Сольпуга

Идти через Лес безопасно, как пояснял Джулиан, в любое время суток, даже по чужой территории, если соблюдать правила: не шуметь, громко не разговаривать, не бежать, если встречалось на пути что-то живое, в том числе хозяин земли — обычно самый крупный хищник на участке. — В смысле — не бежать? — шепотом удивился Райнер. — А если оно начнет меня жрать? — Не начнет, если не почувствует в тебе добычу. Убегает и боится только то, что можно съесть. Райнер вспомнил, как набожная мама рассказывала ему в детстве историю про Даниила, которого бросили в яму со львами, но те не тронули его, потому что Ангел сомкнул их пасти. Только он догадался сейчас, что ни хрена не Ангел — это просто Даниил был настолько спокоен, веря, что по воле Бога останется невредим, что львы не почуяли в нем добычи. Обратно они шли тем же путем, что и к ферме: звериной тропой мимо озера, через заросли кустарника с голубыми, матовыми точно, крупными ягодами. И никто не напал на них, хотя Райнер на автомате замирал на каждом шорохе и постоянно оглядывался. Один раз только он чуть не поседел, когда ветви слева от тропы начали раздвигаться и на нее вывалилось с десяток обросших длинными волосками рыжеватых конечностей. Джулиан сделал шаг назад и приложил палец к губам. Когда огромная рыжая мокрица переползла тропу, оставляя после себя запах падали, он сказал: — Каурид. Он слепой, но хорошо слышит. И быстро передвигается. Разумеется — с таким-то количеством ног и Райнер брал бы золото в соревнованиях по бегу. Тем же вечером Райнер понял, почему Джулиан повторял, что он не захочет уходить — зацвели нетариски. Так Джулиан назвал распустившиеся повсюду бутоны удивительного жемчужного оттенка, которые пахли как клубника, вкус которой он уже и не помнил толком. Райнер шел за Джулианом по узкой тропе среди деревьев и чувствовал себя попавшим в рай. Он провел рукой по не полностью раскрытым цветкам, поднес ее к глазам и убедился, что оставшаяся на коже пыльца переливается жидким серебром. К нетарискам слетались ночные мотыльки — тут они превышали размером колибри и жужжали, как целый улей. Райнер чувствовал, как начинает кружиться голова от сладкого запаха и убаюкивающего жужжания. Смотрел, как по позвоночнику Джулиана скатывается капля пота, исчезает в ложбинке между ягодицами и понимал, что хочет его вне зависимости от того, как тот выглядит и что говорит. Но именно в этом своем, длинноногом и угловатом обличии он идеальнее всего вписывался в вечер, пахнущий как ягодный коктейль из летнего кафе на побережье. Сбросив рюкзак у корней дерева, служившего им кровом, Райнер собирался сходить к озеру и умыть лицо и руки от пыли, но замер, разглядывая, как Джулиан разводит огонь, ударяя друг о друга специальные удлиненные камешки, а затем садится у огня и изучает найденную в доме коробку с пуговицами. Райнер прежде не видел, чтоб кто-то смотрел на мелкий, но полезный мусор с таким восхищением, будто на редкие камни. И делал это долго, поглощенный своим занятием. — Красиво, — сказал Джулиан, когда Райнер приблизился. — Это что-то очень важное? — Для кого-то — возможно. Райнер забрал коробку, закрыл ее и отодвинул подальше. Он сам не знал, что сделает в следующее мгновение, но Джулиан вдруг посмотрел на него понимающе и лукаво и положил руку на колено. Чтобы делать это, не обязательно было прятаться — их все равно никто, кроме ночных птиц, не видел. Не нужна была кровать, потому что трава была густая и мягкая. Не помешала бы смазка, но Райнер обошелся без нее, по-старинке сплюнув на ладонь и вводя пальцы в тугую дырку, которая вскоре без каких-либо проблем вместила и его член. Спустя пару минут он понял, что Джулиан из тех редких партнеров, кто одинаково активен в любой позе и роли, дай ему любого мужика или просто дилдо, да хоть банан в резинке, он все равно трахнет себя так, что захочется пересмотреть. Поэтому очень скоро Джулиан оказался сверху. Райнер сперва смотрел на то, как небольшой — меньше, чем его — член шлепает по животу, оставляя мокрые пятна, которые хотелось размазать. На то, как его собственный член облегают края темной плоти, на дерзко вздернутую, приподнятую, как у сердитой кошки губу, и думал — вот это да. Мирч такие контакты с другим видом точно не мог предугадать. Потом он думать стал не способен — Джулиан, дорвавшись до желаемого, делал с ним какие-то немыслимые вещи, двигаясь в своем ритме. Человек бы давно выдохся, но он был не человек, и у Райнера еще успело мелькнуть воспоминание об армейских шутках на тему мозолей на причиндале. Но так бы он кончил чересчур быстро, потому пришлось стянуть с себя Джулиана, уложить его на спину, закинуть ногу на плечо и войти в него снова, пока не успел опомниться. — Удобно? — хмыкнул Райнер, двигаясь нарочно медленно. Джулиан лизнул его в нос и оскалился, и он уже не прерывался на беседы. И хотя Джулиан явно крепился, сжимая зубы, все равно завел свое вынимающее душу мурлыканье, полухрипы-полустоны, дотянулся до члена и дрочил в том же темпе, в каком его трахали. И где-то на последних секундах перед оргазмом открыл глаза и посмотрел на Райнера обезоруживающе-доверчиво, а того как запаяло на этом моменте, вплоть до суеверного ужаса — люди так никогда не смотрели. И не посмотрят. Ну и как Райнер собирался от него уходить? Правда, мысли эти он додумывал после всего, когда Джулиан лежал на нем, вытянувшись во весь рост и просунув свои ступни между его. Райнер гладил его спину, нащупывая мелкие узкие полосы — следы от заживших шрамов и укусов, и думал. О том, что в городе его никто не ждет и ждать не будет никогда. Что он там чужой, и что люди, возможно, долго здесь не протянут, и он тоже, если останется с ними. А еще здесь было легко, к чему он, всю сознательную жизнь приучаемый к четкому распорядку и главенствованию общественных интересов над личными, привыкнуть не мог. У него было вбито на уровне рефлексов то, что приказ должен быть выполнен любой ценой, а потом — свободен. И он, нащупав цепочку на шее, знал, что сможет жить своей жизнью — и Джулианом — только после того, как дойдет до Девера. Утром, пока он спал, Джулиан притащил двух птиц, напоминавших помесь индейки и фазана. Из них Райнер сварил суп, добавив красной фасоли и сушеного чили, и Джулиан, прикончивший до завтрака половину запасов засахаренной вишни, которую они прихватили с фермы, даже смог дождаться, когда еда остынет. Медленно пережевывая жестковатое мясо, Райнер смотрел на корни дерева и мысли его щелкали в направлении обустраивания быта: если он собрался оставаться, то такой дом не годился для проживания. Нора — это хорошо, когда ты, к примеру, бобр. Или утконос. Нужно будет потом уговорить Джулиана перебраться на ферму или сделать из норы «апартаменты» — укрепить стены вкопанными в землю жердями, чтоб не размывало дождями, соорудить кровать, полки, сложить из камней с озера большой очаг, где можно было оставлять посуду с готовой пищей, выкопать погреб — чтобы не портились запасы, возможно, колодец — чтобы не ходить каждый раз за водой на озеро. — Я тут подумал… — начал он, поворачиваясь к Джулиану и замолкая. По гладким щекам его текли крупные, какие бывают только у детей, обильные слезы. У Райнера защемило в груди так больно, что он решил сперва, что у него приступ. — Кусается, — всхлипнув, пояснил Джулиан, отправляя в рот ложку супа. — Но вкусно. — Переборщил с перцем, — произнес Райнер с облегчением. — Ешь медленнее. После обеда Джулиан, как и обещал, отвел к месту, откуда приволок его за шиворот. Идти пришлось долго, с передышками, но когда добрались, стало ясно, что напрасно: леконеи попробовали на зуб все, что нашли, включая вездеходы и оружие, а то, что не побывало в их пасти, оказалось раздавлено. От группы тоже ничего не осталось, разве что Райнер споткнулся о пробитый ботинок Уинли. Он заглянул в кабину перевернутого вездехода, вытащил из бардачка полезную мелочь, среди которых нашлось еще несколько флешек и медицинский клей,  — вот уж действительно отличная находка,  — карманный фонарик, моток бечевки и йодный карандаш. Из обнаруженного неподалеку выпотрошенного рюкзака взял папку на резинках с пустыми листами и карандаши, походный набор с бритвенными принадлежностями — наконец-то он избавится от щетины — и консервы. — Завтра утром выдвинусь в город, — сказал Райнер, и Джулиан ответил: — Хорошо. Подозрительно легко, подумалось Райнеру. На озеро Джулиан с ним не пошел, сказав, что ему нужно проверить границы «его территории», потому что «кое-кто обнаглел». — Кто? — спросил Райнер, но тот лишь сделал странный жест рукой, в духе «это мои важные дела, которых тебе не понять», и удалился. Райнер догадался, что он имел в виду, когда растирал опущенные в воду по колено ноги добытой из чьего-то рюкзака мочалкой. На камнях сверху, откуда лилась вода, мелькнул силуэт, и он сначала подумал, что это Джулиан. Но вместо Джулиана на него смотрел один из его сородичей: значительно ниже ростом, худощавее, с длинными волосами, заплетенными в мелкие косы. И вроде бы моложе, если Райнер верно разбирался в подобном. Неизвестный ничего не говорил, разглядывая его, но и не уходил, а потом вдруг встал в знакомую позу, — ноги раздвинуты для устойчивости, руки сложены на груди — и Райнер произнес не спрашивая, а утверждая: — Ты его брат. — А ты его человек, — отозвался тот. — Мы видели тебя у каменных коробок, там, у ваших нор. Не похоже, чтоб ты хотел остаться здесь надолго. — Я останусь, — сказал Райнер. — Только выполню то, что обещал, и вернусь. Ответом прозвучал смешок: — Он тебя не отпустит. Он уже видел, как умирают люди. Если нужна будет помощь — поднимись выше по воде, мы живем там. Недалеко. Райнер не заметил, как он исчез — вроде только что был, и уже нет, только с раскрытых головок потревоженных нетарисков сыпалась сверкающая пыльца.