Дождь

Эмили был счастлив. Нет, он даже не мог назвать своё состояние именно таковым, но определённо понимал, что оно схоже с этим понятием. Мужчина вновь и вновь с облегчением вздыхал от одной только мысли - не стоило больше беспокоиться, что он ошибался. Не стоило волноваться о том, что всё идёт под откос. В это было трудно поверить, но все происходящее вновь и вновь напоминало, что правильная дорожка к решению проблемы не заросла сомнением - удивительно, но Афтон уже как месяц посещал доктора. Генри понимал, что внутренние убеждение ещё не испепелено полностью, а Уильям пока что прямолинейно отзывается о всяком врачебном вмешательстве, но больше не сопротивляется. Было ли тому виной то, что он стал хоть немного понимать важность данного аспекта, или, всё-таки, повлияли волшебным образом разговоры с психологом – сказать было невозможно. Как и всегда, Афтон не пытался прокомментировать на этот счёт ситуацию, оставаясь молчаливым и уверенным в своих действиях. Но где-то отдаленно, Эмили верил, что всё идёт на правильный путь. На пользу. И никак иначе. Генри невольно вновь тихо улыбнулся, прищурено окинув взглядом пространство из-под толстых линз очков. Внутри было умиротворение. Из приоткрытой форточки окна веяло теплом, шевеля на голове кудри. Пускай за окном вновь моросил лёгкий дождик, он успокаивал, мелодично постукивая по карнизу. Внизу проезжали редкие машины, фырча скрываясь где-то за поворотом улицы. Сзади вихрастого человека, быстро пробегая по комнате, промелькнул некто невысокого ростика, тут же скрывшись где-то в соседней комнате. Впрочем, Эмили не требовалось оглядки, чтобы понять, кто в такую рань носится по всему дому, внимательно и сосредоточённо собирая в рюкзак разбросанные учебники и тетради - говорил же вчера дочурке, что стоит собрать ещё с вечера! Но, кажется, малышку Чарли это никак не огорчало, отчего утренний ритуал проходил довольно тихо, лишь иногда прерываясь тихими перебежками. Наконец, Генри взглянул на девочку куда более внимательно, улыбчиво склонив голову, а там и упираясь ладонями в подоконник: – Не волнуйся. Не опоздаешь. Шарлотта мгновенно застыла посреди комнаты, кажется, будто только сейчас осознав, что папа всё это время тихо наблюдал за ней. – А? – Всё ещё волнуешься по поводу спектакля? Карие глазки Чарли удивлённо мигнули. Генри действительно знал свою дочку слишком уж хорошо, чтобы заметить её внутреннее состояние. Школа в последнее время преподносила много сюрпризов для десятилетнего ребёнка. И одним из таких была постановка, словно уже какой-то устоявшийся ритуал на последние дни. Возможно, не сильно удивительное дело в период обучения именно в этом заведении, но до сих пор доставляющее с достатком хлопот. Особенно для дочки с каштановыми пушистыми волосами. Эмили понимающе склонил голову. – Миссис Уоррен просила подойти в школу пораньше, сам знаешь. – девочка смущённо сжала в руках накинутую на плечо лямку рюкзака. – Слишком уж напоминает об этом дне так, будто он имеет для нас слишком большое значение. – Имеет. Для неё и для вас вместе. – Генри прищурился, невольно вздохнув. Говорить уже знакомые слова было не так просто, но привычно. Главное, чтобы дочка вновь поверила в свои силы. – Она женщина властная, но, пойми, не желает вам зла. – А иногда чудится с точностью, да наоборот… - Шарлотта поправила рюкзак на спине, отводя взгляд. – Будто этот театр - дело первоначальной важности в нашей жизни. – Она просто волнуется так же, как и вы. – Эмили поправил очки. – Миссис Уоррен тоже человек со своими мыслями и чувствами. Её можно понять, милая. Мужчина, стараясь быть как можно более осторожным, отошёл от окна, опустившись перед девочкой. Та не сопротивлялась, когда мужчина тихонько погладил её по головке. – Тем более, я уверен, вы справитесь. Ты в том числе. – Не знаю. – Чарли вздохнула. – А я знаю. – Генри уверенно вытянулся во весь рост, до сих пор тепло улыбаясь. – Твоя жизнь вся ещё впереди, Шарлотта. Тратить её на пустые переживания - не стоит. – А если они не пустые? – То есть? – не понял Генри. – Что если они не пустые? Те, которые приносят огромную боль? Девочка взглянула на отца чистыми карими глазками, ожидая ответа. Стало очень тихо. Эмили замер, будто оглушённый, на короткий миг, словно нечто напомнило ему не так давно случившиеся события. Впрочем, в этом ничего не было удивительного; Шарлотта сама сейчас подвела к этой теме. Практически неосознанно, но точно, что не просто так. И она не собиралась получить в ответ лишь тишину. Она мыслила. Мыслила отнюдь не так, как представлял сейчас отец, но, всё равно, ожидала его слов. Генри тихонько вздохнул. Ни смотря на все успокоения, доченька действительно не забыла тот день в закусочной, до сих пор вспоминая отпечатавшуюся в детском неокрепшем мозге картинку. Размытое изображение, искажённое кровью и криками. Золотым медведем. Значит ли это, что она сопереживала папиному другу? Определённо, хоть даже и не представляла, что именно тот чувствует. Не представляла и не ведала, что скрывается под этой оболочкой, лишь ориентируясь на свои собственные чувства – опустошённость и страх, которые так и не ушли после того рокового события. По крайней мере, потому что знала на своём опыте, насколько жутко осознавать, что рядом нет близкого человека. Даже не смотря на то, что свою маму она помнила лишь благодаря фотографиям и обрывкам воспоминаний откуда-то из очень далёкого прошлого, грусть всё равно просачивалась в реальность. Пускай девочка даже не могла сказать в полной мере, кто именно является мамой и как с ней нужно вести – невозможно знать досконально того, кого у тебя нет. И даже если и есть, точно не являющийся ею. Мамы не бросают. Она знает это на примере Бетти, дочери Афтона. Ушедшей так же быстро, как маленький Кэссиди. Чарли вздрогнула. Эмили сдержанно взглянул куда-то в сторону, стараясь не выдать охватившее его волнение. Слова вырывались с заметным трудом, пускай мужчина и не мог понять почему. Ведь он же знает, что это стоит сказать. Особенно смотря на нынешние реалии. – Нужно находить в своей жизни то, за что ты должна бороться, чтобы жить дальше, Шарлотта. – глаза Генри стали серьёзными и строгими, как только скользнули на девочку. – Постараться оглянуться вокруг и увидеть тот незначительный на первый взгляд огонёк, который и выведет тебя на поверхность. Зачастую, ослеплённая горем ты не можешь увидеть этого, если не присмотришься получше. А это очень важно. – А если не получается, сколько не борись? Чарли взглянула на отца строго, будто взрослый человек, но отнюдь не маленький ребёнок. Слишком странно, но знакомо. Эмили уверенно прищурился. – Бороться дальше. Всему есть конец, милая. Будет конец и тем переживаниям. Страху, даже если тебе очень плохо. – А что если не получится? – Получится. – Генри уверенно и выверено вновь прищурился, склоняя голову перед дочкой. Карие глазки неуверенно смотрят в папины зрачки за толстыми линзами. – Главное не сдаваться, понимаешь? – И всё будет хорошо? – И всё будет хорошо. – мужчина улыбается. Тихо, даже немного грустно, но ничего больше не говорит в продолжение, понимая, что слова застревают в горле. В глазах представал сейчас отнюдь не образ маленькой девочки, получившей все ответы на свои поставленные вопросы. Более высокий и массивный, грубоватый. Эмили тихонько вздохнул сквозь зубы, чувствуя, как голове становится жарко. Если бы Уильям эти же слова понял так же хорошо, как Шарлотта… Мечты, да и только. Не зря говорят, что дети более наивны и чисты в этом плане, веря каждому слову и запоминая любую деталь. Генри вытянулся во весь рост, мельком взглянув на часы сбоку. Время действительно поджимало. Всё приказы миссис Уоррен. Мужчина поправил очки. – Собирайся, отвезу тебя сегодня. Шарлотта кивнула, тихо и внимательно взглянув на отца. Девочка, казалось, вновь задумалась, сжав в руках лямки рюкзака на плечах. Дочка поникла. – Сегодня буду долго, пап. – Звони, приеду. – Генри на мгновенье замялся, когда понял, что стоило бы уточнить. Он сегодня точно будет вне своего дома. И точно, что вернётся сам довольно поздно. Эмили не хотел даже думать об этом, но где-то внутри то и дело вздымались опасения. Смешно. Не он ли какие-то минуты назад был спокоен за друга? Но звоночки страха такие громкие. – Я буду у Афтонов. Звони им, как всегда звонила, хорошо? Определённо, ничто не может быть так просто. Он должен рассуждать трезво, по-взрослому. Надеяться без подтверждения – практически, так же, как мечтать достать луну с неба. Можно строить то, что ты сам хочешь, будто то станет явью, но никогда не ставить на этом сто процентов вероятности. Генри осознавал практически отчетливо, что Уильям точно не обрадуется его приезду, но проверить друга стоит обязательно. Прямо сегодня и сразу, как отвезёт Шарлотту в школу. Стоит ли купить продукты, какие-нибудь медикаменты? Эмили не знал, лишь пытаясь доказать себе в тот миг, что у Афтона всё уже давным-давно куплено по выданному рецепту психиатра. Уильям отказывался проходить у него тест по повелению психолога, но отвертеться было бы слишком просто. А толку? Мужчина в очках поморщился, слепо наблюдая за тем, как Чарли надевает курточку и сапожки, накидывая на плечи рюкзак. Та лишь на миг взглянула на отца, кажется, догадываясь о его думах, но не задавала лишних вопросов. Всё тот же неоправданный взрослый подход. Неправильно для столь юного человечка. Генри вздыхает, потирая переносицу. Что-то определённо не так. Он слишком рано празднует победу. Поездка в машине до школы проходит в молчании, и только тогда, когда Эмили заглушает мотор у ворот заведения, Шарлотта тихонько подтягивается к водительскому креслу. Мужчина прекрасно понимает, что это значит, ответно оборачиваясь и легонько приобнимая дочурку за плечи. Маленький и довольно простой устоявшийся утренний ритуал, до сих пор не теряющий своей значимости. Впрочем, даже усилившийся таковым после событий. – Всё будет хорошо, солнышко. – Я постараюсь. Чарли быстро перебегает глазками по окружению, будто внезапно вспомнив о чём-то важном. Спокойствие внутри карих глазок исчезает, пока сама девочка хмурит лобик в попытках рассмотреть папино лицо. – С дядей Уильямом всё будет хорошо? – Мы будем надеяться на это. – Генри не пытался притворствовать. Дочка и так прекрасно понимала его настрой прямо сейчас, кажется, пытаясь этим вопросом вновь для самой себя напомнить масштаб проблемы. Пускай она не понимала её до конца, детское сердечко беспокоилось за этого мужчину. Не повреждённый увиденным горем детский разум до сих пор хранил образ доброго человека с теплой улыбкой и прищуренными глазами. Темные волосы с пробивающей проседью, спадающие на лоб. Врезавшийся в самый мозг выделяющийся цветом пиджак фиолетового оттенка. Тепло. Объятия. Гостинцы. Его дочка, её подруга. Погибшая. В голове у Чарли всё складывается воедино вновь и вновь, пока та тихонько отодвигается от папиного кресла, открывая боковую дверь. В глазах до сих пор беспокойство. – Пока, пап. Слова сказаны через силу, скрывая от отца эмоции на детском личике. Трудно. Шарлотта бежит на всех парах, постепенно скрываясь в толпе ребят младшей школы Харрикейна. Их так много, что рябит в глазах и Генри лишь надеется на то, что дочурка дойдёт целой и невредимой до нужного кабинета. Недалеко от ворот пробегали классы постарше, с ленцой переваливаясь и скользя взглядом по соседним зданиям. Кто-то из пацанов с громким хлопком подкинул ранец в воздух, прокричав что-то товарищам. Смех. Пальцы перебирают по обшивке руля, будто выигрывая такт. Как бы странно это сейчас не было, Эмили не торопился. Будто выжидал, рассматривая головы детишек и скрытые кепками лица каких-то ребят неподалёку. Сказать зачем – было трудно. Возможно, пытался сопоставить в тот миг все слова, что он скажет совсем скоро Уильяму. Мужчина прекрасно понимал, что в этом нет никакого смысла, и все предложения выстроятся только тогда, когда он окажется на месте, но не мог перестать перебирать у себя в голове важные моменты. Всё то, что случилось за этот месяц. Смешно, но он кажется таким коротким. Даже бесполезным, будто потраченным за этими всеми попытками впустую. Размышлять об этом до сих пор было непросто, заставляя Генри насторожённо перебирать в голове всяческие варианты развития событий. И, как не странно, ни одно не вставало на законное место, становясь завершающим этапом. Неутешительно. Даже пугающе. Странная и диковинная метаморфоза на фоне первоначальных эмоций. Не он ли был спокоен какие-то минуты назад? Как наивно. Мужчина только на короткий миг соскальзывает глазами в сторону школы, слепо наблюдая за незнакомыми ему лицами и не торопящимися в здание учителями, кажется, растягивающие минуты перед началом занятий. А потом, глаза за толстыми линзами невольно останавливаются на одном из присутствующих – щупленьком растрёпанном мальчишке на крыльце, отрешённо вглядывающегося куда-то вдаль. У Генри была какая-то секунда на то, чтобы в голове всплыл знакомый образ, искажённый где-то ещё в прошлом. Как бы иронично не звучало, недавнем. И это, наверно, только больше заставило взрослого в тот момент удивлённо приподнять брови, не понимая, что именно перед ним предстало. И всё же, сомнений у человека больше не было, сколько мозг не протестовал в первые секунды увиденного. – Майк?.. Действительно, было слишком непривычно увидеть сына Уильяма именно в таком свете. От громкого и уж больно активного мальчишки, кажется, не осталось и следа. Ни слов, ни движения в сторону проходящих мимо детей, ни даже приветствия педагогам, довольно свободно проплывших мимо младшего Афтона по лестнице крыльца. Закутанный в свободную цветастую куртку, а там и сцепивший руки в замок на коленях, Майкл, кажется, не замечал взгляда на себе, а там и знакомой машины папиного друга. Не скрываемая горчинка, выливающаяся в реальность, будто невидимым куполом обрезающая любой контакт с внешним миром, пугала. Где-то внутри у Эмили стало холодно, отчего заныло в груди – так знакомо, что не хочется об этом даже так просто размышлять. По крайней мере, потому, что искать подтверждения каким-либо опасениям, а, может, и непониманиям, было глупо в сложившейся ситуации. Всё и так на лицо. Один в один взгляд. Состояние. Эмоции, которых просто нет. Пустота. Отец и сын. Будто ничто не поменялось. Это значит… Нет. Только не это. Генри почувствовал холод по спине. Худшие опасения обрушились в голову мощным валом. Проникли в мозг так стремительно и быстро, что мужчина больше не был способен что-либо думать по-другому. Эмили, быстро отстёгивая ремень безопасности, кинулся нажать ручку двери и выбежать из машины прямо к мальчику, как неожиданно осознал на периферии слуха, что воздух пронзила трель из глубины здания. Звонок. Такой резкий и отчётливый, что взрослый даже не успел сделать и шага наружу, лишь почувствовав влажный холодный ветер, ударивший в лицо. Мелкий дождик так и не прекращался, мелкими ручейками стекая куда-то в сток. Мальчик исчез с крыльца так быстро, насколько были способны его выпирающие из-под джинсов ноги. Будто Майкл намеренно спрятался от внешнего мира, не пытаясь сопротивляться. И точно, что не от тяги к знаниям. Школьный двор загудел, скрывая подростка за дверьми. Совершенно так же, как скрывался Уильям все те месяцы дома. Генри тихо вздохнул сквозь зубы, потирая переносицу. Не успел. И, кажется, не успевает до сих пор. Мимолётные догадки насчёт ситуации накатывают холодными волнами на человека, заставляя того резко схватиться за руль и закрыть дверь. Эмили кажется, будто недостающий кусочек паззла встал на место, но отнюдь не тот, которого друг так жаждал вставить в картинку всё это время. Потраченный впустую месяц. И теперь это точно. По крайней мере, потому, что было видно практически сразу, что старший сын Афтона не был осведомлён о посещении врача. Не посещал, сколько друг Генри не говорил, что осведомлял и всё идёт, как надо. Вместе с этим, на вихрастого товарища обрушилась, словно снег на голову, новая мысль - Уильям не сообщал об этом родным. Ни Майклу, ни Мэри. Пустая уставшая оболочка без сил, но не человек, что действительно следует лечению и указаниям. Безумный накал, не пытающийся увидеть правды. Прямолинейность, которая жутко отразилась в реальности, не выправляя ситуацию в нужное русло, следуя лишь слепым убеждениям больного человека. Ничего не было. Он солгал ему. Эмили ударил по газам почти что не осознанно и резко, больше не пытаясь размышлять об этом куда более развёрнуто. От собственной наивности, скатывающейся в детскую подсознательную веру во всё, что движется, мужчину колотило. Хотелось дать мощный подзатыльник самому себе из прошлого. Тупая, какая-то даже непонятная, но отягощающая слабость накатила на человека ледяной волной, отчего в глазах исказилось пространство. Кажется, воздуха стало не хватать. В груди мощным комком нарастал гнев. Все подсказки были перед самым его носом всё это время, а он даже не пытался их увидеть, на все сто процентов убеждённый, что он прав. Словно какой-то герой, каковым никогда не являлся. Он должен был догадаться ещё давно. Генри гнал так быстро, как только мог, не пытаясь задумываться о каких-либо дорожных происшествиях. Посещение старого друга стало из обыденного действия обязательным прямо сейчас, и никак иначе. Мужчина даже не представлял, что именно произойдёт и что он скажет, но однозначно понимал, что заставит Афтона всё рассказать подчистую. Пусть только попробует обмануть вновь, прикрывшись тупой отмашкой. Только лишь отдалённо мозг Генри вещал, что это не исправит ситуацию. Что поражённый болезнью человек не услышит его должным образом и положение наверняка уже переходит в границы запущенности, но вновь не слушал голоска здравомыслия. И, на этот раз, действительно таковым являющийся. По крайней мере, потому, что вытащить друга из этого душного морока собственных убеждений уже было не так просто, как раньше. Всё то время просто утекло из рук обоих товарищей, и не один из них не дал тому верное применение, даже не пытаясь сообразить, что стоило бы сделать. Или же, если и пытаясь, не доделывая до конца. И это была самая большая ошибка. Эмили не хотел в это так просто верить. Не хотел, но понимал, что это ничего не даст. Говорить самому себе и опровергать любое знание – всё равно, что топтаться на месте с закрытыми глазами и не видеть света. Смешно, ведь даже Генри не смог его увидеть должным образом, видя в темноте свои собственные мечты касательно ситуации, но, не осознавая реальности. Уильям же не собирался с этим бороться. Оба слепы. Оба не понимают. Видят только желаемое, но, не ощущая его недосягаемости. Когда машина припарковалась около дома Афтонов, Генри больше не собирался размышлять. Он быстро распахнул дверь, выбежав в пелену дождя. Кажется, погода только испортилась, принося лишь новый сноп капель в лицо, отчего те же очки в мгновенье ока запотели. Но даже так, товарищ смог добежать до крыльца, в короткий миг, оказавшись прямо перед дверью. Крыша над головой заунывно постукивала от капель, когда мужчина нетерпеливо ударил несколько раз костяшками пальцев по дереву. Проходят жалкие минуты, прежде чем внутри дома эхом прокатится резкий звук, затихая. Нет ответа. – Афтон! Генри не был уверен, что он услышит его, но не пытался остановить свой жаркий порыв. Мужчина постучал вновь, перейдя с кулака на пятерню, размашисто ударяя по деревянной перегородке. Звук прокатывался по дому резонансом, вибрацией просачиваясь сквозь стены. Никакого толку. Эмили скривился. – Уилл, открой! – Генри почти неосознанно дёрнул дверную ручку, надеясь на то, что друг вновь забыл запереть, но оставил какие-либо попытки. Кто бы ни был сейчас дома, если он вообще не пуст, научился закрывать на замок вход. Впрочем, и открывать тоже. Звук с той стороны стал неожиданностью для Эмили. И, пожалуй, ещё большей закутанная в халат женщина. Рыжеватые волосы, спутано покоящиеся чёлкой на лбу и плечах, не прикрывали наполненные пустотой и разъедающим огоньком усталости глаза. Такие знакомые и неопределённые, что мужчина почувствовал, как где-то заныло в груди. Чудилось, будто Мэри не сильно удивилась приходу друга семьи. Или, точнее сказать, не увидела должным образом, слепо окинув взглядом человека перед собой, будто не замечая холода с улицы. Зелёные глубокие глаза смотрят на Генри всего мгновенье, видя только какие-то незначительные детали, но не само лицо. Тот удивлённо дёрнулся, смущённо отводя взгляд. Он точно он не ожидал сейчас столкнуться с ней. – Ох, здравствуй, Мэри. – Здравствуй. – голос жены Афтона звеняще прокатывается в возникшей тишине, прерываемой стуком по крыше. Женщина неопределённо кивает в сторону самого дома, будто догадавшись, что именно происходит. И, кажется, не сильно пытающаяся как-то выпроводить незваного гостя. – Он наверху, Генри. Нет ни улыбки, ни каких-то ещё жестов. Только лишь тихие статичные движения, будто механические. Точно фарфоровая кукла, способная рассыпаться от нового порыва ветерка. Генри поправил очки, лишь на миг, скользнув куда-то вверх взглядом. Стоило уточнить прямо здесь и сейчас, даже если Эмили в данном почти не сомневается. – Он ничего вам не сказал? Глаза Мэри удивлённо мигнули. Первая живая эмоция за столь долгое время. – Что именно? – не поняла женщина, сильнее сжав на груди ткань. Генри нахмурился, не сдерживая клубок эмоций, нарастающий всё это время. Он так и знал. Так и знал! – Он ничего не сказал вам про врача? – Ч-что?... Мэри не успела ответить должным образом, кажется, даже не до конца поняв, что же это значит. Впрочем, мужчина в тот миг даже и не попытался всё объяснить, тут же пройдя мимо женщины в сам дом. Миссис Афтон отстранилась, не в силах что-либо сказать, кажется, удивлённая и настороженная неожиданно возникшими эмоциями со стороны Генри. Кажется, она даже обернулась, повторяя и переспрашивая вопрос, но не удостоилась ответа. В ответ лишь тишина, да новые крики Генри, когда тот зовёт товарища сверху. Эмили прошёл по дому к лестнице так быстро, что Мэри даже не успела этого сообразить. Возможно, поэтому женщина больше не пыталась что-либо узнавать, смиренно запирая дверь на все замки и уходя обратно в детскую. Практически неосознанно, не чувствуя ни себя, ни окружающее пространство, будто плывя по волнам. Невидимый хрупкий купол, который никто не пытался разбить. Ни она, ни муж, ни оставшийся старший сын. Ослеплённые и сломанные. Потерянные и непонимающие. Генри оказался на втором этаже быстро, не пытаясь остановиться. Неутихающий огонёк, преследовавший его всё то время, как он ехал сюда, и не думал угасать, только больше обжигая человека изнутри. Желание услышать и узнать всё из первых уст и без прикрас превращалось в медленный допрос где-то глубоко в голове. В то, что могло больше оттолкнуть человека, но никак не подвести его к раскрытию правды. И даже если и так, то не в том ключе, в каком хотел бы его услышать очкастый товарищ. От накатившего подобия злобы Генри даже не мог осознать в тот миг столь простой вещи, подгоняемый лишь пустым желанием всё узнать самостоятельно, да вбить в голову больному, ничего не осознающему человеку хоть какие-то рамки понимания. Только потом он поймёт, как сильно ошибался. – Уилл! Громкий оклик звеняще отразился в коридоре, затихая где-то в сумерках и сгущаясь туманом. Никакого ответа. Никакого даже намёка на присутствие темноволосого мужчины, который, насколько упоминала сама Мэри не так давно, находится именно здесь. Но Генри даже не попытался повернуть назад, остановившись и прислушавшись к воцарившейся тишине. Мужчина стал размышлять, пытаясь найти ключ к разгадке, пока, в конечном итоге, не повернул к ближайшей знакомой ему комнатушке. – Афтон! Обитатель этой части дома не отреагировал на незваного гостя, совсем как и в первый раз, не пошевелившись даже тогда, когда друг раскрыл дверь нараспашку. Генри так и застыл на пороге, не зная, как именно стоит посмотреть на представшую перед ним картинку, будто впервые столкнулся с подобным. Так странно и так наивно одновременно. Уильям сидел на кровати, сгорбившись, опустив голову и смотря куда-то в пол, кажется, даже впившись до побелевших костяшек куда-то в волосы. И если тогда, какой-то жалкий месяц назад, Эмили был почти уверен, что друг его просто игнорирует, сейчас нечто просто заставило прямо в голове закричать от неожиданно возникшего сигнала тревоги. Генри почувствовал, что холодеет; Афтон не услышал его прихода. Просто не понимал, что происходит вокруг него, отдавшись куда-то в своё внутренне состояние, но, даже не пытаясь воспринимать настоящее. И, кажется, в этот раз куда сильней, нежели когда-то давно. Будто невидимый купол превратился за эти месяцы в осязаемый душный морок безразличия. Явный не только поражённому болезнью человеку. Если подумать, почему его Эмили не заметил сразу? Друг в мгновенье проскочил по маленькой комнате, тут же оказавшись рядом с мужчиной. Медлить казалось невозможным. Даже просто в мыслях. – Уильям, ты слышишь меня? – практически сорвавшийся на шёпот голос звучит комично даже для самого Генри. Неубедительно и неправильно. Никакой реакции. Мужчина сглатывает, сам не осознавая, как холодеет где-то внутренне ещё больше. – Уильям, взгляни на меня. – он аккуратно сел рядом с ним на кровать. – Уилл, это я. Никого движения. Никакой реакции, даже самой простой, по типу вздрагивания, или вздоха. Да хоть что-нибудь, что разрушит это подобие неживой, мертвенно-бледной статуи. Только лишь устремлённые куда-то в угол комнаты глаза, почти что на автомате моргающие, да бесшумно вздымающаяся грудь, доказывающая, что перед вошедшим точно не механическая кукла. Что скрывать, в реалиях этих двух людей не самая фантастическая вещь. Но даже этого Генри было достаточно. Страх окутал мужчину, подобно туману, заставляя перекрыть дыхание. Эмили даже не мог сообразить, что именно стоит сделать, вновь ослёпленный догадками и возникшим замешательством. Человек, сам того не осознавая, попытался прикоснуться к другу, отбросив меры предосторожности перед неизведанным. – Умоляю, послушай меня. Очнись! – Генри. Эмили будто ударило со спины. Хрипловатый, будто даже незнакомый голос отразился в сознании туманом. Словно этот чужой, совершенно непохожий на Афтона тембр гипнотизировал, заставляя замереть незваного гостя. Мужчина не мог опомниться, застыв от неожиданности. – Ч-что? – Прекрати меня контролировать. Эмили непонимающе уставился на сгорбившийся силуэт друга. Казалось, Уильям впервые за эти секунды подал хоть как-то знак, пускай и не тот, какой ожидал мужчина. Ведь всё не так. Афтон опять увидел искажение всем действиям со стороны. Будто мутное стекло, за которым человек бьётся и мечется, но не видит должного. То, что так важно осознать прямо сейчас, пока не поздно. Светловолосый не смог промолчать, с трудом подбирая слова. Разговор не клеился, неясными участками проскальзывая в реальность, и не становясь тем, что так важно сейчас. Неправильно. – Я всего лишь хочу, чтобы с тобой всё было в порядке. – Эмили только краешком сознания понимает, что всё в его словах бессмысленно. – Я только хочу помочь, Уилл. – Если хочешь помочь, Генри, то попрошу тебя только об одном. – слова вырываются в возникшей тишине подобного забиваемым гвоздям. – Просто оставь меня. В покое. Прекрати это. – Тогда ты, в свою очередь, пойми хоть немного, что происходит. – Генри сам не заметил, как произнёс эти слова. Стало холодно макушке. – Ты уверен на все сто процентов, но неправ, Уильям. Неправ, ты понимаешь? Казалось, Афтон не услышал слов друга, чуждо уставившись на мужчину. В тёмных глазах туман. Невидящие стеклянные зрачки смотрят на Генри долго, и тот молчит, не в состоянии ответить: – Просто перестань. Оставь меня в покое. Уильям вновь устремляет невидящий взгляд куда-то вдаль. Эмили почувствовал, насколько стало холодно в районе груди. Решимость мощным валом ударила в самое нутро. Последующая фраза вырывается так легко и непринуждённо, что мужчина даже не может это сообразить, лишь мимолётно ощущая укол совести где-то в сердце. Лишь краешком сознания соображая, что его уговоры перешли в открытую атаку. Этого не должно было произойти так сразу. – Перестань лгать, Афтон. Кажется, глубоко в стеклянных глазах просочилось нечто мёртвое, хоть мужчина и не мог этого увидеть, полностью отдавшись своим изречениям. Так наивно, что хочется рассмеяться в голос от своих собственных удушающих мыслей. – Ты ничего не сделал, что могло бы тебе помочь. Ты налгал мне, что сказал Мэри и Майку про врача. Генри сам не замечает, как глаза устремляются прямо в застывшие зрачки друга. – Ты вообще видел, в каком состоянии пребывает твой сын, Афтон? Гнетущая тишина, продолжающая всего какое-то мгновение. Генри начало казаться, что ему не хватает воздуха. Сердце стучало как бешеное. – Ты хоть купил медикаменты, которые тебе выписал психиатр? Вновь молчание. Уильям будто не слышит слов, полностью уйдя в себя. Или же, если и слышит, вновь воспринимает абсолютно по-другому, но не так, как стоило бы сохранить в памяти. И это подтверждается в очередной раз, как только мужчина собирается с мыслями, слепо оглядываясь на друга. – Я не хочу быть зависимым от этого. – От чего? – Эмили почувствовал, как дыхание сбивается. – От тех людей, что хотят тебе только помочь?! – Я не наркоман, чтобы зависеть от порции каких-то лекарств. Голове стало жарко. Нечего скрывать, Генри ожидал отмашку в таком духе, но когда данные мысли подтвердились, спокойней не стало. Светловолосый действительно не ошибался. И от этого подтверждённого знания на душе стало гадко. Человек перед ним даже не попытался разбить свои внутренние убеждения, видя в каждой спасительной детали подвох и зло. Не помог ни тот поход, ни месяц каких-то обещаний и разговоров. Не спасёт и более длительный срок. Это бесполезно. Если человек не хочет и не пытается помочь себе – любое действие будет бессмысленным. Генри почувствовал, что неосознанно вздохнул сквозь зубы; Афтон загубил себя самостоятельно, даже сам того не осознавая. И до сих пор данного не понимает. Может, лишь какой-то ещё чудом оставшейся здравой частичкой, но той, что не делает абсолютно никакой погоды в этом вихре скопившегося безумия. Будто мертвец. Да уж, Уильям действительно сейчас похож своей худобой и впалыми глазами на мертвеца. Подобие, но не прошлый человек. – Ты не понимаешь. – Генри говорит наугад, неуверенный абсолютно ни в чём. В груди стучит так быстро, что в глазах встаёт туман. – Это всё не так. Уильям, пойми же, наконец! Короткое молчание. Взгляд Афтона вновь устремлён вдаль, будто тот не слышит. Но это далеко не так. – Замолчи. Короткое едкое слово, заставившее друга лишь на миг изумлённо выпучить глаза. Эмили застывает, не понимая в первую секунду, что именно он услышал. А затем приходит короткое осознание. Но совсем не в том русле, в каком хочет товарищ. Неправильно. – Почему ты не хочешь послушать меня? – Генри чувствует, как начинает болеть где-то в груди от напряжения.– Почему ты не хочешь хоть немного разбить свои внутренние убеждения? Ты губишь себя, сам того не осознавая! – Я сказал тебе - «замолчи». Казалось, воздух пошёл трещинами. – Мэри и Майк не заслужили этого. Ты губишь их так же, как сам себя. Очнись уже, наконец. Секундная тишина. – Слышишь? Очнись, Афтон! – Замолчи!!! Пространство с громким и оглушительным звоном разлетелось на мелкие осколки, нарушив гнетущее спокойствие. Генри отшатнулся. Кажется, будто внутри что-то оборвалось. Он ожидал многого, но этого резкого громкого выкрика никак. Чудилось, будто только сейчас Эмили взглянул на Афтона более внимательно, не в силах произнести хоть что-то в ответ. Некий ужас и непонимание накатили на человека ледяной волной. Он даже не мог охарактеризовать точно, что именно происходит, видя лишь искажённое гневом и болью бледное лицо Уильяма. Чудилось, будто оболочка в мгновение распалась, обнажив уже долгие минуты скрываемую эмоцию. Эмили еле сдержался, чтобы не вскочить с насиженного местечка. Генри действительно опешил от этого резкого выкрика. – Уилл, я… – Я сказал «замолчи»! – его не слушают. Голос стал немного тише, будто первоначальный порыв отошёл куда-то на задний план, но не исчез полностью. Афтон не терял хватки и Эмили понимал, что тот и не собирается затихнуть так просто. В тёмных глазах наравне с пустотой метались молнии. Какой-то непонятный, чёрный морок, захватывающий всё существо. Искажённый разум шептал новые мысли, превращая обыденное во враждебное. Благо во зло. И Афтон не собирался с этим бороться. Когда зрачки вновь взглянули на Эмили, тот остановился в ступоре и непонимании. Кажется, будто его безмолвие только подстегнуло Уильяма. – Ты же знал, что это не поможет. – О чём ты?.. Генри вздрогнул, когда человек перед ним оказался поближе. На лбу темноволосого мужчины взбухли вены. Афтон тяжело и напряжённо дышал, будто на каком-то автомате сжимая кулаки. Вихрастого внутренне передёрнуло. – Ты лгал мне всё это время. Пытался прикрыться пустыми словами, не видя самой сути. – Это не так. – слова срываются с языка настолько просто, что Генри холодеет. Мужчина не хочет в это так просто поверить. Не собирается. – Ты сам это знаешь, Уилл. Перестань так говорить. – Не притворяйся. – Эмили вздрогнул, когда Афтон вновь повысил тон почти до крика. Выверенный, расчётливый, будто махом вбивающий по слогам голос. Генри не может опомниться, до сих пор не отошедший от громкой эмоциональной волны. Но чудится, будто человеку перед ним и не нужно слов. Зачем, если он знает всё сам, выстроив наперёд все пути, которые выстроились из собственных же страхов и непониманий? – Если не знаешь, как помочь, Генри, то не пытайся лезть. Неужели так сложно? Я просил тебя. – Но ты даже не пытался справиться! Эмили сам не замечает, как теперь он повышает голос почти до крика. Сдержать в себе всё накопившееся за долгие минуты кажется невозможным. И, кажется, это не смутило друга. – А ты даже не пытался послушать меня, сколько я не просил оставить меня в покое. – Уильям скривился. – Столько раз и никакого толку. Неужели трудно понять? – Я… Я пытался помочь! – Помочь? – Эмили, даже не смотря, понимает, что друг болезненно усмехнулся. – Лучше молчи, если тебе нечего сказать. И не пытайся помочь. Тебе это ясно? – Уилл… – Не строй из себя святого. Ты никогда им не был. И не будешь. Яд в словах не скрываем. Так не похоже на прежнего человека и так неправильно, что мужчина не может и вздохнуть. Страх накатывает на Генри волнами, резонансом отражаясь где-то в самом сердце – он не хочет это признавать, но где-то отдалённо только соображает, что не может находиться, да и просто разговаривать с этим человеком дальше. Он действительно начинает бояться его. Бояться до спонтанного комка в горле, когда понимает, что Афтон и не пытается остановиться в своих словах. – Лучше признай это. И не спорь. – Я… Эмили не хватает воздуха. Короткая тишина поглощает пространство, но тут же разрывается на кусочки возникшим из ниоткуда телефонным звонком. Никто из друзей не может опомниться, в непонимании уставившись друг на друга всего на короткую секунду. А потом приходит осознание. Генри покидает комнату так быстро, как только может, не замечая на себе прожигающий взгляд Уильяма. Не замечая и то, что Афтон через какие-то секунды последовал за ним, кажется, заинтересованный в действиях друга. Хоть и, что скрывать, любопытство не в добрых намерениях. Новая зацепка, которая даст подцепить Генри в общей ситуации и не более. Темноволосый сам не осознаёт это так просто, слепо следуя лишь своим желаниям и спонтанной злобе. Гневу. И на этот раз, больному человеку действительно чудится неплохая причина для новой порции скандала. Особенно наблюдая за последующими кадрами. Оба товарища оказываются внизу в короткие сроки. Генри, почти не задумываясь, резко срывает телефонную трубку с установленного на стене аппарата. – Алло? Тихие шуршания, на фоне неясных голосов и громкого заднего плана где-то на другом конце провода. А затем тихий знакомый голос. – Алло, пап, это я. Чарли. – Шарлотта! – Генри перехватывает трубку. – Как ты, что такое? Мимолётное молчание, будто девочка подбирает слова. Возможно, просто волнуется. – Миссис Уоррен… - Чарли запинается. - Просили позвонить тебе, чтобы ты помог немного. – С чем, милая? – почему-то сейчас столь «лестное» предложение казалось спасением для напуганного человека. Хотелось бежать. Побыстрее избавиться от этого прожигающего неживого взгляда на спине, отчего бегают холодные мурашки. Неприятно и жутко. Смешно, что, никто из участников этого разговора не осознавал, что именно произойдет в следующие минуты. Или же, если и осознавал, не придавал должного значения. Чарли вновь молчит какие-то секунды. – С декорациями. А ещё надо бы привезти кое-что… – Опять забыла? – Генри прищурился, хоть и понимал, что дочка данного не увидит. Что скрывать, поучение наигранное. – Я же говорил, что стоит с вечера всё собирать. – Случайно, пап. Вновь молчание, прерываемое в трубке лишь мимолетной беготнёй и звуками, присущими школьной перемене. Шарлотта тихо вздыхает. Наверно, вновь собирается с мыслями. – Поможешь, пожалуйста? – Скоро буду. Ответ незамедлителен и настолько прост, что Генри невольно удивляется. Мужчина даже не может сообразить должным образом и того, как отточенным и резким движением вешает трубку на прежнее место. И, кажется, только сейчас в полной мере замечает стоящего сзади Уильяма. Настолько резко и само собой, что Эмили холодеет, чувствуя, как некий страх неприятным ледяным осадком оседает где-то внутри. В груди отвратительно покалывает от так и не ушедшего напряжения. Жуткий стеклянный взгляд прожигает. Мужчина поворачивается, пытаясь объяснить ситуацию. Почему-то сейчас это было слишком уж трудно. – Шарлотта позвонила. Просила помочь. Слова кажутся в возникшей тишине странными и комичными. По крайней мере, потому, что остаются без ответа, лишь ограничиваясь всё тем же долгим неподвижным взглядом тёмных глаз. Генри не может и пошевелиться, будто заколдованный. – Я… должен ехать. – Эмили неопределённо качает головой. Объяснять ситуацию, будто ребёнку в детском саду, кажется чем-то нереальным. А в сложившейся ситуации и жутким. – Уоррен попросила Чарли позвонить мне. Её учительница. Школьная работа… понимаешь? Короткая пауза, до сих пор сопровождающаяся гляделками. Генри жмурится, поправляя съехавшие очки. Афтон даже не шелохнулся. Слишком тихо. Но, всё же, стоит сообщить всё подчистую. – Прости, Уилл, это важно. Я должен появиться там сегодня. Сейчас. Понимаешь? Вновь нет ответа. Воздух, будто вновь распадается на кусочки, незаметно покрываясь сеткой трещин от тихого напряжения. Особенно тогда, когда Эмили, практически не осознавая этого, продвигается к выходу, стараясь не замечать то, как зрачки темноволосого мужчины до сих пор неотрывно следят именно за ним. Будто хищник, но не человек, что понял ситуацию и согласен с выводами товарища. Казалось, Афтон даже не услышал слов. Или же, по крайней мере, вновь, не так, как стоило бы. Очевидно. За спиной у Генри взвизгнули половицы – хозяин дома тихонько облокотился о стену плечом. – Значит, это так ты решаешься понять своего друга, да? Эмили застывает у входной двери, готовый повернуть ручку. Внутри холодеет. Ему кажется, что он ослышался. – О чем ты? – слова вырываются хрипло и несвязанно. – Не притворяйся. Ты и сам прекрасно знаешь. – казалось, Уильям нахмурился, склонив голову набок. – Только, кажется, мнение твоей родни куда понятнее для тебя, чем мнение друга, да? – Что… что ты такое говоришь? Генри не мог опомниться. Ему начинало казаться, что где-то глубоко в голове обрывается тоненькая ниточка спокойствия, из последних сил связывающая рамки понимания. Это уже слишком. Всё не так. Абсолютно не так. Но Афтона не остановить. – Я теперь понимаю, почему ты не пытался меня слушать. – бледное лицо Уильяма искажается в ниточке кривой улыбки. – Тебе важно только мнение своей дочки, а не кого-то ещё. Только Чарли. Афтон отталкивается от стены, медленно и вяло подходя к человеку у двери. Тот не шелохнулся, напуганный и подавленный выливающимися на свет откровениями. – Я так и знал. Мне всё теперь понятно. Ты печешься только о ней. – Уильям. – Генри не хватает воздуха. Кажется, в глазах плывёт. – Нет, я… – Что «я»? Всё не так понял, да? – Афтон прищуривается, смотря уже с нескрываемым раздражением. Резкий взмах рукой. – Постоянно одно и то же. Все вокруг, кроме меня, правы, да? Именно это ты хочешь сказать? Эмили чувствует, как голове становится жарко. Сдержаться кажется невозможным. – Уилл, перестань нести бред. Всё не так. Генри отточенным резким движением оказывается прямо перед лицом Афтона, не в состоянии молчать. Голова кружится от недостатка кислорода. Голос негромкий, отточенный и выверенный. Что скрывать, из последних сил. Хочется сорваться на крик. – Ты же прекрасно понимаешь, что именно происходит. Не строй из себя человека, который просто хочет оттолкнуть от себя всех. Семью. Жену. Сына. Друга в том числе. Эмили хмурится, не сдерживая себя от долгого взгляда. Он стойко выдерживает напор зрительного контакта. – Если ты вновь считаешь, что прав, ты просто глубоко ошибаешься. Я хочу лишь, чтобы всё было в порядке. Как у моей дочери, так и у меня. И это нормально, если ты этого не знал. Генри переводит дыхание, без скрываемого раздражения поправляя съехавшие на самый кончик носа очки. – Я забочусь и о своих друзьях. В первую очередь я приехал именно к тебе. Слышишь? – Совесть проснулась что ли? – выплюнул Уильям, выгибая бровь. – Не заметно. – А мне не заметно, что ты вообще понимаешь, о чём я говорю. Генри резко поворачивается к выходу, больше не пытаясь сдержаться и как-то остановить себя в резких движениях. Накативший гнев делает человека слепым и глухим, обрубая какие-либо рамки. И Эмили не собирается сопротивляться, почти что на автомате отпирая дверь. Что-либо доносить в поражённый мозг человека кажется пустой тратой времени. Так понятно и так очевидно, что хочется закричать на стоящего сзади человека в полную силу. Но сработавшая гордость заставляет устремить взгляд вдаль, не пытаясь обернуться на стоящего рядом Афтона. Кажется, друзья в своих эмоциях меняются местами. По крайней мере, на несколько долгих минут. – Если тебе кажется, что это всё просто игра, я в тебе разочарован, Уильям. Скрип двери. Порыв ветра обдаёт хладом обоих, но никто из них не замечает. Дождь мерным шумом отражается в прихожей. – И если тебе кажется, что никто даже не пытается тебя понять и помочь - ты просто слеп. Оглянись как взрослый человек и перестань так говорить. В конце концов, одумайся. Эмили выжидает лишнюю секунду, прежде чем в его мозгу всплывает новая фраза на прощание. Спонтанная и резкая, вырывающее зло и гнев. Последнее, что сейчас в силах сказать измотанный и напуганный человек. – Я знаю тебя как правильного и доброго товарища ещё из института. В конце концов, человека, что всегда был готов понять. Отца детей, что знает, что такое семейные ценности. Но, кажется, я ошибался в тебе, Афтон. Недолгая пауза неожиданно прерывается новыми словами. И, на этот раз, от стоящего сзади оппонента. Такие резкие и холодные, что Генри не в состоянии уйти так, как было запланировано. Ноги будто прирастают к половицам, не пытаясь выйти наружу. – Уходи. Эмили готов поклясться, что в глазах Уильяма витает безжизненный морок. Голос громкий и отточенный. Почти в приказном тоне. – Уходи прочь, Генри. Не возвращайся. Кажется, сердце перестало колотиться, обдав вихрастого мужчину ледяной волной. Слов глубоко в голове выстраивается так много, но ни одно не способно прозвучать в спонтанном клубке мыслей. Из горла вырываются лишь какие-то намёки, но не более, пропадая вместе с последними пожеланиями на путь. И, похоже, действительно окончательный для Эмили из этого дома. – Уходи к своей Шарлотте. И больше не появляйся. Никогда. Афтон поднимает голову. Стеклянные озлобленные глаза, покрытые поволокой тумана. – Вон. Генри не в состоянии даже издать болезненный вздох. В груди плотным комком нарастает подобие обиды и непонимания. Кажется, вновь немного болит. Мужчина с трудом сдерживается, чтобы не выкрикнуть новую порцию колкостей и осуждения в сторону больного человека. Голосок здравомыслия слишком тих, чтобы вбить в голову бесполезность данных слов. Хотелось лишь уйти. Исчезнуть, и никогда больше не пересекаться так просто с обитателем этого дома. Впрочем, исполняя желание того, кто только что не воздержался от подобного комментария. И никто не пытается этому противостоять. Погружённый в свои собственные мысли и разочарованный, Генри не замечает того, как стоящий за ним человек, тут же скрывшийся где-то в доме за закрытой дверью, почти в бессознательном состоянии бросается куда-то наверх. Несколько шагов хватает для того, чтобы Афтон почти что споткнулся, чудом сдержав равновесие. А затем, он проникает к себе в комнату. Удар костяшками кулака настолько силён, что Уильям не может что-либо сообразить в следующую секунду. Потом ещё один, почти неосознанный, повинующийся лишь возникающим эмоциям. Короткое осознание от возникшей вспышки боли, тут же затуманившееся новым порывом. Ещё удар. Ещё один. И ещё… Взгляд размывается от выступивших слёз. Мужчина не осознаёт этого, чувствуя только накатившую слабость и отчаянную злобу. Безумную, сумбурную и непонятную. Хочется кричать, да мужчина каким-то уголком целого сознания сдерживает самого себя. Падает на кровать, зажмуриваясь и сжимаясь. Сердце начинает отвратительно покалывать. Приступ. Гнев. Слепота. Он даже не осознаёт, что только что сделал, в непонимании прокручивая все прозвучавшие слова. Бесполезно. Не работает. Ничто не работает. Клетчатая рубашка быстро впитывает выступившую на разбитых костяшках кровь, но это не помогает. Болит. Уильям не сдерживается от болезненного шипения, с силой прижимая руку к груди. Голова кружится. Хочется взвыть, подобно раненному зверю. Непонятно даже отчего именно, повинуясь лишь неопределённости и только больше нарастающему гневу, который не желал отпускать поражённый мозг Афтона. Впрочем, человек и не сопротивляется, погружаясь, словно в омут, из которого нет выхода. Нет спасительного огонька. И, кажется, уже навсегда потухший в голове у этого мужчины. По крайней мере, потому, что он не пытается искать то, что вырвет из этого состояния, полностью отдавшись возникающим мыслям разных оттенков и эмоций. Разного характера. Так странно, что он больше не пытается различить степени страха картинок или тяжести последствий желанных действий. Всё на одно лицо. Мир погружается в черноту. И лишь на покрытом ковром полу, спонтанно прикрытые жесткими листами альбома, лежали обрывки фотографии. Их не так много, созданные в спонтанном и безумном порыве гнева, который никто не пытался остановить. Не пытался даже охарактеризовать таковым сам человек, считая, что он единственный прав в сложившейся ситуации. Достаточно, чтобы вершить самостоятельно судьбы. И если не свою, потому что он не видит в ней изъянов, то чужие. Первый подопытный уже выбежал из его дома, не пытаясь возразить убеждениям больного человека. Оставалась лишь одна проблема. Деталь, которая могла повлиять на друга. Вернуть прежнее расположение. Показать ему, что именно чувствует больной человек. Понять – значит, войти в положение, не так ли? Разлетевшаяся на рваные кусочки фотография маленькая. Чёрно-белая. Составить целую картинку можно практически сразу, если приложить немного усилий – два человека, один из которых держит у себя на руках маленького ребёнка. Шарлотта смотрит в камеру наивно и по-детски, кажется, не до конца понимая, что происходит. И только два товарища, улыбающиеся и спокойные, смотрят в камеру весело и без боязни. Генри прижимает дочурку к себе. Или же, по крайней мере, прижимал, до того, как фотографию пронзил резкий зигзаг края разрыва. Бумага порвалась так легко, что мужчина удивляется сам себе. Он даже не замечает, лишь неосознанно сжимая маленькое круглое личико в кулаке. Шарлотта больше не была вместе с отцом, печально смотря непонимающими глазенками куда-то в пустоту, прерываемой лишь тяжелым дыханием человека… Разбитое сознание не восстановится. Буря мрачным водоворотом затягивает больной разум. Первая молния не за горами. Невинная девочка станет проблемой. И последствия не будут так просты, какими кажутся сейчас.