великое возможно

Ей бы раньше заметить, раньше понять — может, и не стояла бы здесь, стиснув зубы, боясь взгляд отвести и еще больше боясь — смотреть; может, они бы сбежали — выкрали бы пару побрякушек из запертого на все замки кабинета Фенцио, скрыли собственную энергию и засели где-нибудь на Земле. Лилу бы неизменно говорила, что это неправильно, — все это, — но все равно бы улыбалась, чувствуя поцелуи вниз по ребрам. (Может, их судили бы за другое; может, они бы это даже пережили). Но Лилу с ее хваленой ангельской выдержкой маску держала умело — мягко улыбалась, блестяще отвечала на уроках, идеально выполняла задания на Земле, в заброшенном поезде хоть и появлялась, но почти не высовывалась (только смотрела на них, как и все ангелы, свысока, будучи намного ниже даже малышки Мими). А потом началась война — и пальцы Лилу с каждым днем подрагивали все сильнее, она обнимала себя руками, съеживаясь, когда кто-то заговаривал о Мальбонте; она подолгу засматривалась в одну точку, вздрагивала от каждого шороха, что-то бессвязно бормотала во сне; она пропадала на часы, — хотя их время было на исходе, — возвращалась еще более потерянная. Ей бы раньше заметить, но Ости — не ангел, она в таком не сильна; Ости губами ловила ее стоны, перебирала пальцами белоснежные перья, ухмылялась, когда Лилу очередной раз называла последним; и — в упор не хотела замечать очевидного. Даже когда Лилу сама пришла к ней посреди ночи — ее синие глаза блестели едва сдерживаемыми слезами, плечи и крылья дрожали, ногти впивались в ладони. Она захлопнула за собой дверь, не оглядываясь по сторонам, как делала всегда, прислонилась к ней спиной и молчала. Ее губы дрожали, а в следующую секунду она выдохнула, выпрямилась и посмотрела на Ости с такой сталью в глазах, какую та только у серафимов и видела. Лилу надела маску так легко, что Ости некстати подумалось: ангелов, верно, с рождения этому учат. Лилу подошла ближе, обхватив ладонями лицо Ости (щеки горели под ее пальцами). Ее голос был ледяным: — Молчи. — Что ты… — Молчи, — повторила она, отводя глаза, — молчи или я не смогу. — Черт, Лилу! Она сделала еще шаг вперед, встречаясь с Ости взглядом — и Ости буквально видела, как вмиг трещинами пошла ее маска. Губы Лилу вновь задрожали, когда она произнесла: — Пожалуйста, помолчи… Не говори… ничего… Не говори… Смотри на меня. Смотри… Ости встретила ее взгляд — и в ее голове тут же завертелись чужие воспоминания: шелестящий шепот, разгорающееся пламя в камине, тени на каменной стене, понимающая улыбка ангела Фенцио; обсидиановые глаза и багровые крылья, кровь на чужих руках, на руках Лилу, нестройные ряды заключенных из темниц Сатаны; дрожащие пальцы, перебирающие ветхие страницы в библиотеке Ада, ищущие амулеты, роющиеся в картах; взгляд Непризнанной в зале военного совета. Горло Ости сдавил чужой страх. По щекам Лилу бежали слезы, она почти задыхалась своей виной, жадно глотая воздух, но не собиралась останавливаться. Ее воспоминания холодом бежали по спине Ости и — она не хотела смотреть. Не могла. Она прикрыла глаза, выстраивая в своем сознании стену, — кирпичик за кирпичиком, — чувствуя, как Лилу пытается пробиться. До нее еще долетали обрывки разговоров, когда она подалась вперед, обнимая Лилу. Гладя ее спутанные волосы, кожей чувствуя ее слезы и загнанное дыхание. Лилу цеплялась за ее плечи и все повторяла «я не хотела, не хотела, не хотела, не хотела, ты ведь знаешь?»; (она все продолжала это шептать — всю ночь, до первых пробившихся сквозь плотные шторы солнечных лучей, до глухих ударов в дверь; и когда ее, подхватив под руки, уводили двое златокрылых стражников — Лилу молчала, поджав губы, а Ости все равно слышала ее шепот; и до сих пор иногда слышит). Конечно, она это знала; конечно, она должна была понять раньше — может, ей бы и не пришлось смотреть в холодные синие глаза Лилу, когда ей выносили приговор; может, Ости бы не пришлось смотреть на очередную казнь.