Птицей бейся

Автор

#1

Мадара уверил, что ее сердце бьётся не для страданий и сожалений. А для чего же тогда? Вернее, для кого?.. Для того, чтобы стать подле Мадары у трона клана Учиха? Разве это то, чего она по-настоящему хочет? Смерть Хига побудила ее глубже задуматься о том, кто она и для чего пришла в этот мир. Разумеется, определенного ответа у нее не нашлось. Да, она Харуно Сакура; госпожа по праву рождения, но не крови. Она мало что знает о своей родословной кроме того, что ее родители — выходцы из простого народа. Она трогала свои ухоженные, шелковистые розовые волосы и с невольным интересом задумывалась, от кого они ей достались: от отца или от матери? Но разве ее родители имели смысл, когда вот уже седьмой год жизни она живет под одной крышей не с ними? Ее истинная семья — клан Учиха, и его глава, наконец, обратил на нее должное внимание. То самое, которое на заслуживала. Они сближались трепетно, постепенно: поход на рынок, поездка в Суну и, наконец, его утешающие объятия после смерти ее дорогого друга. Он звал ее к себе в покои почти каждый вечер. Он читал письма, делал какие-то непонятные пометки на карте, расставлял фишки и изредка комментировал свои действия. Она хватала каждое слово. Вдумываясь. Анализируя. Она будет дурой, если проигнорирует его неожиданное и смущающее внимание. Но помимо хорошего было и нечто уродливое. Отвратительное в своей правдивости. Сакура, прижимая к груди веточку кипарисы, которую ей вручил Мадара с целью тренировки усиления своей чакры, застыла напротив девушки. Служанка, достопочтенно склонив голову, опустила взгляд в пол. Сакура подошла к ней, и та поспешила протараторить: — Госпожа, что-то не так? — Все так, — резко как стрела. Харуно едва ли не прикрыла рот рукой: она привыкает к тому, что ее величают госпожой вопреки происхождению; к тому, что слуги дрожат, как листья на ветру при ее появлении. — Как тебя зовут? Ранее я тебя не видела. — Мое имя Томико, Госпожа. Полагаю, вы не видели меня потому, что я помогаю на кухне. — Томико, — Сакура опасливо заозиралась по сторонам: вроде никого поблизости не было, — ты можешь сказать мне кое-что? — Все, что угодно, — щенячья преданность, с которой Томико взглянула на нее, напугало Сакуру: впервые в жизни она столкнулась с истинной верностью раба к своему хозяину. Усаги слугой не была… для Сакуры она была матерью. А эта девушка — что-то новое. Пугающе новое. — Следуй за мной. Сакура развернулась на пятках, не допуская и мысли, что служанка может не пойти следом. Спрятавшись от чужих любопытных взоров в тени раскидистого дерева, Сакура продолжила с чрезвычайным запалом: — Мадара что-то скрывает от меня. О, это была часть. Сакура знала, что Глава клана скрывает от нее гораздо больше, чем она себе представляет, но есть нечто, что ей необходимо знать. — Мадара-сама? — Карие камушки ее забегали в поисках спасенья. Сакура сжала кулак настолько сильно, что веточка в руке надломилась. Пусть Томико только попробует удрать. Она не позволит. — А ч-чем я могу вам помочь? — Моя няня, Усаги, служанка. Но она сделалась ею по своей воле. Она получает плату за свой труд и может уволиться в любое время — стоит только захотеть. А такие, как ты… я наблюдала за вами. Вы боитесь, живете обособленно от других слуг и не можете спокойно выйти за пределы квартала. За вами так же наблюдает охрана. В чем дело? Вы рабы? — Так вы не знаете? — Томико даже погрустнела: плечи ее пригнулись. — Не знаю чего? — Сакура в сердцах выкинула веточку кипарисы, схватилась за рукав чужой юкаты и удивилась простоте кройки. На себя грубее потяни — порвешь. Ее-то все кимоно были из высококачественного материала… особенно парадные. Такие плотные и красивые. — Не томи! Я устала, что меня держат за дуру. — Мы не рабы. Рабы с детства привыкли прислуживать — они бы не сопротивлялись и не боялись. А такие, как мы… мы девушки и юноши, возмещенные клану Учиха в качестве долга. Десять лет назад мои родители одолжили у Мадары-сама значительную сумму и не смогли вернуть. Меня взяли в качестве платы. Но я не жалею. Зато я получила образование… — И столько же тебе нужно прослужить, чтобы отработать долг? — Шестнадцать лет, Госпожа. Сакура ахнула. Но изумруды ее тотчас нашли спасение: они загорелись участием. — Чем я могу помочь тебе, Томико? — Вы очень добры, юная Госпожа, — Томико проявила несдержанность сродни скоблению: она протянула руку и погладила малышку по голове. Отдернула руку, осознав, какую непростительную вольность себе позволила. — Но я в порядке. Сакура разжала ткань, что скомкала в кулаке в порыве чувств. Ей казалось, что здесь что-то не так. Какой-то подвох. Томико не договаривает. — А это ты от чистого сердца говоришь, или тебе это вбили в голову? Служанка прочистила горло и натянуто улыбнулась: — Вы можете не сомневаться в моей честности, Госпожа. Харуно кивнула и отпустила ее. И только в перерыве меж тренировками; когда она села, облокотясь спиной о шершавую поверхность того самого дерева, и откусила онигири, заботливо приготовленной Усаги, до нее дошло, что не так. Томико, как и остальные, боялась. А страх не может быть безосновательным. У него непременно есть причины.

***

Усаги отделяла пряди друг от друга и заплетала в незамысловатую косу. Сакуре нравилось, как ловко няня управлялась с ее волосами; она едва ли не мурлыкала от удовольствия. Закончив с прической, девушка склонилась к воспитаннице и поцеловала ее в макушку. — Ты чего? — хихикнула Сакура, чувствуя горячее дыхание на своем затылке. — От тебя очень приятно пахнет, милая. — Конечно, ты меня в лепестках камелии купаешь, — хмыкнула девочка, повернувшись к няне. — Кстати, насчет этого: тебе не кажется, что мне пора самостоятельно принимать ванну? — Ого, юная Госпожа, вот это запросы, — передразнила Усаги, притянув воспитанницу к себе. — А с чего вдруг? — Просто я уже взрослая! Пыл Сакуры позабавил няню, и она едва сдержала смешок. Но Харуно — экая внимательная бестия! — разглядела судорогу, пробежавшуюся по рту Усаги, и обиженно скрестила руки на груди. — Конечно, — смягчилась девушка, щелкнув малышку по лбу. Сакура потерла ушибленное место. А ведь она почти простила! — Только будь осторожна и не поскользнись, хорошо? — За кого ты меня держишь? У меня все нормально с координацией. Сакура резво прыгнула на кровать. Чистая постель, и она чистая. Девочка легла на спину и вдруг поняла, что очень любит свою комнату. Светло, просторно и главное — она здесь чувствует себя такой свободной, как птица в полете. — Неужели? — Усаги села рядом и потрепала ее ладошку. — Ты посмотри на эти тоненькие, крошечные ручки. А ножки? Няня нависла сверху и защекотала. — Усаги, ну хватит, — в перерывах меж смехом взмолилась Сакура, пытаясь убрать чужие руки, — перестань. И вдруг — огонь! И вдруг перестала. Не по собственной воле. Сакура не поняла, как это произошло; просто меж ее пальцев просочилось ядовитое синее пламя и ужалило Усаги. Она тотчас отдернула руки. Села в оцепенении, даже боли от ожога не осознавая, кажется. — Усаги, — судорожный лепет ужаса. — Усаги, я… я не хотела. Тебе больно? Сакура села рядом, взяла женскую ладонь в свою и подула, тщетно надеясь, что это поможет. Когда Харуно была совсем ребенком, няня дула на ее ранку, промывала и заклеивала пластырем. Сакура помнит последовательность действий: она сделает для няни то же самое! Она ведь уже взрослая: она может позаботиться о близких людях. Вот только почему глаза так щиплет? Словно в них вонзились сотни вражеских игл… — Не трогай ожог: я принесу все необходимое. — Не надо, — словно в прострации. — Что? — Я сказала не надо, Сакура, — Усаги добавила в тон нехарактерной для нее строгости, дабы обозначить серьезность своих намерений. — Ложись спать. Я все сделаю сама. — Но… — слабое возражение и почти потухшие угли в глазах. Она ведь так хотела сделать что-нибудь для близкого человека! Неужели она ни на что негодна? — Помнишь, что мы говорили об уважении? Не в бровь, а в глаз метила девушка: она прощупала слабое место подопечной и давила туда в случае необходимости, вызывая удобные ей эмоции — от стыда до страха. — Да… — Вот и прекрасно, — Усаги хмыкнула, подобрала юбки и под виноватый, пристыженный взгляд Сакуры покинула покои. Этот жест был намеренным. Ладони зудели и болели, но Усаги все равно сильно сжимала ткань кимоно, чтобы малышка видела — видела и запоминала: боль надо терпеть. И не демонстрировать уязвимость даже при самых близких. Ведь в одночасье друзья могут обернуться врагами. И, как не парадоксально, наоборот.

***

— Ты принесла его? — Да. — Щенок, словно поняв, что говорят о нем, принялся активно ерзать и вилять хвостом. Томико покрепче сжала его в своих объятиях, удерживая. — Такой миленький. Она наклонила лицо к нему и поцеловала за ухо. Если Усаги и испытывала отвращение, то сумела это скрыть. — Хорошо. — Сухой кивок с ее стороны не нес характер просьбы. Не иначе, как приказ. И для того, чтобы его отдать, ей даже не требовалось иметь реальной власти. У нее было нечто гораздо больше — признание и уважение. И Усаги не знала, какими заслугами это заработала, но спустя время была вынуждена признать, что у этого есть определенные плюсы. — Отнеси юной госпоже. Томико заметно стушевалась. Закусила нижнюю губу. Щенок, почувствовав ее дискомфорт, предпринял попытку вырваться. Вздохом Усаги испустила все свое раздражение. Очевидно, это поручение пришлось служанке не по вкусу. — Что-то не так? — Да нет… А ты почему не можешь? — Усаги приподняла руки, так, чтобы длинные рукава кимоно закатились и обнажили бинты от ее ладоней до кистей. — Ах, Усаги! Что с твоими руками? Тебе не больно? — Пустяки. Острый, недвусмысленный взгляд — и Томико спешно оправдывается и задвигает ширму сёдзи. — Иду я, иду.

***

Сакура играла со своим подросшим питомцем. Год прошел со смерти Хига, и она медленно восстанавливалась: ее недоверчивое отношение к другим детям сменилось на снисходительное, а после — дружелюбное. Однажды она последовала за долговязой девчонкой по имени Мэй и ее младшим братом — Томоэ. И вручила свое сердце этим ребятам бесповоротно. Не то чтобы они были товарищами по играм… просто они не боялись юную госпожу, а ту тянуло к ним необъяснимо. — Кадан! — звонкий, счастливый возглас Сакуры не резал воздух, а двигался в его направлении, подхватываемый порывами ветра. — Ну куда ты несешься? Подожди! Приятное цветение весны щекотало ноздри Усаги. Она вслушивалась в звуки природы и дивилась тому, что с каждым годом голос ее воспитанницы становился все певучие. Быть может, отдать ее в общественный хор? Если Мадара-сама, конечно, одобрит. Негоже ведь будущему матриарху ублажать простолюдин. — Сакура! — голосовые связки пришлось напрячь, чтобы быть услышанной. Парадокс эдакий: после ожога ладоней Усаги в целом перестала беречь свое здоровье. Она подхватила простуду осенью и, похоже, до конца так и не вылечилась. Насморк и кашель донимал ее по сей час. — До обеда осталось полчаса. Не опоздай. — Хорошо, Усаги, — между смешками спешно заверила малышка, — ай, Кадан, щекотно же. Няня любовалась этой картиной еще некоторое время. Сакура с псом скатились с небольшого холмика, и Кадан принялся вылизывать лицо хозяйки, борзо виляя хвостом, пока она находилась в беззащитном положении — лежа на спине. Но как бы ни был хорош сегодняшний день, ей пора приступать к своим обязанностям — накрывать на стол. Когда Сакура стала самостоятельно одеваться и принимать ванну, у Усаги освободилось лишнее время, которое она тратила на помощь кухаркам и… сборку дополнительного материла. Иначе говоря, шпионаж. К Сенджу у нее накопилось достаточно вопросов, и сегодня ей выпал шанс узнать ответ хотя бы на один из них. Пса — обычного дворнягу — она приобрела. Сакуре преподнесла. Они сказали, что остальным займутся сами, но… в течении года ничего странного не произошло. Или все-таки нечто ускользнуло от ее глаз? Есть вещи, известные только власть имеющим людям. Ах, если бы Усаги только могла пробраться в архив кабинета Мадара-самы! Да и пробраться — половина успеха. Необходимо выскользнуть из помещения никем незамеченной. Подобрав юбки, девушка засеменила прочь, на кухню. Дабы счастливая картина не мозолила ей глаза. Счастливый день и не менее удачный повод. Она вошла в душное помещение и помахала рукой перед лицом. — Ну и духота у вас, Сора-сан, — с улыбкой Усаги обратилась к пышной женщине лет пятидесяти пяти, раздающей приказы там и сям. Отреагировав на знакомый голос, Сора подошла к Усаги и заключила ее в материнские объятия. От бабушки пахло тестом, специями и благородной старостью. — Доченька, я уж думала, ты не придешь. — Полно вам, как я могла вас бросить? У вас столько работы. — И не говори. Эти лентяйки, — Сора-сан специально сделала акцент на последнем слове, — совсем ничего делать не хотят. — Сора-баа-сама, не говорите так! — младшая внучка Соры незамедлительно отреагировала на оскорбления: она отвлеклась от разделывания курицы и угрожающе застыла с ножом в руке. Хмуря брови и пыхтя совсем не как юная девица. Ну точно вся в бабушку. — Мы стараемся изо всех сил. — Старания трудом, а не словом доказывать надо, девочка, — ворчливый укор, и внучка с недовольным кряхтением продолжила готовку. Усаги мягко дернула отвлекшуюся старушку за локоть. — Чем я могу вам помочь, Сора-сан? — Для начала сходи на рынок. У нас заканчивается фрукты, сироп для десерта и пищевые красители. — Старушка подвела Усаги к выходу из кухни и вручила ей помятый огрызок бумаги. — Только смотри, фрукты обязательно в лавке Цубаса-сана, они у него самые свежие. Да и он в свои лета тоже… Сора-сан — внезапно! — смущенно покраснела, и Усаги пришлось прикрыть рот рукой, притворившись, что она кашляет, чтобы ничем не выдать себя. Опомнившись, главная кухарка в своей манере подтолкнула Усаги к дубовой двери, при этом не переставая живехонько раздавать указания: — Одна все не унесешь: найди Томико, она все равно ерундой мается. В спешке Сора-сан забыла про корзинки, поэтому Усаги проделала хитромудрый трюк: сделала вид, что ушла, а когда старушка отвернулась, ловко сгребла со стола четыре корзинки и поспешила на поиски. Только бы Томико оказалась неподалеку — искать ее желания нет совершенно. А коль в течение пяти минут не найдет эту девчонку, отправится одна. В коридоре Усаги застала целующихся слуг. И кто бы мог подумать, что одна из них — та, вокруг которой лапами сомкнулись мысли. Девушка демонстративно кашлянула. Молодые люди отстранились друг от друга, глядя на нее: одна — затравленно, другой — с вызовом. Усаги бросила одну корзинку Томико. К ее удивлению, она ловко поймала предмет. — Сора-сан поручила нам сходить на рынок. Жду тебя у ворот. Усаги прошла мимо пары, игнорируя неприязненный мужской взгляд. Тадао ее невзлюбил с первой же встречи, а она его абсолютно не понимала. Почему он не скрывал отношений с простолюдинкой? Его ветвь хоть не имеет большего влияния в клане, все же он Учиха с пробужденным шаринганом. Но это не имеет значения. Только ее дальнейшая задача. Благоухание весны, шелест травы и тяжесть в ее руках. Усаги остановилась у ворот, как и обещала. Поставила три оставшиеся корзинки на землю — нести их было неудобно. Вынула из рукава записку. Прочла размашистый, непонятный почерк Соры-сан и недовольно поджала губы. Список продуктов действительно велик. Хорошо, что старушка додумалась приставить к Усаги помощницу в лице Томико. Вздох, полный удрученного ожидания. Столько дел. Лишь бы управиться до захода солнца. И все-таки день замечательный. Погода способствует хорошему настроению. Кто-то говорил, что движение — жизнь. Этот кто-то не ошибался. Если подумать, это выражение вполне могло бы принадлежать Соре-сан. С этой подвижной старушкой Усаги связывали теплые отношения. Настолько известно, среди ее предков зачесались Сенджу, но даже если она и имела право существовать там, то давно покинула этот клан. Вычеркнув себя из их истории. Что-то неуловимое связывало их, какая-то общая черта характера. Похоже, бабушка тоже ощущала это, раз общалась с ней на равных. И — Усаги готова была поклясться — она ладила с кухаркой лучше, чем ее родная внучка. — Уса-аги! — пение Томико у ее уха бесцеремонно вырвало из грез. — Не заждалась? — Ты долго. — Усаги отмахнулась как от назойливой мушки и протянула ей еще одну корзинку. Оценивающе оглядела спутницу. Надо же, она успела переодеться. Шустрая. — Идем.

***

Как и предполагалось, Томико трещала без умолку: не успели они дойти до фруктовой лавки, она уже рассказала обо всем, что с ней приключилось за последние сутки. — А не думала ли ты когда-нибудь, что это твое наказание? — спустя добрую минуту молчания. — Что именно? — без всякого интереса, просто, чтобы спутница угомонилась. — Ну, то, что у тебя нет истинного. Очаровательно. Это похоже на провокацию. Или проверку. — Может, ты нагрешила в прошлой жизни — и это твое наказание? «Грешу я скорее в этой», — угрюмо подумала Усаги, невольно ступив на тропу запретных воспоминаний — кровь ребенка на ее руках, печать Огненного шара и обгоревший труп. — Что ты хочешь услышать от меня, Томико? Раскаяние за прошлые грехи? Жалость к самой себе? Волосы, собранные в конный низкий хвост, хлестко ударили по шее. Так резко она повернулась. Впервые за время их диалога посмотрела на служанку. И даже не заметила, как отказалась от привычного уменьшительно-ласкательного суффикса. Просто блеск в глазах Томико говорил за нее: она больше не «чан». И Усаги следует это запомнить. — Ничего из перечисленного, Усаги. Я просто думаю, что каждый имеет — или, напротив, не имеет — то, чего он заслужил. Например, наша юная госпожа… Как думаешь, готова ли она в действительности стать опорой клана? Ведь Частью Мадары-сама могла оказаться любая, куда более достойная девушка. Но выбор судьбы пал на малышку из гражданской семьи. «Ловкая смена темы, когда она перестала быть удобной. Это Учиха тебя так изменили, или ты с самого начала была такой? Просто я тебя не знала. Не хотела узнать. Увидеть в тебе препятствие». — Я думаю, судьба не просвещает нас в свои планы, и гадать над ее намерениями — пустая трата времени. — Ты как всегда зануда. — Толчок бедром — и Усаги от неожиданности хмурится и едва ли не роняет корзинку. — Да ладно-ладно, шучу я. В таком случае я выскажу свою точку зрения: Сакура-сан вырастет в достойную девушку. Чудеса наблюдательности она проявляет уже сейчас. Напряжение повисло в воздухе как дымчатая завеса. Усаги крепче сжала плетеную ручку корзинки. Внутренняя сторона ладони покраснела и зазудела. Даже с прошествием года ожоги не зажили полностью. Девушка могла бы прервать этот бессмысленный разговор, но интуиция подсказывала ей обратное. Что ж, она выслушает Томико… Как знать, может, она поделится с ней чем-то полезным? — Чудеса наблюдательности? — Да. Чего стоит то, что она заметила скованность слуг, пришедших в поместье в качестве залога? — Откуда ты… — Она обратилась ко мне с вопросом, представляешь? Ведь я одна из тех слуг… а я и не знала, что моя скованность была очевидна. — Не была. Не беспокойся об этом. Просто, как ты и сказала, Сакура очень наблюдательна… Боль была настолько ощутимой, что Усаги казалось, что раны на ее ладонях вот-вот лопнут и раскроются. Она сжала рот, чтобы не наговорить лишнего. Полученная информация дорого стоила. Няня недооценила воспитанницу. О Ками-сама! Никогда не отличавшаяся суеверием, Усаги вдруг страсть как захотела посетить храм. С трудом она доковыляла до лавки дедули Цубаса, разрываемая противоречивыми желаниями: придушить Томико и помолиться в святилище. Признаться, самолюбие было уязвлено. Усаги считала вездесущую служанку своей верной если не подругой, то пешкой; но у нее, похоже, были свои планы. Склянки с сиропами и травами перекатывались на дне корзинок от интенсивной ходьбы. Все прошло как во сне: приветствие старика, его назойливые вопросы о почивании Соры-сан, отбор лучшей дыни, киви, ринго и будо… А затем — побег. Иначе Усаги это бы не назвала, даже если очень бы хотела. Она отправила Томико в квартал, а сама сказала, что заглянет по пути в храм и вообще… дышать ей нечем. Надо прогуляться. — Но, Усаги! Корзины слишком тяжелые. Не лучше ли тебе сначала отнести их домой, а уже после пойти в храм? Усаги выдавила слабую улыбку. — А то ты не знаешь, что Сора-сан тотчас загрузит меня работой. — И то верно, — в раздумьях Томико пожевала нижнюю губу. — Но все же: дай мне хоть одну. — Не стоит. Все в порядке. — Ну, как знаешь… В любое другое время Усаги не отказалась бы от выгодной ей, но несущей неприятности другому, помощи, но в этот раз что-то пошло не так. Неужели ей стало совестно? Ха-ах? Ей-то, убийце?! Смех да и только. Мысли ее текли как безудержный поток реки. Ветер толкал в спину, а она и рада. Не следила за собой настолько, что случайно врезалась в кого-то больше, чем она сама. Гораздо больше… Голову подняла, чтобы извиниться, но слова комом застряли в горле. Это же он… Лично она не видела его с тех пор, как он оттаскал ее за волосы. Угрожая расправой над матерью. Предлагая службу. — Аккуратнее, девушка. Он что, не узнал ее? Да быть того не может. В любом случае… к черту. — П-простите, — нервным движением руки поправила воротник и, обогнав его, поспешила удалиться, но он перехватил ее за локоть. — Кажется, — спустя столько лет его горячий шепот у ее уха не стал менее омерзительным, — встреча с нашим кланом назначена на вечер, а ты уже так спешишь… не терпится, милая? У ублюдка все-таки хорошая память на лица. Усаги стиснула зубы. Главное — не зарычать. Поймет неправильно, да еще и расценит как угрозу. С прошлого раза должен запомнить — она может быть враждебной. — Пустите. У меня есть дело. — Что может важнее работы на наш клан? «Любое дело будет поважнее этого», — угрюмые мысли змеями скручивались в голове Усаги. Конечно, она не могла их озвучить. — Я хочу сходить в храм. — Что ж, помолимся вместе. Я провожу тебя. Девушка едва ли не заскулила от отчаяния. Ей хотелось, чтобы этот день закончился как можно скорее.

***

«Весна уходит. Плачут птицы. Глаза у рыб Полны слезами». Сакура не знала, чем именно ее привлекло это хайку, но она была довольна проделанной работой. Она лишь недавно проявила интерес к биобу, * но уже делала такие успехи. Наставница гордилась ею. — Пространство во многом определяет нас, — любила повторять она вдохновленным голосом, — стихотворения и рисунки, которыми ты выбираешь украсить ширмы, должны иметь значение. Если хочешь, после освоения биобу мы можем перейти к написанию сигадзику.* Обычно Сакура мило улыбалась и отвечала, что как-нибудь в другой раз. Но сейчас, мазнув по бумаге-васи завершающий иероглиф, она решила, что хватит откладывать. Ее любовь к искусству любого рода росла день ото дня, так почему бы не попробовать? Она немедленно доложила о своем желании наставнице. Счастью той не было предела. Похвала, льющаяся из ее уст, слаще данго. Харуно верила в ее искренность и свой талант. Приятно во что-то верить. Да вот только… Усаги все не возвращается. Корила ее за пропуск обеда, а сама-то, сама! Огорчение в ссутулившихся плечах и полуопущенных ресницах говорило за нее. Наставница похлопала ее по плечу и сказала, что на сегодня хватит. Сакура не возражала.

***

— Ты сегодня рано. — Шишо сказала, что на сегодня хватит. — Подойти. — Мадара похлопал себя по колену. — Есть разговор о твоей шишо. Сакура вжала голову в плечи. Насторожилась. Когда Часть начинал разговор именно так — с указаний, что ей следует делать — она забывалась и хотела убежать. Потому что его сухие, обрывчатые предложения словно сообщали ей об одном: она в немилости. Но девочка изучила его характер достаточно, чтобы понять, что это не так. У Мадары поставленная речь, вот и все. Он учился военному мастерству, а не ухаживанию за девушками или детьми. И все же… как мог, он старался проявлять к ней ласку. Даже то, что она сидела на его коленях; то, что он позволял ей трогать свои волосы и лицо. Это было самым интимным проявлением благосклонности, на которую он был способен. Тем не менее, она старалась лишний раз не посягать на его личное пространство. И вот — Сакура вновь на его коленях. Как в предыдущие дни. Но сейчас — она не может сказать, что именно — что-то не так. Убеждения в ее голове крепки: он не только о наставнице с ней хочет поговорить. Есть что-то еще. Что-то, о чем она не имеет представления, а оттого боится. — Любого человека можно убедить в чем угодно. Это лишь вопрос времени. — А… — Сакура потерялась: ресницами похлопала и уставилась так, что он сморозил сущую нелепицу. Она ненавидела, когда он начинал диалог именно так. Словно если она — его родственная душа, то улавливать ход его мыслей должна незамедлительно и беспрепятственно. Что за слепая вера в судьбу? Такое тотальное желание быть понятым с полуслова не могло возникнуть на пустом месте. Быть может, в нем одиночества больше, чем в ней? — К чему вы это? Учиха не собирался обнажать перед ней свои помыслы полностью. Никогда нет, ни разу — нет. Лишь предоставил ей путь к отступлению: — Тебе нравится биобу или тебе нравится шишо? — А вам не нравится? Вы хотите подыскать ей замену? — Я хочу, чтобы ты не обольщалась. В будущем тебе будут часто льстить. «Уже», — она грустно улыбнулась, вспоминая приторные, въедающиеся под кожу своей фальшью улыбки. Иногда разговаривать с Мадарой было… опасно. Но и занятно в том числе. Она поняла, что ему было известно о том, что наставница нахваливает ее. Не намекал же он, что она лукавила?.. Нет. Сакура тряхнула головой. Чтобы докопаться до правды, ей придется быть безжалостной к себе. Да, так и есть. Мадара рассматривал лесть и наставницу в одной плоскости. Ей не хотелось сомневаться в людях, но это необходимо, если она хочет в них разбираться. Все-таки в их мире каждый, так или иначе, преследует свои цели. Сакура вздрогнула. А Усаги? Неужели она тоже пр- — Не слуги, — словно прочитав ее мысли, пояснил мужчина. — Те, кто повыше рангом. «Те, кто не на самом дне». Девочка опустила голову. Она госпожа, но ее положение может измениться. Репутация — стереться, казна опустеть, а способности ослабнуть. Но слуги… вот кто по мнению Мадары пасть ниже не может. Не говорит ли в нем высокомерие? Ведь за счет этих людей его дом чист, одежда постирана, а будущая жена ухожена и хорошо обучена. Они тоже люди. — А если слуги в один из дней разбогатеют? — ей стало интересно, посчитал бы он тогда их равными себе. Принял бы за людей. — Если рабу дать немного власти, он так и останется рабом. Укол разочарования. Это не то, что она хотела услышать. Он умел не оправдывать ее наивные ожидания. Переворачивать вопросы наизнанку. Ей не нравилось, что в общении с ней он эти трюки проворачивал. Она не враг ему, в конце концов. — Тот мальчик, Томоэ. Она моргнула. Неожиданный перевод темы. И с чего он вдруг вспомнил про Томоэ? — Да? — Не стремись его поменять. Это так не работает. Работай над собой. Сакура нахохлилась, как воробушек. Включаю эту родительскую позицию, он старался воспитывать ее. Какая жалость. Уже поздно. Девочка выросла.