белых халатах, а говорил отвечал на вопросы коротко, неуверенно, коверкая слова. Будто впервые за долгое время говорил на неродном языке, хотя голосовые связки работали как надо и нужные звуки при должном старании произносились без труда. С ногами было еще хуже, чем с языковым барьером. Мальчик иногда словно не чувствовал левой ноги или та отказывала ему в самый неподходящий момент. На правую тоже надежды было мало, но та хоть не вела себя так подло, а честно дрожала от напряжения и ощущалась даже при падении как своя не теряя чувствительности. Не удивительно, что ранее весёлый и подвижный ребенок перестал быть таковым. По мнению взрослых это было вполне ожидаемо и малыша попытались окружить его любимыми игрушками, книгами и даже приобрели новомодную игрушку — дорогущию на вид раритетную машинку. Но ничего его не трогало, ровно до того момента, как в руки Оливера не попались карандаши и бумага. Миссис Хоуп принесла эти вещи по просьбе докторов, которые настаивали на занятиях, поддерживающих моторику в руках и пальцах. — Ого, какая красота, — медсестра сказала, войдя в палату и заглянула в блокнот. Юный Хоуп на такое только скривился и смущённо прикрыл ладошками корявый рисунок динозавра. Он точно знал, что это не красота, а детская каляка маляка. — Это ящерица? Нет? Динозавр? Вау, очень узнаваем. Ты любишь рисовать? — девушка с улыбкой смотрела как ребенок кивает или мотает головой на ее вопросы и все больше нагибается, чтоб укрыть от любопытного взора свое творчество. — Угу, — Хоуп наконец промычал, а затем замялся. Эта дамочка вызывала у него непривычное чувство доверчивости. Наверное так же себя ощущают бездомные животные, которых взяли из приюта домой добродетели. Говорить с тетей одновременно было приятно и боязно — вдруг она что-то о нем узнает? Разоблачит его тайны? Что у него две мамы, одна из которых мертвая и он гонял на байках, хотя живая мама — Холли, точно ему такого бы не позволила. — Ухм, мне, мне, я. Я хочу черный, мм карандаш? — Хоуп пробормотал, хмуря брови, понимая, что фломастер это не карандаш, но другого слова в голову не приходило. — Чёрный? Так вот же он, — девушка протянула ему карандаш и наткнулась на озадаченное, недовольное лицо. — Нет? — она спросила и получив покачивание головы в ответ, стала играть в привычную игру — угадайку. Через пять минут Оливер стал счастливым обладателем ручки. Не фломастер, но контур обвести им всяко лучше, чем карандашом. Мальчик дождался пока дама покинет его палату и долго рассматривал результат своих трудов. Нда, он был уверен, что умеет лучше. Помнил как классно медитировать над бумагой, скетчем, затем плавно обводить линии перенося их на кожу сначала маркером, а затем машинкой. Красивая, размеренная работа, требующая выдержки, развитого чувства прекрасного и понимания желаний заказчика. Оливер рассеянно улыбнулся, водя пальцами по бумаге, вспоминая какие шедевры он создавал и опустив взгляд на рисунок вновь скривился. Нда. От вида недодинозавра опускались руки и хотелось обиженно сопеть, злобно ломая карандаши. Словно это они виноваты в его неудачной попытке. Повинуясь странному порыву ребенок скомкал листок и швырнул его на пол, а карандаши спихнул с ног. Внутри вновь стало сложно от чувства забавы над тем, насколько нелепо он себя ведёт и разочарования от неудачи. Юный Хоуп поклялся себе, что больше никогда не возьмётся за эти дурацкие карандаши. Однако через пару дней предал эту клятву. В больнице была скука смертная, постоянно выматывающие процедур и мама, которая только горько плакала над ним и боялась, что он себя случайно покалечит в любой момент. Голова мальчика пухла от знаний, которые в него пытались впихнуть, по средством чтения сказок, а тело со скрипом поддавалось дрессировки. Только пальцы и слушались его безоговорочно, но играть в игрушки мальчик по просту не мог. Неожиданно приобретенная часть его считала эти занятия не продуктивными и слишком детскими. Потому из развлечений и остались только карандаши, бумага и та ручка, которую ему подарила медсестера. Пальцы дрожали от напряжения, запястье ныло, кисть отваливалась, но мальчик уперто раз за разом рисовал, изводя себя искусством. Мать видя такое только начинала плакать и стенать, что ее сыночек так совсем замкнется и вообще не похож на себя прошлого. — Он же совсем не играет больше, не говорит и постоянно только в этот блокнот смотрит! Детей не замечает, не улыбается. Только чертит, что-то там! Зачем я вас вообще послушала и принесла эти треклятые ручки сюда?! Ох, мой маленький Олли, мое солнышко, мое золотце, как же так, — Оливер ставший в очередной раз свидетелем истерики матери, смотрел на нее с недовольством и испугом. Вроде это было нормально, видеть мать такой, а с другой стороны он чувствовал, что она ведёт себя как конченная истеричка. — Мэм, это все впереди. Мальчик пережил крайне травмирующее происшествие и идет на поправку. Он уже может ходить небольшие расстояния и с языком прогресс на лицо, — доктор успокаивал миссис Хоуп, с натянутой вежливой улыбкой. Оливер был уверен, что мужчина был очень раздражен, но пока держался. Мировой мужик, как заметил юный Хоуп, пускай и занудный больно, но с таким бы он пивка жахнул бы. — Он ходит с костылями! Уже второй месяц тут лежит и такой маленький прогресс! Чем вы тут вообще занимаетесь? — мать взвизгнула уж совсем мерзко, ткнув пальцем в своего ребенка, заставив того поежиться. — Мэм, уже неделю как костыли сменены на трость, — врач заметил, но был тут же перебит. — Да не все ли равно? Палка, трость, костыли, не на своих двоих ходит! — истерика началась по новой и даму потихоньку вывели за дверь, чтоб перестала пугать малыша своими воплями. — Ничего мистер Хоуп. Поставим вас на ноги. А если что так и с тростью вы будете смотреться как респектабельный маленький джентльмен, — медсестра, та самая, которая даровала ему ручку улыбнулась и пригладила светлые волосы. Оливер на это с умным видом покивал, поняв посыл. — Спасибо. Вы добрая, — он пробормотал и стянул с тумбочки блокнот. Рисовать получалось с каждым днем все лучше. Мальчик отслеживал свой прогресс, храня все рисунки, даже тот скомканный с динозавром, чтоб видеть, что не тратит в пустую силы.

***

Выписали его только спустя три месяца, с наказом приезжать пару раз в неделю на терапию и для осмотра. Слова медсестры оказались пророческими и малыш Оливер обзавелся таки тростью перед отъездом домой. Ох какой же был скандал! Мать ребенка рвала и метала, но одна нога все так же работала как попало и прогресс с ней был незначителен. Сам Оливер не особо горевал из за потери подвижности, скорее тихо радовался, что нога вообще осталась прикреплена к его телу и не пришлось носить жуткий протез. Хотя он помнит, как набивал татуировки на такие штуки и те выглядели суперкруто, но своя нога все же роднее будет. Пока ехал домой, мальчик стал примечать странные детали, которые не особо бросались в глаза, пока он лежал в больнице. Оливеру казалось, что он знал мир совсем другим, а теперь видел его словно с другого ракурса. Вроде люди как люди, но манеры странные и старомодные как и прически, одежда, машины и улицы. Часть его была изумлена привычным пейзажем, часть не видела ничего такого в витринах с пузатыми старыми телевизорами. Такое было в его молодости, той другой, где мама Мариша водила его в детский садик и стояла в очереди за хлебом. Мальчик завидовал себе из воспоминаний, потому что его тут в садик не водили — за ним следила с детства нянька и домработница. Хорошо хоть в школу ребенка пускали, но и там были свои надзиратели, все было строго и слишком по взрослому. Ни тебе побегать по коридорам, ни весело гогоча покататься на портфелях с горки на переменках. Из друзей были лишь дети знакомых мамы, да соседские ребята, к которым мать стала его отпускать с великой неохотой не так давно. Дома все было по старому, если не считать того, с какой жалостью на него смотрела нянька и наличия на каждом углу стула или табуретки. Видимо, мать узнав, что сын будет хромать, позаботилась о том, чтоб тот не уставал, ходя по не маленькому дому. Оливер тут же опустился на один из таких стульев, принимаясь снимать ботинки и поспешил в свою комнату, промычав на замечание, что ужин будет через час. Юному Хоупу хотелось оказаться наконец в своем пространстве, где он с нетерпением стал раскладывать рисунки и делать перестановку. В госпитале у него была масса времени подумать и разложить все по полочками. В целом решив, что никому не следует знать, что он теперь знает странные вещи и тяготеет к выпивке и байкам. И матери так точно случился бы приступ пердячей косточки, который грозил бы уже ему клиникой особого рода, а сменить постоянное место жительства на психлечебницу Хоуп не желал. Вторым пунктом было переосмысление жизни до этого момента. За пару месяцев мальчик со скрипом смирился, что теперь привычные вещи его могут удивлять или раздражать. Он в меру возможного переваривал маленькими порциями пласт информации, который в нем оказался, иногда принимая, а иногда отторгая некоторые прошлые черты себя или того, что было в нем от воспоминаний. Так например мальчик приобрел привычку лохматить ранее прилизанные волосы и отучился ковырять нос в поисках съедобных козявок. Стал немногословен, но зато истеричности, которую ранее перенял от матери более не наблюдалось. Процесс шел медленно, но постепенно информация внутри мешалась в новый сплав, а тишухность помогала не спалиться. А еще у малыша Хоупа появилась цель. Нет, Цель! Стать самым крутым татумастером в Англии. Окинув взглядом свою комнату мальчик вздохнул и засучив рукава, принялся сгружать в один из углов игрушки, постеры и разное детское барахло, которым точно не собирался пользоваться. Куча вышла приличная. Смотря на все это Оливер приходил ранее неочевидному для себя выводу, что он — избалованный мальчишка. Этакий маленький принц или мелкая личинка мажора из которого должен был вырасти представителя золотой молодежи. Почему-то от этого знания его всего передёргивало и кривило. Видимо быть золотой молодежью не круто. Она не разезжает на байках в кожанах и не пьет пивас с настоящими братанами. Решив, что таким снобом он точно не станет, Хоуп позвал дом работницу и попросил как мог убрать кучу в другое место. Просить выбросить явно дорогие вещи было слишком неловко. После передохнув, ребенок продолжил обустраивать по новой свою берлогу. Вышло сносно. Блеска поубавилось, исчез полу прозрачный балдахин над постелью и только детские книги остались стоять на полке, внося красок в комнату. — А-ске-тично, — по слогам выговорил сложное слово ребенок и улыбнулся. Новое слово ему понравилось. Оно звучало умно и хорошо описывало то, что у него в итоге получилось.

***

Конечно изменения в ребенке не остались незамеченными. Мать как всегда мотала нервы воплями, няня хвасталась за голову и только одна домработница казалось молча одобряла его действия. Не долго. На одной из вылазок на улицу Оливер раздобыл все нужное для рукодельной татумашинки, которую смог смастерить на коленке. Как вздыхал голос внутри, та была собрана из "говна и палок", но работала и это восхищало неискушенный ум. Теперь он мог не только рисовать на бумаге, но и на людях. Уличная шпана в соседнем неблагополучном районе с удовольствием подставлялась под иглу и платила за чернила, резиновые перчатки и новые иглы. Никого заражать болячками Хоуп не собирался, а набивать руку надо было. Делать это Оливер старался тайно, но попробуй ускользнуть из под пристального взора няньки, когда вторая нога едва работает! Этот опытный шпион в юбке его и настиг в один из вечеров за гаражами, благо народ успел рассосаться, а последний "клиент" был не из болтливых и выслушивал инструкции по уходу за по сути открытой раны. Результатом был скандал, арест, лишение сладкого и конфискация машинки. В прошлом мальчик бы сильно страдал, но обновленное сознание знало, что может быть хуже. Эта английская нежная задница не смотря на местные нравы никогда не знала ремня. Да, что там ремня! Мальчонку даже в угол никогда не ставили. Потому как только появлялась возможность, Оливер соорудил новую конструкцию и выскользнул к пацанам. Так началась война домочадцев с упрямым наследником Хоуп, прозванная домработницей переходным возрастом. Иногда выигрывали взрослые. Машинку отнимали, ломали, забирали карандаши, запирали окна и двери, вводили санкции на прогулки. Ребенок в ответ учился изворотливости, крал перья и чернила, ручки, рисовал в книгах, на себе, учился вскрывать замки, делал нычки и манипулировал взрослыми как мог. Иногда ему нереально везло. Удачно билась ваза на кухне и домочадцы были заняты склеиванием, няня засыпала очень крепким сном на диване, домработница в упор не видела как дверь открывалась и закрывалась. Долгое время Оливер грешил на сбои в матрице мира или находил еще какое объяснение. Однако, когда через год у него от сильного раздражения, что нет красных чернил, те поменяли цвет, мальчик понял, что вокруг творится дьявольщина. С тех пор он стал чаще замечать, когда случались такие мелочи. Более не получалось отмахиваться от ощущения, что на руках у пацанов из под его иглы татушки оживали, блестели чешуей драконы, сверкали клыками тигры, а шерсть волков почти ощущалась на ощупь. Самое странное было с символами и мандалами, которые Оливер быстро перестал рисовать, когда заметил, что даже рисунки на бумаге ведут себя странно. Начиналось все невинно. То тут черный рисунок сверкнет цветами радуги, то готовый узор словно немного движется. Незначительные, мелкие моменты. Пока в день его рождения одна из его удачных работ вдруг потеплела в руках. Затем еще. И еще. Пока не загорелась и не спалила бумагу до тла. Это хорошо он на пустыре сидел с блокнотом, а если бы дома? Что это за фокусы? Особая бумага или чернила? Мать решила его напугать и отвратить так от рисования? Или дело в нем и опять это те странности? Примерно такие мысли занимали Хоупа, когда сидя напротив торта с одиннадцатью свечками мальчик раздумывал над своим желанием.