жёлтая глициния

На этот раз голова кружится — перед глазами пляшут фиолетовые и синие пятна. Яд пульсирует в мышцах, плавно перетекает по крови, но Ренгоку не чувствует, что умирает. Сёдзе хлопают тогда, когда уже столп Пламени досчитывает до ста сорока пяти. Опущенное вниз лицо Шинобу Кочо в неверном свете настольной лампы Кёджуро рассмотреть не удаётся — всё плывет и смешивается в единое месиво оттенок без единого проблеска конкретики. — Здравствуйте, Ренгоку-сан, — она почти шепчет, привычно опускается на край его кровати, проверяет маленькой ладошкой жар и звенит раскладываемыми на соседнем столике инструментами. У него вспорота плоть предплечья — не когти, клинок, достал почти до кости, пропитал поражённую руку ядом, лишающим координации движений и сходным по своему воздействию с некоторыми галюциногенами. Не смертельный, но поразительно сильный — на него не подействовал ни один антидот из подручного арсенала Ренгоку. И всё же Шинобу куда более талантлива, чем демон, создавший этот яд с помощью магии крови. Её действия быстры и механичны в своей отточенности — если бы Кёджуро был в более ясном сознании, то непременно бы сказал ей о том, как выросли её навыки за прошедший год. А она бы посмеялась и сказала, что её успех ничто по сравнению с его рангом столпа. Края рваной раны послушно сходятся под стежками, которые аккуратно накладывает Шинобу. Она уже вымыла остаток яда и ввела новый антидот — постепенно бешеная цветная пляска перед глазами Ренгоку затихает и сходит на нет. Свежий рубец от предплечья до локтя скрывается под слоем чистых бинтов. Кёджуро уже может мыслить здраво и трезво, когда Кочо-младшая расстёгивает пуговицы чёрной формы на его груди, распахивает края грязной и запылившейся плотной ткани — он и сам подозревает, что у него сломаны два или три ребра. На лицо Шинобу падает желтоватый свет лампы, когда она поднимает голову чуть выше. На бледных щеках — ещё не подсохшая влага, а губы, отчаянно дрожащие в уголках, оборваны кровавыми ошмётками от того, с какой силы девушка их закусывает, пытаясь удержать на месте. Слова застревают у Ренгоку в охрипшем горле: он просто смотрит. Кочо словно бы его прямой взгляд и не замечает, придвигается ближе, щёлкает пальцем по шприцу, который в следующее мгновение вгоняет ему под кожу. Только потом мельком оглядывается на лицо столпа и замечает, что он в сознании. Морщится, хмурит брови и пытается привычно улыбнуться прыгающими вверх-вниз губами: Ренгоку мерещится Канаэ. Он чувствует подвох и хочет спросить, но Шинобу его опережает, вновь опуская глаза к его животу. — Канаэ была убита прошлой ночью. — Мне жаль. Это огромная потеря. Слова кажутся слишком сухими. За окном трясётся сиреневый огонёк рассвета, а за подоконник больничного крыла поместья бабочки цепляется острыми коготками опоздавший ворон уз. Трясёт маленькой головкой, смотрит на двоих истребителей блестящим чёрным глазом, но молчит. Какой ему уже смысл раскрывать клюв? Шинобу разматывает новый моток бинтов, просовывает руки под локтями Кёджуро, обнимает за пояс, монотонно накладывая плотную повязку на повреждённые рёбра. Ренгоку не смотрит вниз, откидывает голову назад, упираясь затылком в стену, и слышит, как младшая Кочо тяжело и судорожно сглатывает. Кожу обжигает влажным и горячим. Шинобу торопится отстраниться, склоняет голову ещё ниже, роняя на лицо вьющиеся тяжёлые пряди с фиолетовым отливом. Сжавшаяся на краю кровати фигурка в красновато-розовых лучах, падающих через окно, выглядит совсем крошечной. У Ренгоку больше болит сердце, чем полученные этой ночью ранения. Перед глазами вдруг всплывает образ Канаэ Кочо. Она, словно бы извиняясь, складывает ладони и мягко улыбается. На место её улыбке приходит знакомая горечь. Предплечье предупреждающе тянет, когда Ренгоку наклоняется вперёд, обнимает её правой, не пострадавшей рукой за хрупкие плечи и привлекает к себе. Шинобу не сопротивляется, только слабо взбрыкивает одной ногой, но почти сразу же затихает, утыкаясь лбом в его грудь. — Поплачь, если хочешь. Я никому не скажу. Один момент слабости — это не страшно. Кочо ничего не говорит. Только оглушительно всхлипывает пару раз. Ренгоку гладит её по острым лопаткам, выступающим из-под мешковатой формы, прислушивается к биению чужого сердца рядом со своим собственным. За спиной маячит рассвет и призрачная фигура молчаливо смотрящей на них Канаэ Кочо. Кёджуро мысленно обещает ей позаботиться о её младшей сестре. — Ни-сан не должна была умереть так рано. Она…она ведь только начала учить Канао дыханию цветка… Шинобу бессильно поднимает вверх руки, наугад находит края распахнутой чёрной формы Ренгоку и вцепляется в них так, что под её пальцами жалобно трещат нитки, выдерживающие когти низших лун. Она слёзы удерживала слишком долго. Они вновь обжигают обнажённую грудную клетку столпа Пламени. Ренгоку в ответ ободряюще проводит рукой по волнистому затылку, доходит пальцами до заколки бабочки и задерживает на ней широкую ладонь. Кёджуро чувствует — она не просто тоскует по сестре, не просто оплакивает её гибель: она разрывается изнутри от переполняющей каждую клеточку тела злости. Каждому столпу знаком запах этой бессловесной ярости. Единственной, от кого он никогда не исходил, была Канаэ. Жаль, что подобные цветы не бывают многолетними. Шинобу плачет ещё долго. Солнце над горизонтом успевает взойти почти полностью. Вместе с его золотистыми лучами её маленькая голова тяжело клонится вниз. У Ренгоку глаза слипаются уже давно, но он смиренно ждёт, пока Шинобу не начнёт тихо посапывать, привалившись к его боку так, чтобы не давить своим телом на левую, покалеченную руку. Перед тем, как окончательно заснуть, Кёджуро осторожно убирает с всё ещё влажных щёк прилипшие к ним пряди волос. Какой бы хрупкой эта бабочка не была, она ещё успеет расправить свои крылья и взлететь высоко-высоко. Поверх чёрной формы Шинобу Кочо теперь носит сестринское хаори и снятую с трупа навязчивую улыбку. Ренгоку не всегда попадает в поместье бабочки на лечение, иногда он приходит туда сам или по приглашению. В этот раз заглядывает с поздравлением. Утром ворон уз крикливо сообщает ему о том, что Шинобу Кочо стала новым столпом. Первой на глаза Кёджуро попадается молчаливая Канао, рассматривающая бабочек в саду. Про её привычку подбрасывать монетку для принятия решений Шинобу рассказал ему уже давно. — Канао, добрый вечер. Не подскажешь мне, где леди Кочо? Девочка склоняет голову к плечу, пристально смотрит на ослепительно улыбающегося ей столпа пламени и отточенным движением подбрасывает вверх блестящий медный кружок. Выпадает орёл, и Канао тут же указывает ему рукой в сторону внутреннего сада, расположенного возле комнат Шинобу с противоположной стороны от больничного крыла. — Огромное спасибо! На прощание он треплет немного удивлённую девочку по волосам и уходит в сторону комнат столпа насекомого. Маленькую фигурку в глубине потайного сада, полного цветов и особых лекарственных трав (большинство из которых при должной концентрации способны убить демонов), Ренгоку замечает почти сразу же, как переступает порог её комнат. Сёдзе распахнуты полностью, наполняя комнаты запахом закатного вечера и цветов. Кёджуро невольно старается ступать тише, подходя чуть сбоку. И всё же довольно ощутимый по весу предмет в руках приходится оставить на её рабочем столе. Шинобу танцует. Плавно двигается, мелко переставляя ноги, наклоняется, взмахивает руками, почти полностью скрываясь за разлетающимися рукавами своего цветастого хаори. Ренгоку уменьшает частоту вдохов, чтобы максимально долго скрывать своё присутствие. Тело выдаёт его против собственной воли — ворвавшийся ветер подхватывает густую гриву пламенных волос, развевая её словно флаг. Столп насекомого останавливается на очередном пируэте и смеётся глядя, как Кёджуро пытается усмирить непослушную шевелюру. — — Добрый вечер, Ренгоку-сан, — она лукаво склоняет голову к плечу. В фиолетовых глазах скачут смешинки, — может быть вам предложить заколку? Честное слово, так будет удобнее, — Шинобу ждёт, когда Кёджуро подойдёт ближе и сядет бамбуковый пол, где специально разложены небольшие подушки. Она часто сидит здесь, когда не получается сразу уснуть. Вид ночного сада успокаивает. — Пожалуй, откажусь, — столп пламени занимает безмолвно предложенное ему место, — ты великолепно танцуешь. Не скажу, что удивлён, но точно впечатлён, — Шинобу устраивается рядом с ним — их разделяет лишь небольшой чайный столик с фарфоровой посудой. — А вот я немного удивлена вашим поздним визитом. Что-то случилось? — она спрашивает скорее потому, что того требует вежливость. Если бы действительно что-то случилось, то Кочо узнала бы об этом от ворона уз. — Абсолютно ничего! Просто зашёл поздравить с новым рангом. Там на столе небольшой подарок, — Шинобу не может удержать на месте свои удивлённо приподнявшиеся брови. Даже едва не проливает зеленый чай, который степенно разливала по маленьким пиалам. — Это так мило, Ренгоку-сан, — правила приличия требуют сначала предложить ему чай, но Кёджуро замечает, как Кочо быстро оглядывается через плечо, пытаясь в наступивших сумерках определить стоящий на столе предмет. Ни за что не догадается. Столп пламени принимает крохотную пиалу из её рук — чай в поместье бабочки самый вкусный и насыщенный из всех, что он когда-либо пробовал. У Шинобу есть не только собственные формулы ядов, но и особые чайные сборы, — вы повесили интригу, я не могу не посмотреть, — когда девушка проворно поднимается с татами, Ренгоку отмечает про себя, что, зачарованный танцем Кочо, даже не заметил, что она одета не в привычную форму истребителей, а в лёгкую сиреневую юкату с едва заметными, вышитыми бабочками. О том, что Шинобу подарок нашла, символизирует восхищённый вздох и лёгкое постукивание ногтя по стеклу. Кёджуро приходится напрячь повреждённый слух, чтобы уловить эти тихие звуки. — — Эти золотые рыбки теперь будут у меня ассоциироваться именно с вами, Ренгоку-сан, — когда Кочо вновь возвращается, она аккуратно переставляет переносной столик в сторону и опускается возле левого плеча столпа пламени. По саду уже начинает стелиться вечерний прохладный туман, так и норовящий пробраться под отвороты униформы. Шинобу, сидящая в лёгкой одежде, невольно передёргивает плечами. — В помещении всё же теплее, чем снаружи. Мы можем переместиться, — столп насекомого оглядывается на него так резко, словно бы только сейчас заметила. Тихо смеётся со своей собственной реакции, прикрывая рот широким рукавом хаори, и поясняет: — Соглашусь, немного прохладно, но звуки ночного сада меня успокаивают. Чудесное ощущение. Тем более: разве рядом со столпом пламени можно замёрзнуть? — Ренгоку тоже смеётся в унисон ей, и это его раскатистого голоса вспархивают с кустов пара испуганных ночных мотыльков. Колкость Шинобу никуда не исчезает, строгому контролю эмоций, который как обет девушка приняла после смерти сестры, не поддаётся, часто пробиваясь сквозь намертво приклеенную маску-улыбку, за которую Кёджуро её не в силах винить. Шинобу нравится ему любой. С этим Ренгоку примирился так же давно, как и с её мягко-нежной маскировкой туго скрученного, бушующего комка эмоций, виденного им однажды. Он обнимает её за плечи, укрывая широким краем своего хаори. Кочо льнёт ближе, складывает ладони на коленях. У Кёджуро благодаря стилю дыхания температура тела почти всегда выше нормальной на добрых два-три градуса, а столп насекомого действительно греется. — Конечно рядом со мной невозможно замёрзнуть. Не позволю, — Шинобу снова смеётся и шутливо тычет его пальцем в бок. Ренгоку же наслаждается не садом, а новоизбранным столпом насекомого. От её волос привычно пахнет горьковатой глицинией и ночной фиалкой. Мысли в его голове слишком дерзки, но истребителям привычно брать в расчёт то, что следующего шанса может банально не быть. Кёджуро не любит думать о смерти, но она слишком близка к ним всем, чтобы не помнить о ней. Решиться оказывается не сильно сложнее, чем снести голову демону. Единственное, чего Ренгоку боится — спугнуть. Шинобу не та, кто грубо оттолкнёт; она лишь мягко отстранит и извинится, успокаивающе погладив по руке. Кёджуро склоняет голову вниз, а Кочо от этого маневра наоборот немного вопросительно поднимает свою. Лежащая на её маленьком плече ладонь сжимает хаори чуть крепче, чем до этого. Первое касание губ выходит неловким и пробующим — огромные фиолетовые глаза распахиваются, трепеща пушистыми ресницами. Это взгляд — перебор; Ренгоку приходиться самому закрыть глаза. Когда он наконец отрывается от чужого сладковатого рта, на его губы ложится прохладная тонкая ладонь. — Ренгоку-сан, — Кёджуро открывает глаза, глубоко вдыхая горящими лёгкими отрезвляющую вечернюю прохладу. В затягивающих, почти чёрных в сумерках, омутах нет и капли осуждения. Щёки Шинобу горят, с головой выдавая нарушения её главного правила, — погодите немного, — столп пламени кивает, не отстраняясь, но и не продолжая. Кочо аккуратно высвобождается из-под его руки, садится прямо и тянет Кёджуро за края хаори, заставляя его повернуться корпусом в свою сторону. В её не меркнущей ни на секунду, ласковой улыбке — борьба. Ренгоку бы хотел помочь ей в этом, но Шинобу помощи не примет — это её личное, выстраданное. Он может только ждать, наблюдая, как хмурится и разглаживается высокий лоб. — Шинобу, я могу уйти. Хватка на хаори усиливается, запрещая ему двигаться. Кёджуро вновь послушно замирает. Столп насекомого склоняет голову к плечу, тянется ладонью к его лицу, гладит по скуле, скользит немного в сторону, подхватывая растрёпанную золотисто-рыжую прядь. — Не надо, Ренгоку-сан, — она чуть привстаёт на коленях, оказываясь почти вплотную, — лучше поцелуйте меня ещё раз. Она разрешает больше самой себе, чем ему. Столп пламени сгребает её одной рукой за талию, в этот раз целуя глубже, серьёзнее, чем вышло в первый раз. Шинобу поддаётся, поднимает руки вверх, закидывая на широкие плеч и не отказывая себе в странном удовольствии потянуть Кёджуро за жестковатые пряди волос. Когда он с лёгкостью поднимает её на руки — хаори Кочо уже успевает сползти с её плеч, ворот юкаты сбивается и открывает острые ключицы. На бледной коже проступают несколько красноватых отметин. Этой ночью Шинобу засыпает быстро. В горячих руках Ренгоку ей не снятся привычные кошмары-иллюзии, а утром не захлёстывает болезненная ярость на весь несправедливый мир, в котором не воплотить ирреальные мечты мёртвой Канаэ. Шинобу спокойно, а Кёджуро счастлив, что жив.