Птицей бейся

#1

Автор

Сакуре не понравился внешний мир. Она расчесывала волосы перед зеркалом и удивленно хлопала ресницами. Ну вот, она призналась себе в этом. Так отчаянно рвалась на волю, чувствовала себя птицей, запертой клетке, а что в итоге? Клетка оказалась домом, а мир за пределами квартала Учиха — сборищем запуганных, бедных и несчастных людей. Они боялись ее, как одну из представительниц клана. Как малышку, в жилах которой струится чакра Мадары Учиха — она ведь его Часть. Сакура ловит свое отражение в зеркале и вздрагивает всем телом. Вот как она войдет в историю — как Сакура Учиха, добродетельная жена сильнейшего шиноби и мать его наследников. Это ее участь. Может ли она назвать себя по-настоящему свободным человеком, когда ее будущее предопределено за нее? Да и что такое свобода? Разве есть свобода в мире, где с рождения каждому предначертана Часть? Судьба карает тех, кто отвергает половину своей души. Судьба немилосердна. Но она правит балом. Пока-что-Харуно стискивает зубы и смахивает слезы. Ей нельзя впадать в уныние, но сердце рвется от боли: ее жизнь ей не принадлежит. Она не может смириться с этим. К тому же, дистанция, которую с ней держит Мадара, злит нешуточно. Он не делает шагов ей навстречу. Почему она должна? Качает головой. Это все пустое. Эти мысли не изменят ничего. Чтобы она для себя не решила, мир останется прежним. Отметина на ее шее останется прежней. Чакра Мадары, смешанная с ее собственной, никуда не исчезнет. Ей остается лишь принять волю рока и пронести свой крест с достоинством. Сакура решила это для себя еще в тот день, когда Мадара вывел ее на прогулку по деревне. Но с тех пор он не заглядывал к ней, и это причиняло ей страдание, которое она не могла ему простить. Она готова принять его любым, обогреть, обласкать. Может быть, даже полюбить. О Ками! Хорошо. Она сделает этот шаг, но если Мадара не сделает ответный — она не позволит ему приблизиться к ней тогда, когда он того захочет. Она не вещь — ему следует это запомнить. Она тоже может преподнести ему урок. Ей скоро семь, и к ней будут приходить джонины, которые будут преподавать ей теорию и практику. Она хочет, чтобы Мадара видел ее успехи. Она добьется высокого уровня и ему придется признать — рано или поздно — что она его достойна.

***

Судьба не дура. И при всей своей жесткости она не глуха к мольбам. В утро, когда Сакура делает шаг — Мадара стоит в коридоре тоже. Девочка ловит ртом воздух. Он что, хотел посетить ее? Не видение ли это? — Так и будешь стоять? — скорее не вопрос, нечто сродни приказу. Она молча раздвигает фусуму и пропускает Часть внутрь. Движения, взгляд — он не похож на гостя, приглашенного в девичью комнату, скорее — на полноправного хозяина. Сакура заходит следом. Вот забава — мнется на пороге собственного жилища, но все же осмеливается спросить: — Зачем вы пришли? — прозвучало резче, чем она ожидала: кислород стремительно покинул ее легкие. Следует быть вежливее. Она спешно склонилась в достопочтенном поклоне. — Извините мою грубость. Вы так редко меня посещаете, что я… я… — Подними голову. — Она не видела его лица, но тон был медлительным, почти ленивым. Она послушно вскинула подбородок и скользнула по его лицу взглядом — украдкой. Главное, что он не выглядел рассерженным, иначе… — Со следующей недели к тебе будут приходить наставники — джонины. Твоя няня обучила тебя грамоте? — Вы бы знали это, если бы интересовались моей жизнью. Она зажмурилась, словно кислятину какую съела. Эта неприличная прямолинейность не пройдет ей даром. — Дерзить Сенджу будешь. «А что, если вы Сенджу под маскировкой?» — хотелось съязвить ей, но она вовремя прикусила язык: нападки не более, чем следствие затаенной обиды, что она копила в себе. Мадара-сама был терпелив к ее замечанию. Ей не следует испытывать его терпение на прочность. — Вы сказали, что уже с завтрашнего дня ко мне будут приходить наставники-джонины… — перевела она тему не слишком умело, смотря в пол, на свои ноги, облаченные в плетённые домашние сандалии, но только не на Часть. — Однако мне еще нет семи. — Значит, ты возражаешь? Сакура вздёрнула подбородок — это было похоже на рефлекс. Смотрят из-под тонких бровей не глаза вовсе, а копья грозовые — такое в них упрямство стоит, совсем не детское. — Никогда. — Твоя тяга к искусству, — Кончик губ тянется, образуя кривую, истинно дьявольскую ухмылку, — меня радует. — И-искусству? — Сакура отмерла, и оперлась на ногу: удивление — эмоция открытая, и она вытеснила всякое напряжение из тела. Ей стало любопытно, что он имел в виду… — Убивать — это тоже своего рода искусство. — Я думала, меня будут обучать искусству обороны, — о нет, Харуно, только бы это не прозвучало, как очередная грубость, — а не убийства. — Одно другому не мешает. Ты Учиха, Сакура. — Мадара присел на корточки настолько близко, что у нее сперло дыхание; только силой воли удержалась на месте. И голос его вкрадчивый, словно они на тайном собрании. Она почувствовала себя важной частью клана. — Убивать тоже придется, если хочешь жить. Вечно обороняться не получится. Ты меня услышала? — Да, — она кивнула, проводя ассоциацию, чтобы лучше понять значение его слов. Битвы ведь не только на поле боя, они разные бывают. Битва убеждений, битва слов, битва кланов. Если бы она молча кивала каждый раз, когда Учиха приказывал ей что-то… о, она бы сошла с ума! Разве возможна совершенная покорность? — Вот и хорошо. — Постойте, — он проходит мимо нее, но она хватает его за кимоно. Мольбою горят ее глаза. — Это все? Она старалась не подавать виду, какая печаль навалилась на ее плечи горой. Неужели он навестил ее лишь ради этого? Он не хочет поговорить с ней, обласкать, по-… поиграть? Плевать, третий вариант можно исключить (уж слишком тяжело представить грозного главу клана, играющего с шестилетней девочкой!), но внимание… она так жаждала его внимания, к чему отрицать? Она не получила заботу в той степени, в которой жаждала. Она осталась недовольна.

#2

***

Попытки освоить искусство убийц провалились. С треском. Сакура в сотый раз, наверное, выслушивала лекцию о том, что такое чакра и как ею управлять, но никак не могла совладать с собственной. Как же ее раздражал монотонный тон сенсея. Она уже изучила теорию — ее крепко вдолбили в голову. Но с практикой у Харуно — беда. Чувствует тепло своей (и его!) энергии, но не может укротить ее. Так щекотно, обжигающе-горячо, но неуправляемо. Она до крови кусает губы и сдирает кусочки кожи вокруг ногтей. Чудом, что не сами ногти. Все ее попытки сосредоточиться оборачиваются крахом. Она безнадежна. А какие громкие речи заводила! Докажет, что достойна Части. Доказала, а? — На сегодня все, Учи… Харуно-сан. Джонин мягко высвободил из ее руки пергамент, который она должна была спалить. Ибо стихия Учиха — огонь. Как символично. И это при том, что сенсей только что осекся, чудом не назвав ее чужой фамилией. Она горько сглотнула, глядя ему вслед. Тренировки продолжаются уже вторую неделю, а у нее ни в шубе рукав. Ссутулившись и чувствуя себя обузой, девочка села под вишневое дерево, подобрав под себя ноги. Она бы и грустила под деревом дальше, если бы не мальчик, подбежавший к ней. Сначала она увидела босые детские ступни, а затем пухлое лицо, склонившееся к ней. Его волосы цвета воронова крыла и темные ониксы свидетельствовали о том, что перед ней Учиха. Девочка поджала колени к груди. Она не знала, зачем он подошёл к ней. Она почти не общалась с детьми из клана; они слышали от родителей о ней, и не хотели принимать ее в товарища по играм, потому что видели в ней будущую госпожу. Ребенку, чуткому и нежному, сначала было непросто смириться с таким раскладом дел, но ко всему человек привыкает — она привыкла тоже. В конце концов, она не одна. У нее есть Усаги и призрачный Мадара. Этого ведь достаточно, верно? Подумаешь, к шести годам она не обросла связями? Иметь много уз — это не ее удел! Ее чело отразило хмурую тоску, и мальчик, не сдержавшись, хихикнул. — Что ты увидел смешного? — Сакура не удержалась от небольшого плевка; ей было слишком обидно от своего одиночества. Она ощущала себя изгоем и не понимала, почему этот мальчик издал этот нехарактерный, необоснованный смешок. Ее самолюбие было задето. Вопросы, что терроризировали ее все это время, впились под кожу комариными носами. Дело в ее странных розовых волосах? Или она испачкала кимоно? Или у нее слишком большой лоб? Или, или… — Ты смешная. Почему ты сердишься? — хихикнув ещё раз, более смело, он уселся рядом с ней. — Я не сержусь! — Ещё как сердишься! Ты просто не видишь себя со стороны. Каа-сан говорила, что девочки, у которых опущены уголки губ, очень несчастны. Как у тебя! — Все у меня нормально с губами, — девочка инстинктивно закрыла рот рукой, вызвав у него добродушную улыбку. Ранее не попадавшая в такие ситуации, Сакура не знала, как реагировать. Из-за своей обиды она не могла распознать, что мальчик не был настроен агрессивно; такие дружеские подколы были характерны для детей ее возраста. А мальчик, очевидно, был ее сверстником. И точно не был настроен негативно. Поняв, что мальчик не собирается высмеивать ее и дальше, она осторожно отняла руки от лица, следя за его реакцией. Сакура, наконец, увидела во рту мальчика смешной шарик, нанизанный на деревянную палочку, и сосредоточила свое внимание на этой страной штуке. — Что это? — Ханами данго. — С хлюпаньм мальчик вынул надкусанный шарик изо рта и показал содержимое девочке. — Угощение такое. У меня ещё есть. Хочешь? Сакура неуверенно кивнула. Может ли она вот так просто принимать еду из рук незнакомцев, пусть это и ее соклановцы? Ведь даже в собственном клане могут быть шпионы. Мальчик вынул из кармана шорт деревянную палочку, на которую аккуратно были нанизаны аппетитные шарики: розовый, жёлтый и зеленый. Сакура сомневалась, гигиенично ли принимать пищу, побывавшую в чьих-то шортах, но соблазн попробовать новое блюдо был слишком велик. Она аккуратно лизнула верхушку первого шарика. Сладко. Осмелев, надкусила. И удивленно округлила свои изумрудные глаза. Это было… вкусно! Действительно, вкусно. Она поглощала шарики, один за другим, с неслыханной жадностью: мальчику оставалось лишь смотреть на нее с выраженной улыбкой. Он был рад, что ему удалось приободрить ее, пусть она и воспринимала его искренность как насмешку. Конечно, он слышал о юной Части главы клана; но не опасался, просто не мог опасаться ее, в отличие от других детей. Она была маленьким розоволосым ангелом, не заслужившим страха от своих сородичей. Погрузившись в размышления, мальчик и не заметил, как Харуно доела данго, и теперь виновато колупалась палочкой в земле. — Прости, — подала тихий голос, наконец, она, — я была груба. Мне очень жаль, что я так отреагировала на твою попытку подружиться. Мне не хватило проницательности, чтобы… — Э-э, как много слов, — мальчик потрепал по-детски пухлые девичье щеки с особым энтузиазмом, — не переживай, я не в обиде. А почему ты, кстати, решила извиниться после того, как поела? Ханами данго бывает убедительным, не так ли? — Вовсе нет! То есть да… Но я хотела сказать, что для меня это стало наглядным примером твоих добрых намерений. Мальчик неловко поскреб затылке. — А-а-а, маленькая Сакура-чан, я это и имел в виду. Девочка пораженно раскрыла рот. Никто ещё не называл ее «Сакурой-чан», но этот мальчик… он открывал ей новую, неизведанную форму общения. Как у обычных детей, — подсказывало подсознание. — Спасибо. — Она прижалась к горячей, липкой от данго ладони на ее щеке — и для них обоих этот жест значил многое. — Большое спасибо. Как тебя зовут? — Хига, — сглотнув, ответил мальчик. Пораженный силой момента, он даже не нашел в себе сил для привычной беззлобной иронии. — А я Сакура-чан, — она протянула ему руку. — Давай дружить?

#3

***

Хига был милым мальчиком. То ли так действовала его природная харизма, то ли сказывалось отсутствие опыта общения с другими сверстниками, но Сакура была рада иметь такого товарища по играм, как он. Первое время она пыжилась и строила из себя строгую, сердитую тучку, падкую лишь грызть гранит науки из-за воздействия Части. Но Хига понимал, что несмотря на давление, исходящее от клана, она ребенок. Он разбудил в ней эту дремлющую суть, и она охотно поддалась этим игривым настроениям. Неделя. Мальчику потребовалась неделя, чтобы завоевать ее доверие. Вместе с Усаги, присматривающей за ними, они выходили за пределы квартала. Покупали безделушки на рынке, плавали в речке и лазали по деревьям. Сакура открыла в себе любовь к живности: они видела собак и кошек, и тотчас стремилась их обласкать. Животные принимали ее нежность с охотой. Благодаря отвлеченным беседам с Хига она даже перестала замечать враждебные, настороженные взгляды деревенских жителей. Их не убавилось, но они казались такими… неважными. Ничего не решающими. Однажды, во время прогулки, Хига склонился к ее уху и шепнул: — А твоя няня больно хорошенькая. Сакуру пронзила дрожь такая молниеносная, что она едва ли не подпрыгнула, заходясь в приступе икоты. Наблюдение Хига ее поразило, и она не была уверена, что приятно. Девочка украдкой глянула на Усаги: девушка воспитывает ее с детства, и она видит в ней лишь близкую родственницу, но никогда не задумывалась о ее внешности. Сакура не совсем понимает, что входит в понятия «красоты». Все люди уникальны по-своему. У Усаги длинная, лебединая шея, худощавая фигура, ломкие иссиня-черные локоны, обычно собранные в небрежный пучок. И глаза. Серые, пронзительные, по-лисьему раскосые. Харуно всегда казалось, что она несет какой-то груз в душе. Родинка над тонкой верхней губой была очаровательна. Словом, Сакура находила свою няню достаточно привлекательной: ее черты совмещали в себе истинно женскую мягкость и какое-то увядание, словно она иссохший фрукт, который не успели вовремя вкусить. Этот контраст противоречий завораживал. Может, это и было тем, что привлекло Хига? Но есть одно не маленькое «но». Он же… мальчик. Он слишком юн, чтобы оценивать женскую привлекательность. И имеет ли он на это право? Имеет ли кто либо вообще право давать оценку, когда она не запрошена? Хига хотел отстраниться, но Сакура не позволила — потянула его за рукав черной рубахи, а на душе у нее скребли кошки — она-то в жизни своей ничего, кроме традиционного кимоно, не носила. Когда ей будет дозволено тренироваться в подходящей одежде? — Что ты имеешь в виду под «хорошенькой»? — потребовала незамедлительного объяснения она. На лице малышки отразился такой ярый мыслительный процесс, что Учиха не удержался и прыснул в кулак. От ее вопроса отмахнулся, как от надоедливого комара: — Ой, да забудь. Но Сакура не могла забыть. И ее такой ответ не устраивал. Она продолжала держать друга за рукав и говорить полушепотом, чтобы не дай Ками идущая сзади Усаги услышала даже обрывки их разговора. Неловко обсуждать человека, когда он идет за твоей спиной. — Она «хорошенько» справляется со своими обязанностями, если ты об этом. «И она опекает меня, и заботится искренне, — сердце Сакуры налилось такой теплотой, когда она вспомнила и былое, и представила то, что ждет ее дальше. Усаги ведь останется навсегда-навсегда рядом, правда? — Чистота любви определенно не входит в ее обязанности». — Глупышка, — со смешком Хига отстранился и щелкнул ее по лбу. — Вырастешь — поймешь. Сакура не была глупышкой. И даже в столь юном возрасте она понимала, сколь ценят мужчины женскую красоту. Быть может, даже сильнее их невинных сердец и мудрых душ. Она искоса посмотрела на няню, и готова была поклясться, что в ее живых глазах искрилось веселье.

***

Поздним вечером Часть неожиданно отправил за ней слугу. Женщина привела ее в покои и, поклонившись, осталась на месте — возле фусумы. Ее смиренное лицо привлекло внимание Сакуры, и она ненадолго задержала на ней внимание. Женщина, кажется, побледнела. У Сакуры екнуло сердце. Здесь что-то не в порядке. Что-то скрыто от ее глаз. Что-то проворачивают за ее спиной. «За спиной». Харуно вспомнила, как они с Хига обсуждали Усаги, а она шла за их спинами. Она похолодела и мотнула головой. Вновь о ерунде всякой думает! Перевела дух и шагнула в комнату. Темнота. Лишь свет неестественно бледный, с оттенками голубого, исходил от настольного светильника. Мадара сидел за столом и читал какую-то книгу. Смотря в нее, делал поправки в журнале. Он выглядел увлеченным своим занятием, и Сакура неловко поклонилась, прикидывая в уме вероятность того, что ее присутствие осталось незамеченным. Она ошиблась. Позабыла, кто ее предназначенный. Мадара Учиха — шиноби первоклассного уровня. Он бы во сне почувствовал приближение чужой чакры, пусть до боли похожей на его собственную. Вместо приветствия он предложил ей ханами данго. Она отказалась, хитро прищурив глазки. Он сам научил ее не верить в совпадения. Она и не верила. Неделю назад она впервые попробовала это лакомство, и ей понравилось. Она сомневается, что эта нетронутая сладость лежит на тарелке в ожидании, когда Мадара прикоснется к ней. Нет. Часть готовился к ее приходу, он хотел ее порадовать, угодить. Это не могло не польстить. — Почему вы не спите? — на внешнем уровне именно такой вопрос она и задала, но на внутреннем он звучал иначе: «Почему вы позвали меня так поздно?» Мадара отложил бумаги в сторону и нахмурился. Морщинка образовалась на его лбу, обозначая его истинный возраст. Гораздо старше ее… — Кажется, это я должен задавать тебе такие вопросы. — Но вы же человек. Вам тоже нужен сон. Усаги говорит, что без сна не будет сил. — Под конец Сакура заколебалась, а не дерзит ли она вновь, но не позволила себе сбавить обороты: — А вам они нужны, чтобы бороться с людьми Сенджу. Она надеялась, что последняя фраза смягчит его, но Мадара не клюнул на эту удочку: желание угодить было слишком очевидным. Мужчина устало помассировал переносицу. Он сказал ей еще давно, что не намерен участвовать в ее играх. Если она будет играть, он будет тоже. Он хотел по-хорошему. Пока что по-хорошему. Но она все рушит. Грозит разрушить трепетно возведенную между ними стену. Стену — потому что ему нравится. Нравится ее отпор, ее детская гордость, упрямство и непосредственность. Вызов, который она ему бросает. Ему все в ней нравится, но он не должен ее баловать. Ни одно из чувств, что он испытывает к ней, не дойдет до нее. Она будет сильной. Может, даже сильнее его. Он не против. — Послушай, Сакура. Ты хорошо усвоила урок: Сенджу — наши враги, но не только их следует опасаться. — Я понимаю. — Иди сюда, — он отодвинулся, поманил ее ладонью и похлопал себя по коленке. Она вздрогнула, прежде чем подойти. Неужели он?.. Она сидела на его коленях, не веря, что делает это. Он помог ей забраться. Он такой огромный, как медведь. И его густые, жесткие волосы лишь усиливали это сходство. Привыкнув к своему новому положению и жидкому огню, которым вспыхнула метка на ее шее, девочка с интересом посмотрела на карту, занимающую большую часть стола. — Что это за карта? Я такой раньше не видела. — Присмотрись внимательнее. Сакура сосредоточилась и прочитала названия континентов. Страна Молнии, деревня Ото, ах… — Страна Огня! А вот и Коноха. И квартал Учиха. — Девочка радостно тыкала в произнесенные объекты, поражаясь доскональности этой карты. И размерам собственности Учиха. Почти обособленное от других, небольшое поселение на окраине Конохи. — Какой он большой… — Одна четверть деревни, — подтвердил Мадара, прислонившись подбородком к ее макушке. Она не смогла сдержать тихого стона от его близости — слезы щипали ее глаза. — Четверть… — эхом отозвалась она, и рыдания замерли у нее в горле. Только бы он ничего не заподозрил!.. — Это твой дом, Сакура. Твой клан. В будущем ты будешь защищать честь Учиха вместе со мной. — Наклон головы, и его дыхание обжигает мочку ее уха. Ей душно и хочется уйти, но она глотает каждое слово. — Всегда будь на моей стороне. Она серьезно кивает и почти панически соскальзывает с его колен. Уйти, ей срочно нужно уйти! Он был так близко, и это вызвало вопиющий, смелый трепет в груди и внизу ее живота. Она прикоснулась к той любви, которой он ее лишил, и детская, значимая обида затмила ее глаза багрово-красным. Она так хочет быть любимой, но он ее не любит, не любит! Он видит в ней лишь важную фигуру для Учиха — мать их клана, опора, хранительница очага. Сильная, стойкая женщина. Но не любимая. А ей, еще не распустившемуся бутону, хотелось света любви и заботы. Она наблюдала за куполом своей жизни, и встречала лишь серое небо. Лишь изредка тучки рассеивались, и выглядывали солнечные лучи. Если бы не Усаги и Хига, девочка бы совсем завяла. Части на нее все равно, до страшного все равно! Сакура до крови кусает нижнюю губу и яростно берется за ручку фусумы, но голос Мадары препятствует ее позорному отступлению: — Сакура, у Изуны дипломатические переговоры в стране Ветра. Я хочу, чтобы ты поехала с нами. Сакура не повернулась, потому что предательские слезы уже пролились из ее глаз. — С нами? — уточнила она: ее тембр был ровен, она не хотела, что ее уличили в чертовой слабости. — А на ком же останется клан? — На старейшинах. Иногда эти старые дураки могут пригодиться. Сакура проигнорировала его шутку. Проигнорировала все, кроме обострившегося слуха, когда он отодвинул стул и встал. Она сконцентрировалась лишь на его шагах. Даже дышать перестала. Что он собирается сделать? Он сел на корты — рядом. Требовательно обхватил ее за затылок — слишком больно, до визга. Ее голова была настолько крошечной, что с легкостью могла бы поместиться в его ладони. Ей ведь было семь лет, а ему двадцать девять. Разница на глаза, на лицо, на руки. Разница есть. И она большая. Нет, огромная. Как он сам. Его сила. Его власть. И ее нерешительность. Отсутствие опыта. Рожденная этим наивность. Он требовал слишком много, она лишь хотела любви. Он развернул ее к себе и мягко — она ожидала от него проявления такой привязанности в последнюю очередь — поцеловал в щеку. Его губы сухие, он даже не поцеловал ее — мазнул, оставил невесомый, неряшливый след своих прикосновений. И все же… у нее упало сердце, сгорело заживо и фениксом возродилось вновь. И застучало с новой, дробящей легкие, силой. Он выпустил ее, и на этот раз она не хотела покидать его.

#4

***

Господин, его брат и маленькая Часть отправились в Суну. Усаги не представляла, для чего там понадобилась Сакура, но, стало быть, для нее это даже к лучшему. Совет старейшин, временно возглавлявший клан, волновал лишь лакомый кусочек, который они бы могли урвать за столь короткий срок, пока Мадара отсутствует. Они затевали какую-то смуту, но Усаги было все равно — ее задача состояла в другом: узнать о планах истинного главы Учиха. Это все, что беспокоило Сенджу. Игры старейшин никогда их не заботили. Чокнутые, дряхлые старики не могли предложить перспективных возможностей для клана. Никаких союзов. Никаких компромиссов. Все можно решить лишь кровопролитной бойней. Таков их девиз. Усаги и сама втайне презирала этих немощных дураков. Амбициозный, властный и могущественный Мадара… Они не заслуживают с ним не то чтобы рядом стоять — дышать. Признаться, девушка думала, это временно. Но с каждым годом ее симпатия к Господину лишь крепла. Она жалеет, что не родилась с его именем на шее, запястье… Ками-сама, да где угодно! Она бы все отдала ради этого. Семь лет — не такая уж и большая разница. Меньше, чем двадцать два года. С отрочества миновало семь лет, как-никак, и она признала, что полноценна. У нее нет сил шиноби, но она могла вести дипломатические переговоры — она достаточно для этого умна. И она была бы предана Мадаре до гробовой доски. Она не была уродливой или больной. Она бы подарила ему здоровое потомство… Она бы сделала все, что в ее возможностях лишь бы Сакура избежала этой участи. Семь лет не двадцать два года. Сакура еще слишком юна. Слишком не окрепла. Как птенец, рано пустившийся в полет… она обязательно камнем рухнет вниз. Это несправедливо! Усаги привязалась к этому ребенку за семь лет. Она начала утешать себя, что готова на любую подлость ради ее блага. Ведь стать Учихой для нее будет крайне трудно. Это прекрасное дитя умрет от чувства долга, взваленного на ее хрупкие плечи. Возможно, смерть для нее — это лучший исход? Все равно что спасение. Усаги может помочь. И когда они встретятся, там, в загробном мире, Сакура будет чистой и доброй, такой, какая она есть сейчас. Она не будет горбиться. Ее душа не будет очернена трупами — а ведь в этом жестоком мире и девочкам приходится брать на себя клеймо убийцы! Усаги бы очень хотела сохранить это дитя для себя. Воспитать ее подальше от всего этого безумия… Сенджу ясно дали понять — им необходимо отобрать жизнь у девочки. Им нужен для чего-то взбешенный Мадара. Они не просвещали ее в свои планы, лишь отдавали приказы. Но Усаги строила свои прогнозы — и они не были утешающими. Но она верила — у них есть сердца! Третий исход должен быть. Девочка милая, хорошая, чистая, как все дети. Она не может умереть. Не такой смертью. Не за то, чьей половиной родилась. Усаги грела надежду. Ей нужно тайно встретиться с кем-то из них. Она обязана доказать, что другой исход возможен. Что девочка не любит Мадару, она не встанет на его сторону. Любящая няня ведь может спрятать ее в укрытие. Только не у Сенджу, они такие же волки. Где-нибудь в богом забытом поселении. Только Усаги и нежный цветок Сакуры. Как мать и дочь, вдали от политических распрей. Усаги не против тихой, мирной жизни. Пусть ее душа жаждет суеты, она готова принести жертву для этой девочки. Динь-дон. Время пришло. Девять часов вечера, отбой — в десять. Слуги заканчивают свои обязанности, болтовню и складывают игральные карты. Лениво собираются в свои комнаты. Усаги, как всегда, тихая и никем незамеченная, пробирается на задний участок и доходит до пункта назначения. Садится на корты у ворот, шарит в траве — и находит записку. Слюна скапливается во рту, пульс грохочет в висках. Да что же с ней такое? Обычно она хладнокровна. Девушка аккуратно засовывает сверток в карман юкаты и, поправив юбки, собирается уйти, но… — Эй! Ты же служанка Сакуры-чан… — знакомый мальчишеский голос режет ее обостренный от стресса слух. — Что ты там делала? Усаги зажмуривается, забегая вперед — она помнит, что от нее требуется. — Любого, кто обнаружит тебя. Любого, кто встанет на твоем пути. Будь то слуга, малое дитя, беременная женщина или старик. Убей любого, кто помешает тебе выполнить долг службы. «Черт». Она стискивает зубы до опасного скрежета. «Ребенок». Ее ум отчаянно сопротивляется, но тело действует быстрее — она уже вынимает из ножен остро заточенный, не резавший людскую плоть кунай на ее бедре. «Мне придется убить…» — Чего замерла? — потребовал Хига, все еще не видя полной картины. А Усаги видела даже оттенок черного на его повседневном кимоно. Правильно глупая мать говорила: лучше ориентируется в темной комнате тот, кто чаще туда заходит. У Усаги нет обратной дороги. Только вперед. — Я тебя спрашиваю! «… ребенка», — она рвано выдохнула и сжала рукоять куная. Ее решимости не поколебать. Она мысленно совершила грех, раскаялась и приняла его. Время вечера. Время действовать. Она яростно наступала. Хига был сбит с толку ее скоростью. Сначала его позвоночник парализовало могильным холодком, лоб покрылся испариной. А потом он отмер и попятился. Но она уже была слишком близко. Он закричал, когда она схватила его за руку. Его крик был сдавленным, приглушенным. По щекам покатились крупные слезы. — Прочь! Не приближайся ко м-мне. Мой отец тебя накажет, если ты притронешься ко мне. Сожжет Огненным шаром! Усаги наклонила голову вбок. Она внимательно выслушала его последние угрозы — самые последние слова — и, нащупав жилку, перерезала глотку. — Прости… — его тело ослабло, и она поймала его в объятия. Села, склонив голову. Еще чуть-чуть. Она же не бездушная гадина. Ей нужно перевести дыхание, чтобы двигаться дальше. Чтобы жить.— Прости меня. — Знаешь… — у мальчика почти закатились глаза, но он, захлебнувшись кровью, прохрипел: — а ведь ты мне нравилась. Усаги отпрянула от него с ужасом. Судорожно вытерла грязное лезвие о внутреннюю часть юбки и убрала обратно. Это было невероятно. Его последние слова и то, что он набрался отваги их сказать… невероятно. Усаги вынула из набедренной сумки, скрытой длинной юкатой, взрывоопасную печать. Ее дали люди Сенджу: особенность этой печати в том, что она оставляет в земле вмятину, как после средних размеров Огненного Шара. Это было на экстренный случай. И это — один из них. Она не может оставить тело здесь. Мысленно помолившись за душу мальчика в последний раз, она прикрепила печать к его рукаву и бросилась прочь. Хорошо, что ей известны все черные входы в доме прислуг. Ее комната как раз неподалеку, на первом этаже. С шипением печать взорвалась, и Усаги почувствовала теплую ударную волну, которая почти сшибла ее с ног. В кратчайшие сроки она добралась до своей комнаты и, отдышавшись, раскрыла записку. «Купи девчонке пса. Об остальном мы позаботимся сами». Свела брови к переносице. Собака? Да какого черта эти ублюдки задумали?! И ее раздражало отсутствие деталей: породистая или дворняга? Щенок или пес? Но раз уж они не уточнили, это не имеет значения… Так почему же ее это так злит? Она не успела прийти в себя, когда в ее комнату без стука ворвалась знакомая служанка. Одна из тех дочерей, родители которых не выплатили долг клану Учиха, и вместо денег отправили их. Ее зовут Томико, и она здесь недавно. И почему-то приклеилась к Усаги. Впрочем, она не возражала: она имела несколько подруг, с которыми сплетничала о господах, чтобы не выделяться и собирать информацию. Не для Сенджу или Учиха — для Усаги. Для себя. Томико была рассеянной и невнимательной, поэтому не заметила смесь паники, ужаса и стыда, отразившегося во взгляде Усаги на сотую долю секунды. — Усаги! Ты слышала взрыв?! — Я же не глухая, Томико-чан, — Усаги тянула время, чтобы успокоиться. Она невозмутимо убрала записку в тумбочку, напоминая себе, что Томико не может знать содержимое: страх разоблачения лишь в ее голове, — конечно слышала. — Почему ты так спокойна? Разве… — Томико наступала на обрывки собственных предложений — похоже, она и вправду торопилась, — разве тебе не интересно посмотреть, что там? — Мне все равно. — Усаги приняла равнодушный вид и пожала плечами. — Ты же знаешь, это клан Учиха — здесь что ни день, то конфликты и заговоры. — Но… но… — Если ты хочешь посмотреть — иди. Я тебя не держу. — Мне не так уж и любопытно, — призналась Томико, глядя на Усаги своими преданными карими глазами. Эта девушка сохранила поразительную доброту к семнадцати годам своей жизни. Родители отреклись от нее, но она продолжала их любить бескорыстно — как умеют только дети. — Я просто хочу знать правду. Потом ведь переврут. — Ну так иди, — бросила Усаги с нескрываемым раздражением. Признаться, Томико иногда кислотой капала ей на нервы — вот как сейчас. — Ты уверена, — она запиналась и краснела, но взгляда не отводила, — что не хочешь пойти со мной? — Томико-чан, почему ты не хочешь услышать меня с первого раза? — Я не со зла. — Она закусила губу и прикрыла дверь. — Извини меня. Усаги прислушалась; когда шаги Томико стихли, она достала записку из ящика и разорвала ее на мелкие кусочки. Не дай Ками кто-то узнает… Может, она параноик, но тщательно уничтожает каждую улику. Звуки — громкие: даже то, как прогибался бамбук под ее ступнями, нервировало. Она собралась с духом и вышла на улицу. Суета, толкучка, все озадачены и задаются вопросами. В воздухе висит запах гари и мяса… Усаги противно здесь находиться, но она должна. И посмотреть на последствия собственного греха, и показать всем ее отстраненное присутствие. Она не должна привлекать внимания. Она должна быть в стаде, иначе могут поползти лишние слухи. Какой-то мужчина Учиха отошел, и она увидела мертвеца — обгоревшее до черноты тело семилетнего мальчика. Если это возможно назвать телом… Жаба прыгнула в горло Усаги и принялась душить. Она осела на траву и закашлялась. Ками-сама, она ужасна. Она сама себе омерзительна. Она должна умереть. Кто-то подошел к ней и встряхнул. Из-за слез она уже ничего не видела. — Девке плохо. Воды!

***

В Листе был теплый, ненавязчивый климат, и Сакура любила его, но Суна… это был палящий, горячий песок, хлесткий ветер и настоящий песчаный Ад. Она уже пожалела, что согласилась поехать. Впрочем, выбор не то чтобы у нее был. Мадара просто поставил ее перед фактом, а она не стала возражать. Слишком опешила. Задача Изуны — младшего брата ее Части — состояла в том, чтобы договориться с бизнесменом о поставке оружия не Конохе, но Учиха. Мадара не вмешивался, хотя несколько раз младший брат подал вербальные сигналы о помощи. Учиха старший игнорировал каждый. Он был убежден, что если вмешается, то Изуна не сможет извлечь из проигрыша урок, а из победы — торжество. Она сидела рядом и ничего не понимала, кроме того, что Изуна был огорчен и зол, в то время как дедуля напротив него — спокоен и не читаем. Изуну же не смущало присутствие ребенка, и он не стеснялся в выражениях. Дедуля встречал каждый акт агрессии с прохладной вежливостью. Изуна задал какой-то прямой вопрос, а губы поставщика дрогнули в подобии улыбки — хищной, как у гиены. Мадара шепнул Сакуре на ухо: — Следи за тем, как он смещает фокус внимания. Старик начал предложение и закончил десятое, наверное, отталкиваясь от той темы, которую обозначил Изуна, но так и не дал ответа. Кажется, он затопил свою речь таким количеством воды, что Изуна позабыл, о чем вообще шла речь. Судя по его озадаченному лицу — так и было. — Гениально, — ахнула девочка. Если бы Мадара не направил ее, она бы ни за что не заметила этого трюка. Ловко дедуля управлялся со словами — его предложения словно танцевали в воздухе, как рапира — и кромсали собеседника на кусочки. Он явно привык добиваться желаемого. И далеко не грубой силой. — Не сказал бы. Человек — существо внушаемое. Я бы хотел огородить тебя от таких отношений во всех сферах жизни. — Почему? — она недоуменно воззрилась на него. Она ему верила — его голос звучал очень искренне, но она уже привыкла к мысли, что должна стать опорой клана. Должна стать сильной. Тогда почему он признается, что хочет для нее лучшей жизни? Сентиментальный порыв… так не похоже на него. — Никакой пользы тебе это не принесет. Пустая трата ресурсов. — Но он же почти победил, — возразила девочка, искоса глядя на дипломата. Переговоры длились уже больше часа, и Сакура утомилась: сначала она болела за Изуну, но теперь ей не важно, кто кого разнесет в пух и прах. Она просто хотела домой, черт возьми. — Тактически. У него опыта в причесывании оппонентов больше, чем у Изуны — обороны. — Причесывании? Он не ответил. Она не переспросила. Вскоре истина всплыла на поверхность, и Сакура догадалась самостоятельно. Изуна все-таки проиграл. Потому что поддался эмоциям, а дедуля его причесал. Снисходительно и нежно. Как любимую скотинку.

***

Вечером того же дня, когда Сакура укладывалась спать, она перевернулась на футоне и увидела, что из сумки Мадары вываливалась стопка бумаг. В голову ей пришла идея, мелькнула фотовспышкой буквально. Вот так внезапно. Она аккуратно выбралась из постели, подошла к рюкзаку и с вопросом посмотрела на Часть. Он и не пытался скрыть любопытства. С одобрением кивнул и даже перевернулся набок, чтобы угол обзора был лучше. Сакура целеустремленно вынула из рюкзака лист и, прижимая его к груди, как самое дорогое на свете, вышла на веранду. Несмотря на то, что в Суне накрапывал редкий дождик, Сакура не остановилась. Она положила лист в вертикальном положении на свою ладонь и сосредоточила чакру на кончиках пальцев, если не ногтей — настолько точным, тонким был ее контроль сейчас. И… огонь! Сработало. Лист загорелся. Когда Сакура распахнула глаза от жара и боли, она выронила лист, и он упал на сырую веранду, почти сгоревший — остатки листа размочила вода. Если бы она могла видеть сквозь полупрозрачные, цветастые сёдзи, она бы увидела черный оникс, смотревший на нее с гордостью. Девочка прижала чуть обожженную ладонь к сердцу, сжала в кулак. У нее получилось. Как и в случае с Изуной, она усвоила урок. Ошибки необходимы. Это бесценный опыт, который победа не подарит. Она обязательно расскажет об этом Хига. Уверена, он порадуется за нее. Они ведь друзья.

#5

***

А Хига больше нет. Так ей с самым виноватым — отчего же? — видом передала Усаги. Сакура тряпичной куклой осела на татами. Как это — нет? Что значит — нет? Еще несколько дней назад, до ее отъезда, он был. Няня рассказала ей всю правду, но Сакура сопротивлялась этой гадкой информации, поступившей в ее мозг. Это не может быть на самом деле. Может, он просто спрятался? Хига любит играть в активные игры — особенно прятки! О Ками-сама… любил. Конечно же, он любил прятки. Усаги медленно присела рядом. Сакура ее словно и не видела. Красивая, тонкая фигура девушки расплылась перед ее глазами — в них скапливалась проклятая, бесполезная влага. Болезненная очень. Девочка шмыгнула носом. Потом еще и еще, пока Усаги не пришлось удалиться за носовым платком, что она оставила в своей комнате. Это показалось странным, ведь платок всегда был при ней, но Харуно, убитая горем, упустила эту деталь из виду. Она поджала колени к груди и больше не плакала — смеялась. Смех ее бился стеклом, на грани истерики. Она не помнила, сколько плакала, но Усаги все не возвращалась. Может, платок — лишь предлог для того, чтобы оставить ее наедине с собой? Если так, то она благодарна понимающей няни. Если иначе, она все равно не в обиде. Хига был ее первым другом. Он показал ей, что значит быть ребенком. С ним она чувствовала себя беззаботной и такой настоящей. Обычной девочкой, не Частью Мадары Учиха. Фусума приоткрылась. Сакура, не посмотрев, ответила: — Усаги, в-все в порядке, пр-равда… П-платок не нужен, я нашла свой. — Девочка помахала влажным от своего горя платком. Уже не белоснежном. — Оставь меня, пожалуйста. — Плакать не стыдно, но лучше это делать не на холодном татами. Она вскинула подбородок: Мадара выглядел безэмоционально, почти как всегда, но в этот раз его лицо выражало участие. И она возненавидела это участие тотчас. Ей было нужно кого-то обвинить. Она рывком метнулась к кровати, сгребла в охапку мягкие игрушки и бросила их в Часть — по одной. Выше сгиба локтя с такого расстояния она не попала. Он был невозмутим. И это бесило больше прочего! — Что, включил родителя? Как некстати! Раньше надо было воспитывать! Но нет же, мы хмурый и вечно занятой глава клана! У нас есть время на нотации, но больше ни на что! Зачем ты повез меня в Песок? Это было вовсе не обязательно! Я еще слишком глупая. Я не поняла и половину того, о чем говорил Изуна с этим дедушкой!.. Учиха мягко возразил, не стремясь сократить расстояние между ними: — Тем не менее, ты усвоила урок, который я пытался до тебя донести. — И что?! Мне плевать на этот урок! На все уроки, если бы это могло спасти Хига! — стыдливые рыдания от не зажившей раны подступили к горлу, и ей пришлось проглотить их, чтобы не разреветься перед ним с новой силой. — Если бы я осталась, я могла бы это предотвратить! Он бы не ум-мер… Ну вот, она произнесла это вслух. Смерть. И после этого слова, застывшего на ее губах, она словно бы лишилась всех своих сил. Не было ни зла, ни обиды, ни грусти… Вообще ничего. Она села на кровать, тупо уставившись на стену. Мадара подошел, сел рядом и погладил ее по коленке. — Откуда ты взяла, что смогла бы все исправить, останься ты здесь? — Не знаю… Может, его убили за то, что он мой друг. Если бы я пожертвовала собой и заслонила его от этого шара, он бы… он бы остался жив. — Думаешь, сделала бы ему одолжение? Сакура вперила в него изумленные изумрудные глаза. Она и не рассматривала эту ситуацию в таком ключе. Она схватывала на лету и понимала, куда он клонил. — Я не Хига. Но я думаю, смерть друга не принесла бы ему радости. — Именно. Мадара сместил руку с колена на ее плоскую грудь, там, где гулко стукало сердце. Краска затопила ее щеки. — Это сердце бьется не для того, чтобы страдать. Не для того, чтобы жалеть о том, что уже произошло. Уверен, если Хига был твоим истинным другом, он это понимал. Пойми и ты тоже. Сакура открыла рот. Что, что он такое говорит? Почему эти слова ее так трогают? Почему после них она готова простить ему годы молчания? Сакура всхлипнула и, не удержавшись, обвила талию Части своими худыми руками и, положив голову на его колени, громко зарыдала.

***

У Усаги щемило сердце, когда она приближалась к покоям подопечной. Она вышла за платком, но прошло уже больше сорока минут, и он ей, наверное, больше не нужен… У Усаги действительно не было платка, но отошла она надолго по другой причине: ей нужно было встретиться с мужчиной, который согласился задаром отдать ей обычного щенка. Они договорились о месте встрече. И Усаги было нейтральное настроение. Но когда она услышала всхлипы подопечной… Ее душа рвалась на части. Она, пусть и косвенно, стала причиной этих страданий. Это было невыносимо. Не этого она хотела для ребенка, к которому с каждым годом привязывалась все больше и больше. Каждый шаг — боль. Словно на щиколотках выжигают иероглиф «убийца, убийца, убийца». И звук собственного голоса в голове кажется чуждым. Она чуть приоткрывает фусуму, порываясь броситься к девочке, чтобы утешить ее, но… Она плачет в объятиях кого-то другого. Усаги замерла, не смея оторвать глаза от притягательной картины: Мадара гладил свою хрупкую Часть по хорошенькой голове, и такая мука отражалась на его лице, что Усаги не могла поверить, что стала свидетельницей чего-то настолько личного… Теперь стало совершенно очевидно, почему Сенджу хотят избавиться от малышки: после ее потери главе клана снесет крышу. Усаги ахнула: у них с Господином было больше общего, чем она предполагала. Будь у нее Часть, она бы обезумела, если бы он погиб. Но поскольку Усаги не выпало такого счастья, она осознала собственную целостность. Ей, по сути, нечего терять. И если бы не Сакура, Усаги не принесла в жертву свои интересы. Только Сакура. И может быть Мадара, если бы признал в ней кого-то большего, чем просто служанку. Усаги бы продолжила беззастенчиво пялиться на интимную картину, если бы Господин не обжег ее страшащим шаринганом. Она виновато поклонилась и быстро выскользнула из покоев. Сердце было не на месте.